Порочные увлечения

Наверное, они просто отвыкли скрываться, слишком расслабились. Цзян Чэну кажется, что в первые недели после возвращения из Облачных Глубин он ни о чем другом не думает — и сам не понимает, как могут выглядеть со стороны их частые отлучки вдвоем, взгляды и прикосновения. А Вэй Усянь уже даже не пытается делать вид, будто ночует в своей комнате. Дни стоят теплые, а возле озера слишком много заросших осокой заводей, где, кажется, никто, кроме них, не бывает. И осторожность постепенно уходит: начав с безобидных объятий, иногда — поцелуев, они переходят к более откровенным прикосновениям, берут все от кажущегося надежным уединения. Вода прячет от любых глаз, если нырнуть с головой и, переплетясь руками и ногами, целоваться, насколько хватит дыхания, держит, замедляя движения, смывает следы после. Цзян Чэн слишком счастлив и почти не задумывается о том, что прятаться вечно не получится, при такой беспечности их рано или поздно обнаружат — и тогда все закончится. По-настоящему понимает только тогда, когда становится слишком поздно. Объятия, даже поцелуи, может, еще удалось бы объяснить иначе, но не это. Лежа на спине с разведенными ногами и чувствуя, как с каждым новым толчком тело становится все легче, расслабленнее, — Цзян Чэн запрокидывает голову и, встретив потрясенный взгляд матери, хочет провалиться под землю от стыда и ужаса. Он непроизвольно сдвигает ноги, сжимая бедра Вэй Усяня коленями, и, заметив, как он напрягся, тот тоже останавливается и поднимает голову. Следующая минута кажется Цзян Чэну самой долгой в его жизни. — Приведите себя в пристойный вид, и оба за мной. — Цзян Чэн ждет взрыва, урагана, но ее голос звучит слишком спокойно и холодно — и это очень плохой знак. От возбуждения все равно уже ничего не осталось, только неприятно пусто внутри и скользко между ног, — будь у них время, искупался бы, но сейчас явно не до того. Одеваются они быстро и молча, пока мать со своими служанками ждет чуть в отдалении, разглядывая спокойную гладь озера, — лишь бы не смотреть на них, Цзян Чэн уверен. Как и в том, что даже если все обойдется, возвращаться к этой заводи ему больше никогда не захочется. Как бы в кошмарах сниться не начала. Мать не говорит с ними всю обратную дорогу до Пристани Лотоса, не оглядывается, точно зная, что никуда они не денутся. Шагая рядом с притихшим Вэй Усянем, Цзян Чэн пытается понять, что их выдало: вряд ли мать просто отправилась гулять так далеко, а выезжать по делам она сегодня не собиралась. Потому что они уходили вдвоем слишком часто или, может, недостаточно застиранные простыни со следами того, чем они занимались каждую ночь? Или кто-то заметил их вдвоем и передал матери? В любом случае, теперь она и сама видела достаточно. От мыслей о таком позоре начинает болеть голова. Сразу за воротами Пристани Лотоса Иньджу покидает их. Цзян Чэн не слышал, чтобы мать что-то ей приказывала, значит, все было решено заранее. Он не знает, чего ожидать: то, что они сделали, мало похоже на обычные шалости, это не решить стоянием на коленях или розгами. Оставшаяся с ними Цзиньчжу закрывает за ними двери главного зала, и мать наконец дает волю своему гневу. — Мало того, что ты отстаешь от него во всем, теперь решил еще и лечь под него? — Кольцо на пальце матери по-прежнему выглядит как обычный металл, но взгляд мечет молнии, голос срывается. Ее слова бьют сильнее, чем если бы она действительно ударила, и Цзян Чэн молча отводит взгляд. — Я тоже под него ложусь, даже чаще, — раздается рядом голос Вэй Усяня, и Цзян Чэн потрясенно вскидывается. Он понимает, зачем тот вмешался, но это не поможет, только сделает хуже. Мать выдыхает, как будто тоже поражаясь его бесстыдству. — И ты считаешь, что это все меняет? — Теперь Вэй Усяню хватает ума промолчать. — Кого это будет волновать, когда слухи о том, что наследник делит ложе с первым учеником, разойдутся дальше? Даже не ложе, готов отдаться под первым же кустом! Кто угодно мог пройти там и увидеть это непотребство. — Мы всегда были осторожны, — тихо говорит Цзян Чэн. — Раньше нас никто не замечал. Неубедительное возражение — особенно после того, где и в каком виде их нашли. — Раньше! — Она всплескивает руками, и даже ее широкие лиловые рукава колышутся как будто сердито. — Глупый мальчишка, ты даже сейчас не понимаешь, как мог опозорить орден? — Ее шаги легкие и почти неслышные, но Цзян Чэну кажется, что звучат они угрожающе. — Это ведь все из-за него? Как и остальные неприятности. — Нет. Это была моя идея с самого начала. — Цзян Чэн возражает, понимая, что сейчас Вэй Усянь снова возьмет все на себя, и отчаянно не желая этого. — И заниматься этим на озере, и наша… связь. Мать презрительно кривит губы — и не верит. — Связь, значит. Нашел с кем. — Она качает головой, и Цзян Чэн ее не понимает: она точно сердится, но кроме этого кажется растерянной и огорченной. Но когда она оглядывается на Вэй Усяня, ее взгляд снова становится цепким. — А ты что скажешь? Будто мало того, что ты мешаешь ему совершенствоваться и подбиваешь на всякие пакости, теперь ты решил его унизить и опозорить? — Я не унижаю Цзян Чэна. — А что, по-твоему, ты делаешь? — Я его люблю. Цзян Чэн чувствует, как перехватывает горло от этого неожиданного признания. О любви они никогда не говорили, — и так понимали оба. Цзян Чэн не ожидал, что, сказанное вслух, оно даже сейчас отзовется такой волной счастья. Он бы хотел услышать эти слова иначе, в другом месте, наедине. Но мать только насмешливо качает головой. — Что ты можешь знать о любви, мелкий паршивец? — Не меньше, чем другие. — Вэй Усянь пожимает плечами, не опускает взгляд, и Цзян Чэн никак не может понять, то ли он относится к происходящему недостаточно серьезно, то ли, наоборот, уже ни на что не надеется. — Вэй Усянь, замолчи! — Цзян Чэн пытается его одернуть, потому что кольцо на пальце матери начинает искрить, сейчас явно не время с ней спорить. — Думаешь, он тебя послушается? Он всегда делал то, что хотел, и продолжит это делать, несмотря ни на что. Будь моя воля, с сегодняшнего дня его бы здесь не было. В повисшей тишине сложно пропустить глухой стук открывшейся и снова захлопнувшейся двери. Вернувшаяся Иньджу занимает привычное место позади матери рядом со своей сестрой. Они обе всегда при ней, кажется, знают все, что знает она. Сколько же всего людей в Пристани Лотоса уже посвящены в их тайну? Цзян Чэн старательно ищет слова, которые смогли бы хоть как-то исправить их положение, но не находит. Он не знает, что будет делать мать: привычной вспышки гнева так и не разразилось, но и лучше не стало. Но, по крайней мере, похоже, отсылать Вэй Усяня она не собирается, и от этого немного легче. Любое наказание не так страшно, как невозможность видеться. — Кажется, ты забыл свое место в этом доме. Я напомню. — На Цзян Чэна мать больше не смотрит, словно к нему это не относится. И это странно. — Все готово? — Да, госпожа. — Позвони в колокол, пусть собираются к Храму Предков. Колокол и площадь возле Храма Предков могут означать только публичное наказание. Цзян Чэн догадывается сразу, но все еще не понимает. Она же сама не хотела, чтобы об этом узнали, тогда зачем? — Матушка…Что вы собираетесь делать? — Наказать возомнившего о себе лишнего слугу так, как он того заслуживает. Цзян Чэн не верит своим ушам. Звон колокола, разносящийся по Пристани Лотоса, стучит у него в голове. — Почему только его? Я же виноват не меньше. — А ты, значит, хочешь получить такое же наказание? Может, еще и собираешься занять его место? — Не хочу. Но согласен, если понадобится. — Цзян Чэн не помнит, чтобы раньше он спорил с матерью. Она хмурится, поджимает губы, глядя на него удивленно. — А теперь представь, что подумают, увидев будущего главу ордена под плетью. Она отворачивается, собираясь уйти, и Цзян Чэн не знает, как ее удержать. — Матушка, не надо! — собственный голос звучит отчаянно, он хватается за ее рукав, едва сдерживается, чтобы не упасть перед ней на колени, умоляя передумать. — Веди себя достойно. Хотя бы сейчас. Отец наверняка бы этого не допустил. Возможно, даже сестра смогла бы смягчить ее гнев, но она снова уехала в Мэйшань. Кажется, после того, как расторглась ее помолвка с Цзинь Цзысюанем, бабушка всерьез увлеклась идеей подыскать ей нового жениха. Звон колокола призывает обитателей Пристани Лотоса. Наказание публичное и позорное — так могли наказать разве что слуг, провинившихся достаточно серьезно, чтобы нескольких дюжин розог или палок сочли недостаточным. За все время Цзян Чэн видел такое только один раз, в детстве, тайком пробравшись к окну, из которого была видна площадь, куда его не взяли. Это неправильно и несправедливо, так не должно быть. Но мать его больше не слушает, выходит из зала, точно зная, что они пойдут следом. Вэй Усянь кладет ладонь поверх его руки и качает головой, и он умолкает. Они снова идут за ней, и с каждым шагом Цзян Чэн чувствует, как слабеют ноги и все внутри холодеет, словно это его собираются пороть на площади. Люди уже начинают стекаться: слуги и повара, заклинатели и ученики из тех, кто не ушел купаться на озеро. Их не будет много: не то событие, ради которого бросают серьезные дела, — они переговариваются, бросают удивленные взгляды на возвышение с подготовленной деревянной скамьей для наказаний. Не важно, сколько их придет, Цзян Чэну уже кажется, словно он выставлен напоказ со всеми своими чувствами. Он невольно дергается, когда мать оборачивается к ним. На него она больше не смотрит, только на Вэй Усяня. — Раздевайся. — Руки сжимаются в кулаки, он медлит, и она добавляет язвительно: — Раньше ты творил бесстыдства и тебя ничто не смущало, в чем же дело теперь? На секунду Цзян Чэну кажется, что Вэй Усянь откажется подчиниться, несмотря на то, что это ничего не изменит, разве что разозлит мать еще больше. Но он начинает развязывать пояс. Покорность тоже не поможет, слишком уж мать рассержена на них обоих. Но отвечать за это все равно будет один Вэй Усянь. Цзян Чэн много раз видел, как он раздевается. Когда-то давно, в детстве, даже не обращал внимания, тоже торопясь скинуть одежду и побыстрее нырнуть в прохладную воду, потом, гораздо позже — разглядывал украдкой, а уже после того, как признался ему, смотрел жадно, не отрываясь, когда тот раздевался специально для него. Сейчас от его спокойных движений в животе смерзается ледяной ком, становится все страшнее. Вэй Усянь снимает верхние одеяния, сворачивает и кладет на плиты неподалеку, оставляет рядом сапоги. — Штаны тоже. Он вздрагивает, и Цзян Чэн понимает, насколько притворным было все его спокойствие до этого. Кажется, он ожидал, что бить будут только по спине. Он просто не видел наказания тех слуг, это было слишком давно, до его появления в Пристани Лотоса. Цзян Чэну плохо от того, что он не может ничего сделать, гораздо хуже, чем было в Облачных Глубинах — тогда, в чужом ордене, это действительно не казалось таким позорным, да и повод был несерьезным. Дождавшись, пока он останется в одной рубахе и ляжет на скамью, Иньджу и Цзиньчжу привязывают его за щиколотки и запястья широкими кожаными лентами, задирают рубаху почти до шеи и отходят. То, что мать собирается пороть его сама, Цзян Чэн понял с самого начала. И еще до того, как она распускает петли Цзыдяня, знает, что она не возьмет плеть, которую обычно использовали для наказания, — это было бы слишком не похоже на нее. Толпа пришедших на площадь затихает, почти не слышно привычного в таких случаях шума, комментариев: Вэй Усяня в Пристани Лотоса любят, никто не желает ему зла всерьез. Тем более что причин наказания им не сообщили: вряд ли мать допустит, чтобы кто-то узнал правду. На бедрах и ягодицах Вэй Усяня все еще видны почти сошедшие следы розог — такие же, как у него самого, — и на секунду она непонимающе хмурится. Значит, об этом ей тоже не было известно. Но, конечно, на ее намерения это никак не влияет: Цзыдянь взвивается фиолетовой молнией, резко опускается на оголенную спину. Цзян Чэн стискивает зубы, тяжело сглатывает, когда второй удар приходится по ягодицам. С места, где он стоит, хорошо видно, как быстро наливаются краснотой оставленные рубцы. Он знает, на что способен Цзыдянь, но сейчас мать бьет в десятки раз слабее от его полной силы, и он не серьезнее обычной плети. Но и так наверняка больно. И еще хуже — стыдно. Цзян Чэн помнит по прошлому разу, когда их сек отец, как Вэй Усянь ерзал и зажимался, но сейчас он молчит и не шевелится, только слегка напрягаются перед каждым ударом плечи. От его неподвижности и тишины, наполненной только свистом и потрескиванием Цзыдяня, становится страшно, и, сам не зная, что собирается делать, Цзян Чэн делает короткий шаг вперед. Следующий ему не дают сделать, удерживая на месте, удивительно крепкие и сильные для женщин руки. — Не надо, молодой господин. — Госпожа Юй знает, что делает, она не причинит ему непоправимого вреда. Непоправимого — наверное. Это не дисциплинарный кнут, раны от Цзыдяня, нанесенные без намерения убить или покалечить, достаточно скоро заживут, не оставив следа. Но то унижение, который он испытал, наверняка останется с ним надолго. Цзян Чэн знает, как Вэй Усянь переживал даже из-за меньшего: закрытая комната, только они с отцом. Не перед всей Пристанью Лотоса, когда каждый волен додумать то, что хочет. Теперь ему кажется, что все вокруг догадываются о причинах такого наказания, будут еще долго обсуждать после. И он все-таки вырывается, не думая, делает еще несколько шагов вперед, но замирает, встретив тяжелый взгляд матери. — Оставайся там, где стоишь, если не хочешь, чтобы он получил еще больше. Цзян Чэн верит ей. Ее слова удерживают надежнее, чем руки ее служанок. Ему остается только смотреть, как с каждым широким замахом материнской руки на гладкой коже появляются все новые красные полосы, перечеркивая предыдущие. Конец кнута чуть захлестывает со спины по ребрам, оставляя быстро набухающую кровью ссадину, и по телу Вэй Усяня пробегает короткая судорога, пальцы сжимают край скамьи до побелевших костяшек. Это слишком похоже на то, как он реагировал на его удары, и Цзян Чэн чувствует, как у него встает. Возможно, виновато то, что их прервали, оставшаяся неудовлетворенность, на время приглушенная стыдом и страхом. Но не только. Ему не нравится происходящее, он не хочет, чтобы с Вэй Усянем поступали так, но, видимо, тело уже слишком привыкло именно так отвечать на его боль, и пересилить себя сложно. Можно зажмуриться и не видеть, но это было бы трусостью, поэтому Цзян Чэн смотрит, продолжая чувствовать горячую тяжесть в паху, все более ощутимую скользкую пустоту внутри. Он старается дышать реже, успокоить неуместное, позорное возбуждение, но оно только становится сильнее. Длинные свежие рубцы на загорелой спине и белой заднице, где они кажутся еще ярче, связанные руки, напряженно застывшее в своей боли тело, — Цзян Чэн все лучше понимает, что и сам хочет делать с ним такое, просто не перед людьми, и чтобы Вэй Усяню тоже нравилось. Теперь этого никогда не будет — вряд ли он согласится. Сложно получать удовольствие от того, что уже когда-то было сделано, чтобы опозорить, Цзян Чэн уверен, что сам бы он не смог. До сих пор ударов даже меньше, чем обычно наносит ему Цзян Чэн, но они сильнее, кнут оставляет более заметные следы, чем розги, полосует все тело. Так, что потом будет не сесть и не лечь, одежда, задевая подживающие рубцы, будет постоянно напоминать о произошедшем. Как и чужие заинтересованные взгляды. Наказание, мучительное для них обоих, Цзян Чэну кажется, будто оно длится бесконечно. Вэй Усянь дрожит уже почти непрерывно, дрожь не унимается даже между ударами, становится заметнее — скорее всего, он просто не может ее сдержать. Из-под рассыпавшихся волос доносится едва слышный сдавленный стон, и Цзян Чэн сжимает кулаки, так что ногти вдавливаются в ладонь, понимая, что если он сейчас метнется вперед, пытаясь закрыть его собой, мать исполнит обещание, и все станет только хуже, но что еще немного — и он не сможет поступить иначе. Он чувствует, что Вэй Усянь уже на пределе: слишком хорошо успел изучить реакции его тела, чтобы не замечать. Но и мать замечает, и фиолетовая молния в ее руках снова сворачивается в кольцо. Цзян Чэн не знает, сколько было ударов, не считал, но спина и ягодицы исчерчены рубцами, кровь из тех, что поглубже, стекает на скамью. По приказу матери Иньджу и Цзиньчжу отвязывают Вэй Усяня, и несколько долгих мгновений Цзян Чэн боится, что он не встанет. Но он тяжело поднимается, одергивает рубаху, скрывая избитое тело. Получив разрешение, он натягивает нижние штаны, двигаясь медленно и неловко. Он очень бледный, и Цзян Чэн боится даже представить, как он себя сейчас чувствует. — Теперь ты понял? — спрашивает мать у Вэй Усяня. Ее ярость утихла, и она выглядит хмурой и усталой, словно это наказание далось тяжело и ей тоже, не принесло чувства удовлетворения. Вряд ли, Цзян Чэн тоже не понимает, чего мать этим хотела добиться. — Да, — тихо отвечает Вэй Усянь, больше не спорит и старается на нее не смотреть. — Иди в Храм Предков, стой там на коленях и думай, пока не вернется глава ордена. Пусть он решает, что с тобой делать дальше. — Она говорит достаточно громко, чтобы ее голос было слышно и на площади, и люди перешептываются, строят догадки о том, что произошло. Цзян Чэн чувствует, как лицо заливает краска — от стыда и неожиданной злости на мать за то, что сделала это с ними. Когда она оглядывается на него, Цзян Чэн невольно вздрагивает, будто она могла догадаться о его мыслях: — А если увижу там тебя, он получит еще столько же. Только теперь Цзян Чэн замечает, как напряженно и неподвижно стоял все это время — так, что затекли ноги и устали плечи, — не помнит, в какой момент ушло то предательское возбуждение. Ему хочется спрятаться от взглядов тех, кто проходит мимо, но он остается возле Храма Предков — не заходит, конечно, вряд ли мать шутила, просто держится неподалеку, иногда с достаточного расстояния заглядывает внутрь через раздвинутые двери, чтобы проверить, как там Вэй Усянь. Обычно, когда его оставляли отбывать наказание в Храме, он всегда находил, чем себя развлечь: Цзян Чэн часто заставал его занятым какой-нибудь ерундой, мать, возвращаясь, чтобы отпустить его, иногда тоже, и тогда ругалась и оставляла стоять дальше. Цзян Чэна это даже веселило. Теперь же, сколько ни заглядывает, он видит напряженно-прямую спину и пятна крови, просочившейся сквозь ткань нижней рубахи. И Цзян Чэн снова отходит к возвышению и садится на ступени. Скамью уже унесли, но он и без того все помнит. Солнце светит ярко, и рядом с храмом никого нет: все либо заняты своими делами, либо ушли к озеру с его прохладной даже в жару водой. Они с Вэй Усянем тоже собирались остаться у заводи подольше… Сейчас Цзян Чэн жалеет, что они вообще туда пошли. Он уверен, что отец вернется не раньше обеда, поэтому когда старый слуга-привратник проходит через площадь, даже не задумывается, куда он, спохватывается, только когда тот приближается к порогу Храма, и тогда подбегает к нему. — Глава Цзян вернулся. Как узнал, велел отпустить молодого господина Вэя. — Не сказал нам прийти к нему? — Нет, молодой господин. Только проводить его в комнату, если понадобится помощь. Цзян Чэну кажется, что взгляд старика сочувствующий и немного растерянный. Скорее всего, он тоже был в толпе на площади. Относился он к ним всегда хорошо, пропускал, даже когда возвращались с ночных вылазок, — потакая их юности, как он говорил, но Цзян Чэн подозревал, что его, как и многих, уболтал Вэй Усянь. — Я сам провожу. — Цзян Чэн отсылает старика и заходит в храм, опускаясь на колени рядом с Вэй Усянем. — Все-таки решил нарушить приказ госпожи Юй? — спрашивает он тихо и усмехается. Искусанные во время наказания губы запеклись коркой, голос звучит хрипло, и Цзян Чэн понимает: он наверняка хочет пить, надо было принести воды. Даже об этом не подумал. — Дурак, что ли? Тогда бы тебе снова досталось. — А Цзян Чэн надеется, что им обоим больше никогда не придется проходить через такое. — Отец вернулся и отменил приказ. Пойдем. — Цзян Чэн подныривает ему под локоть, чтобы поднять. На секунду Вэй Усянь виснет на нем, но встав, идет достаточно легко, почти не опираясь, и Цзян Чэну становится спокойнее за него. За дверями Храма Предков никого нет, и это тоже удачно. — Подожди. — Что? — Одеться хочу. — Сложенные вещи лежат там же, где он их оставил, и Цзян Чэн понимает, что об этом тоже забыл. — А, конечно. Вэй Усянь натягивает верхние одежды, стараясь лишний раз не тревожить спину, и Цзян Чэн отводит глаза, заметив, как он морщится, наклонившись за сапогами. Но когда он заканчивает с одеждой, снова подхватывает его под локоть. — Я могу идти сам, все не так плохо. Цзян Чэн ему верит, но все-таки не отпускает. Они проходят через двор и по коридору, и только потом Цзян Чэн понимает, что по привычке ведет его к себе и тогда поворачивает назад. Они не разговаривают по пути: после того, что было сегодня, Цзян Чэн остерегается говорить о чем бы то ни было, связанном с ними, там, где их могут услышать. Но, войдя в комнату и закрыв за ними дверь, он все равно не знает, что сказать. Отец вернулся, судя по тому, что отправил в Храм Предков привратника, — узнал сразу и не раздумывал о том, чтобы отменить наказание матери. Цзян Чэн надеется, что это хороший знак. Он наверняка еще захочет поговорить с ними, но раз пока не позвал, надо просто ждать. И все-таки Цзян Чэн боится того, что он может им сказать. Так и не подобрав слов, Цзян Чэн собирается хотя бы обнять Вэй Усяня, но вспомнив, что не стоит, просто сжимает его ладонь, прежде чем отпустить. — Раздевайся и ложись, — говорит он. — Надо обработать спину. Цзян Чэн уверен, что за водой придется идти, но таз для умывания полон — то ли принесли сейчас, то ли наполняли каждое утро, наверняка замечая, что в комнате снова никто не ночевал. В кувшине тоже находится немного воды, и Цзян Чэн относит ее Вэй Усяню. Он уже успел снять верхнюю одежду и с благодарностью принимает, и Цзян Чэн, не отрываясь, смотрит на размеренно вздрагивающий кадык, пока он пьет. Но когда, вернув ему кувшин, Вэй Усянь тянется к нижней рубахе, Цзян Чэн его удерживает: ткань присохла к рубцам, и он не хочет, чтобы тот отрывал ее так. — Подожди немного, — говорит он и, снова сходив за водой, осторожно отмачивает ткань, снимает сам. Но когда собирается помочь с сапогами, Вэй Усянь вдруг усмехается. — Обычно ты не настолько заботливый. Смотри, привыкну. — Дурак. Сам как будто бы не был таким. — Кажется, сейчас самое подходящее время обсудить, что они скажут отцу, поговорить о словах Вэй Усяня, сказанных матери, о том, что им вообще теперь делать. Но Цзян Чэн молчит. — Был бы, конечно. — Вэй Усянь вздыхает, прижимая носком задник, стягивает обувь, не наклоняясь. — Тогда ложись уже, я сейчас. По пути до кровати он успевает развязать штаны, про которые Цзян Чэн забыл, все-таки отдирает их от тела и позволяет им упасть на пол, перешагивая. Он ложится почти так же, как совсем недавно лежал на скамье, только руки кладет под голову, и Цзян Чэну на секунду снова вспоминается свист кнута и звук, с которым он впивался в плоть. Он вздрагивает и осторожно выдыхает. В любом случае, теперь уже все позади. Он берет таз для умывания, находит тряпицу, которой можно обтереть кровь, и возвращается к кровати, садится на самый край. Но, прежде чем заняться делом, наклоняется голову и касается губами исчерченной рубцами спины. — Прости. — За что? Ты ни в чем не виноват. — Сам знаешь. — Цзян Чэн опускает тряпицу в воду, чуть выжимает и мягко касается рубца, начинающегося у плеча и наискосок уходящего вниз. — Я не хотел, чтобы за все наказали тебя одного. Не думал, что так получится. Вэй Усянь тихо вздыхает, и Цзян Чэн невольно отводит руку, подумав, что сделал ему больно. Но, кажется, дело не в этом. — Что бы изменилось, если бы тебе тоже досталось? Пусть уж так. И Цзян Чэн продолжает: осторожно промокает там, где содрана кожа, тщательно стирает засохшую кровь около, двигаясь от плеч ниже, а когда ополаскивает в тазу тряпицу, вода вокруг нее ненадолго чуть розовеет. — Мать не должна была этого делать. Лопатки коротко приподнимаются, когда Вэй Усянь пожимает плечами. — Могло быть и хуже. Все еще может: они пока не знают, что скажет отец. Большинство ссадин вовсе не такие глубокие, как казалось из-за крови, и Цзян Чэн чувствует облегчение. Ему хочется касаться их губами и языком — не любовная ласка, скорее извинение. Вэй Усянь молчит, не дурачится, как обычно, изображая, что ему хуже, чем на самом деле, — значит, действительно нехорошо. Поясницу кнут почти не тронул. Цзян Чэн проводит по единственному длинному следу тряпицей и успокаивающе кладет ладонь рядом, сдвигаясь ниже. На ягодицах рубцов меньше, но все равно не сядешь в первые дни. И трогать их уже сложнее — снова вспоминаются собственные желания, которые теперь кажутся недостойными. Цзян Чэн и сам понимает, что следы кнута здесь промокает дольше, иногда, не удержавшись, надавливает сильнее — и тогда Вэй Усянь чуть напрягается под его рукой, а капли воды скатываются на постель. Он молчит, только вздыхает, когда тряпица и пальцы Цзян Чэна почти случайно проходятся между ягодиц. — Это совсем не было похоже на то, чем занимаемся мы с тобой, — говорит он вдруг, и рука Цзян Чэна дергается по-настоящему. — Больнее? Слишком унизительно? — спрашивает он осторожно, боясь, что его выдаст участившееся дыхание. — И это тоже. Цзян Чэн хочет сказать, что был бы осторожнее и никогда бы не сделал с ним того, чего он не хочет. Но только повторяет: — Мать не должна была этого делать. Он торопливо заканчивает с оставшимися рубцами и бросает тряпицу в таз. — Сейчас, немного обсохнет, и намажу. Пока ждет, он все-таки не удерживается, касается языком ссадины на лопатке, проводит по всей ее длине. Рубцов слишком много, чтобы вылизать каждый, поэтому он просто пробует те, которые поближе. Вкус крови ощущается отчетливо даже сейчас. Вэй Усянь под ним чуть ерзает, и Цзян Чэн поднимает голову. — Неприятно? — Нет, хорошо. — Голос Вэй Усяня звучит расслабленно, сонно. Его кожа кажется горячей, когда Цзян Чэн касается ее пальцами, как бы не начался жар. — То, что ты сказал матери… — Что мы меняемся? — Плечо под его рукой подрагивает от смеха, и Цзян Чэну привычно хочется его стукнуть за то, что болтает ерунду, — но как, если он и так уже весь побитый. — Нет! О чем ты вообще думал, когда говорил такое! Я чуть со стыда не сгорел. — Так ведь правда же. — Про то, что ты меня любишь. — Это тоже правда. Я думал, ты знаешь. — Знаю, — говорит он и на всякий случай уточняет: — А ты знаешь, что я тебя тоже? — Конечно. Хочется лечь рядом с ним, обнять и ни о чем не думать. — Но лучше бы ты это сказал в более подходящий момент! Вэй Усянь снова тихо смеется, и Цзян Чэн рад, что он может реагировать так, даже после того, что произошло. Теперь ему тоже легче. Он снова наклоняется, ненадолго прижимается к его затылку носом, щекоча дыханием, а потом все-таки идет за мазью. Ее много, Цзян Чэн совсем недавно пополнял запасы — просто не думал, что понадобится так скоро. Рубцы под пальцами неровные и горячие, и он касается их бережно, старается не пропустить ни одного. Это долго, Вэй Усянь успевает задремать, не просыпается, даже когда, закончив, Цзян Чэн поднимается с кровати, вглядывается в его лицо, а потом садится на пол рядом. Ему стоило бы ждать в своей комнате, но какая разница: мать в любом случае уже все рассказала отцу, а найти его и здесь не сложно. Тело кажется уставшим сильнее, чем после любых тренировок, голова гудит, и он ненадолго закрывает глаза, чтобы не слепил проникающий в окно яркий вечерний свет. Наверное, он тоже засыпает, — потому что когда он открывает глаза в следующий раз, на улице уже почти темно, а рядом стоит один из слуг, обычно незаметно снующих по дому. Возможно, от его шагов и проснулся. — Молодой господин, глава Цзян зовет вас. Цзян Чэн оглядывается на Вэй Усяня: тот спит в той же позе, как уснул, хотя обычно ворочается, но кажется спокойным. — Его тоже? — спрашивает Цзян Чэн и только потом замечает, что оба они непроизвольно говорят шепотом. — Нет, только вас. Цзян Чэн кивает: возможно, оно и к лучшему. Передав приглашение, слуга уходит сразу, и Цзян Чэну снова кажется, что все, что тот увидел в комнате, теперь будет обсуждаться и додумываться. Он снова оглядывается на Вэй Усяня и выходит: чем скорее разберется с этим, тем лучше. Кабинет отца находится в другой стороне от их комнат, и Цзян Чэн чувствует, как с каждым шагом тает его решимость. Он редко бывал здесь в детстве; после того, как отец начал учить его вести дела ордена, бывает чаще — но никогда он так не волновался, не тянул время, стоя под дверью. Цзян Чэн ненадолго закрывает глаза, пытаясь успокоиться, а потом все-таки заходит. — Отец, вы меня звали? — Да. — Цзян Чэну кажется, что это чуть ли не впервые, когда он смотрит на него с интересом, как будто Цзян Чэн удивил его, сделал такое, чего он не ожидал. — Твоя мать рассказала мне о том, что сегодня произошло. — Вряд ли она сдерживалась в выражениях, говоря о том, что увидела. Скорее всего, они опять ссорились — они всегда ссорятся. Рассказала ли она обо всем? — Это началось в Гусу? — Нет. Гораздо раньше. — Цзян Чэн не говорит о наказании, после которого все случилось впервые, но снова вспоминает тот зал, холод полированной поверхности стола под животом и настороженное ожидание свиста розги и удара. — Хочешь что-нибудь сказать? Все так же не глядя на него, Цзян Чэн отрицательно качает головой, но потом все-таки говорит: — Не отсылайте Вэй Усяня. — А ты сможешь обещать, что в дальнейшем ваши отношения ограничатся дружескими? Цзян Чэн чувствует, как от этих слов сжимается горло, он медлит с ответом: видеть Вэй Усяня рядом, без возможности коснуться, обнять, все-таки лучше, чем не видеть вовсе, но он совсем не уверен, что намного. Он все еще не знает, что ответить и какие последствия будут у его выбора, когда отец снова начинает говорить: — Конечно, я не буду отсылать Вэй Ина. И не буду запрещать — это ведь, я так понимаю, все равно бесполезно? — От его слов, которые совсем не ожидал услышать, Цзян Чэн чувствует себя почти счастливым, кивает гораздо увереннее, все-таки поднимает взгляд — и видит, что отец едва заметно улыбается. — Такое иногда случается в вашем возрасте. Потом проходит. Цзян Чэн замирает, внутри все холодеет. Он не хочет, чтобы его любовь к Вэй Усяню прошла. И еще страшнее от мысли, что разлюбить его может Вэй Усянь. Раньше он не думал о такой возможности. Наверное, он молчит слишком долго, но отец и не ждет от него никакого ответа. — И все-таки я попрошу тебя пообещать мне кое-что: когда придет время, ты заведешь семью и оставишь наследника — несмотря на то, как в дальнейшем сложатся твои отношения с Вэй Ином или каким-нибудь другим мужчиной. Цзян Чэн чувствует что краснеет. Он никогда не считал себя обрезанным рукавом из-за отношений с Вэй Усянем: с ним это казалось чем-то естественным, правильным, его никогда не тянуло к кому-либо еще. Кажется, родители поняли их близость иначе. О женитьбе Цзян Чэн тоже не думал: слишком отдаленным событием это казалось раньше, слишком просто было не вспоминать об этом теперь. Хочется снова промолчать, но на этот раз отец явно ждет его ответа, и Цзян Чэн не уверен, что он примет отказ. Решив, что с этим можно будет что-то придумать потом, когда придет время — когда-нибудь, Цзян Чэн очень надеется, что совсем нескоро, — он кивает. — Обещаю. — Хорошо. — Кажется, отца это успокаивает: разглаживается хмурая морщинка между бровей, уходит напряжение. — И все-таки, будьте осторожнее, постарайтесь, чтобы вас не замечали. На это Цзян Чэн соглашается гораздо охотнее. — Мать сказала… — Твоя мать была слишком расстроена тем, что увидела. Не думаю, что она будет напоминать об этом, если вы не дадите ей повод. — Он морщится, как от головной боли, и Цзян Чэну кажется, что обещание жениться было требованием матери, условием, при котором она согласна была закрыть глаза на то, что происходит. Значит, ответ тем более был единственно правильным. — Мне жаль, что так получилось с Вэй Ином, юношеская влюбленность — недостаточно серьезный проступок, чтобы наказывать за него. — Он спит, — говорит Цзян Чэн невпопад. — Я поговорю с ним завтра. А пока отдыхайте — и ты, и он. Теперь точно стоит что-то сказать, и Цзян Чэн склоняет голову в вежливом поклоне, говорит негромко: — Спасибо. Отец отпускает его, и только теперь Цзян Чэн по-настоящему верит, что обошлось — по крайней мере, закончилось гораздо лучше, чем он ожидал. — А-Чэн, — неожиданно мягко зовет его отец, когда он уже стоит у самой двери, дожидается, когда он снова повернется к нему, и только потом продолжает: — я буду надеяться, что это пройдет. Для вас обоих так будет лучше. Цзян Чэн ничего не отвечает: спорить с отцом было бы верхом непочтительности. Но для себя он уверен: не пройдет. Он заходит в свою непривычно пустую комнату, запирает дверь, блокируя ее талисманом: отец и мать все равно смогут войти, а вот слуги нет. Ворошит постель, делая вид, что спал здесь, на случай, если не успеет вернуться достаточно рано. А потом, убедившись, что во дворе никого нет, выбирается через окно и идет к Вэй Усяню.