Порочные увлечения

— Я хочу снова заниматься тем, что мы делали раньше, — говорит Цзян Чэн, глядя внимательно и серьезно. Он сжимает руки в кулаки и стоит слишком прямо, и уже по этому видно, как он волнуется. — Если тебе это не будет неприятно. С тех пор, как Вэй Усяня наказали за их связь, Цзян Чэн не предлагал, как будто даже наоборот избегал, отговариваясь какой-нибудь ерундой и откладывая, и, видя его нежелание, Вэй Усянь отстал от него, решив, что Цзян Чэн разберется сам, а там посмотрят, как будет. Значит, теперь он передумал. Вэй Усянь чувствует, как сердце начинает биться быстрее. Если бы он еще не хмурился, не выглядел таким решительным, будто на нечисть с голыми руками прет. — А я уже было подумал, тебе разонравилось, и теперь ты согласен только скучно любиться в темноте под одеялом. — Вэй Усянь качает головой и, не удержавшись, смеется, когда Цзян Чэн удивленно таращится на него. — Что? — Ну хорошо, не скучно и не всегда под одеялом. — Да я ради тебя сдерживался! — Теперь он кажется скорее возмущенным, но в любом случае не таким серьезным, а значит — цель достигнута. — А с чего взял, что мне это нужно? — Вэй Усянь пытается поймать его за рукав, но Цзян Чэн успевает увернуться. Так что он садится на кровать, выжидая, когда тот подойдет сам. Вспоминается, как, ненадолго выныривая из беспокойного лихорадочного сна, видел, что Цзян Чэн дремлет, сидя рядом с кроватью; как потом, заметив, что он тоже не спит, затащил его к себе, и он устроился рядом, на самом краю, чтобы случайно не задеть. А проснувшись непривычно рано утром, они продолжили то, что им не дали закончить у заводи — и Цзян Чэн бережно придерживал его за талию, не давал насаживаться слишком резко, чтобы не потревожил стянувшие кожу рубцы. Цзян Чэн тогда был заботливым и ласковым. Вэй Усяню нравилось, но хотелось, чтобы он уже перестал обращаться с ним, как с фарфоровой вазой. Его привычной резкости иногда очень не хватало. Вэй Усянь так и не узнал, о чем они говорили с дядей Цзяном: Цзян Чэн не рассказывает. Но обеспокоенным этим не кажется, а значит, наверное, все в порядке. Ему самому дядя Цзян только сказал беречь Цзян Чэна и быть осторожнее. Но Цзян Чэна он и так бережет, а про осторожность оба уже поняли даже слишком хорошо. — Не знаю. — Цзян Чэн хмуро садится рядом, переплетает пальцы сложенных на коленях рук. — Просто подумал. Произошедшее тогда на площади было ужасно унизительно. Больно и стыдно от того, что другие на это смотрят, страшно, что и правда отошлют, не позволят больше видеться. Но оно прошло и почти забылось, пусть и гораздо позже, чем затянулись оставленные кнутом следы. Госпожа Юй косилась иногда на них с Цзян Чэном, словно ожидала какого-то подвоха, но тоже больше не говорила об этом. Первое время после наказания даже наоборот не отправляла стоять на коленях в Храме Предков, не пыталась огреть Цзыдянем, не кричала. Будь это кто-то другой, Вэй Усянь решил бы, что она чувствует себя виноватой: слишком похоже на Цзян Чэна, тот тоже, когда считал, что был не прав, пытался загладить вину действиями, но не словами. В любом случае, госпожа Юй уже тоже об этом забыла и снова принялась за старое. Кажется, помнил только Цзян Чэн. — Вот и не думай больше. — Он треплет погрустневшему Цзян Чэну волосы, и тот вскакивает с кровати, снова оказываясь на безопасном расстоянии. — За прутьями сходить мне или сам? — Хорошо, что уже вечер, целый день ожидания он бы не вытерпел, а так можно сразу. — Я схожу. А потом ты меня высечешь. Вэй Усяню кажется, что вся кровь разом приливает к щекам и к члену. Так откровенно Цзян Чэн этого еще не предлагал, и неожиданно ему нравится, когда он говорит о своих желаниях. — Если хочешь, ты можешь меня. — Давно было понятно: пороть ему интереснее, чем ложиться под розги. Но он качает головой: — Нет, сначала я. Жди здесь. Цзян Чэн смотрит с подозрением, как будто ожидает, что он исчезнет из комнаты, стоит только выйдет за порог, и это забавно. Вэй Усянь показывает ему язык. И снова смеется, когда Цзян Чэн в ответ закатывает глаза. Последние пару раз они ходили к иве вместе, и теперь кажется, что времени проходит слишком много. Вэй Усянь невольно прислушивается к каждому шороху; чтобы занять себя хоть чем-то, перебирает припасенные для таких случаев талисманы — заглушить звук, запереть двери и окна, отвлечь внимание проходящих мимо людей, чтобы точно никто не застал врасплох. Даже успевает наклеить нужные на окна, а потом вертит в руках оставшиеся, ожидая, когда вернется Цзян Чэн. И все равно едва не подскакивает, когда тот заходит в комнату. — Держи, — говорит Цзян Чэн, вытряхивая ветки из мешочка перед ним на кровать. А сам забирает у него из рук талисманы, идет запечатывать дверь. Теперь они чаще остаются у Вэй Усяня: Цзян Чэну проще вернуться утром в свою комнату — с запертой изнутри дверью и чуть приоткрытым окном, чтобы пробраться незаметно, — чем вытолкать Вэй Усяня в такую рань из собственной постели. Кажется, скоро протопчет под окнами отчетливую тропинку, надо бы сказать ему, что уже видно. — И даже не поможешь? — спрашивает Вэй Усянь, когда, закончив с дверью, Цзян Чэн просто складывает руки на груди и смотрит, пока он возится с листьями. Тот качает головой и усмехается, но сразу начинает раздеваться, и против такого расклада Вэй Усянь совсем не возражает. Цзян Чэн распускает пояс, снимает верхнюю одежду — и Вэй Усянь засматривается, то и дело отвлекается, наверняка оставляя розги неровными от черешков. Он не успевает закончить и половины к тому моменту, как Цзян Чэн остается босиком и в исподнем. И может только жадно смотреть, как тот сдвигает оставшиеся ветки на край кровати, опускается на колени, сам выбирая позу, забирается руками под подол рубахи, собираясь спустить штаны. — Сними все… Так будет лучше, — просит Вэй Усянь, и он послушно поднимается на ноги и раздевается полностью. Вэй Усянь не помнит, как заканчивает с последними прутьями, но, оглядывая результат, решает, что выглядят они не так плохо, как ему думалось. Внутри все зудит от нетерпения и предвкушения, когда он касается розгой белых гладких ягодиц, поглаживает. Судя по тому, как они поджимаются, покрываясь мурашками, Цзян Чэн тоже ждет. Кажется, они оба волнуются не меньше, чем в первый раз. — Скажи, что мне делать? — спрашивает Вэй Усянь. И так понятно, но ему хочется, чтобы Цзян Чэн произнес это сам. — Ты готов? — Да, начинай. — Голос звучит отчетливо, чуть нетерпеливо, и Вэй Усянь ненадолго перехватывает прут в левую, отирает влажную ладонь об одежду, а потом замахивается и бьет — и снова, как в первый раз, оставляет совсем слабый след на коже. Но тут же исправляется. — Сильнее, — все равно требует Цзян Чэн. Ожидаемо. Следующие несколько ударов получаются хорошими, Вэй Усянь видит по тому, как на секунду бледнеют и тут же наливаются краснотой остающиеся после них тонкие длинные полосы, как вздрагивает в ответ Цзян Чэн, — но ему все равно мало. — Слабо, еще сильнее! — Он не успокоится, пока не получит того, что хочет. Вэй Усянь задерживает дыхание, замахивается и с силой опускает прут на поджавшиеся ягодицы. Новый рубец тревожно и ярко перечеркивает предыдущие, Цзян Чэн напрягается и сразу расслабленно обмякает, стонет так хорошо, что у Вэй Усяня по спине пробегают мурашки. Он ненадолго останавливается, пытаясь справиться с резким возбуждением, выровнять дыхание. Хочется потрогать Цзян Чэна, но тот приказывает: — Продолжай! — И, согласившись с новыми правилами с самого начала, Вэй Усянь подчиняется и теперь только заменяет истрепанный прут на новый. Цзян Чэн расставляет колени шире, подставляет под удары исполосованный зад, и хочется уже, чтобы он так же, прогибаясь в пояснице, подставлялся под член, насаживался торопливо и яростно. Одних этих мыслей — и то слишком много, но Цзян Чэну не хватит только порки, не в этот раз: они как будто оба успели отвыкнуть, и им снова нужно время, чтобы настроиться друг на друга. — Можно я все-таки тебя приласкаю? Или сам? — Нет. Еще рано. — А когда будет пора? — Вэй Усянь щекочет его между ягодиц кончиком прута, и Цзян Чэн, не оглядываясь, пытается пихнуть его ногой. — Когда на моем месте будешь лежать ты. Вэй Усянь бездумно тянется свободной рукой к члену, чтобы помочь себе справиться с нестерпимым уже возбуждением, но вариант Цзян Чэна ему нравится больше, и он сдерживается. — Тогда сейчас, я больше не могу. Цзян Чэн громко фыркает и одним движением поднимается с колен — как ему это удается, Вэй Усянь не знает, возбужден он не меньше него. — Ложись. Он торопливо раздевается, неаккуратно скидывая одежду на пол вокруг, пока Цзян Чэн перебирает прутья. Он справляется быстро: место на кровати, где лежал Цзян Чэн, до сих пор кажется теплым. Вэй Усянь прижимается к нему плотнее, стискивает пальцами простынь. Сомнений нет, есть только желание и нетерпение, ему хотелось этого, еще когда сам порол Цзян Чэна. — Что мне сделать? — спрашивает Цзян Чэн, повторяя слова Вэй Усянь, продлевая и без того кажущееся бесконечным ожидание. — Делай, что хочешь. — Слишком мало им обоим сейчас надо, чтобы придумывать что-то. Цзян Чэн шумно выдыхает, и непонятно: сердится или, наоборот, рад возможности выбирать. Вэй Усянь невольно напрягается, слыша свист розги, но после первых нескольких ударов все-таки заставляет себя расслабиться, растекается по постели безвольной тяжестью, принимая силу Цзян Чэна почти так же привычно, как раньше. Он бьет слабее, чем обычно — прут обжигает в первый момент, но жар от него уходит быстро, наверняка остаются только бледно-розовые полосы. — Сильнее, — просит он, хоть и предлагал поначалу делать то, что хочет, и Цзян Чэн фыркает, видимо, тоже заметив. — Можешь прикоснуться к себе, — предлагает он в ответ. Да, Вэй Усянь может. Спустя еще несколько ударов — таких, как надо, рубцы от которых горят огнем, и хочется кричать и ерзать, но не прекращать, — он действительно отпускает смятую простыню, обхватывает мелко дрожащей рукой член. По короткому прерывистому дыханию за спиной, в одном ритме с взмахами розги, он точно знает, что Цзян Чэн сейчас занят тем же. Если бы Вэй Усянь его сейчас видел, постарался бы подстроиться, добраться до сияющего пика одновременно, но так слишком сложно, даже пытаться не стоит. От последних быстрых ударов свежей розгой он тихо воет, вжимаясь лбом в постель и чувствуя, как все тело окатывает острым удовольствием, сминает и разрывает, и только совсем немного раньше чувствует, как на спину падают горячие капли семени Цзян Чэна. На пару секунд перед глазами темнеет, уходят и без того сумбурные и невнятные мысли, становится хорошо. Почувствовав рядом дуновение воздуха, глухой звук осевшего на пол тела, Вэй Усянь поворачивает голову и смотрит на Цзян Чэна, так же, как он, навалившегося грудью на постель. — Вот, а ты не хотел, — дразнит его Вэй Усянь, но голос звучит сорвано, почти жалобно. — Хотел! О тебе же заботился! — Не надо, мне все нравится так, как есть. — Разговор начинает становиться серьезнее, чем ему бы хотелось между заходами, лежа в такой позе, и Вэй Усянь прекращает, упирается в постель подбородком и лениво оглядывает уже смятые их руками простыни. — Хорошо хоть сразу разделись, теперь об этом не придется думать. — Только на кровать осталось перебраться, — отзывается Цзян Чэн. — Ага. — Мысль и правда дельная, хотя даже просто лежать вот так рядом ему нравится. — Подними меня, Цзян Чэн! — Еще чего! Сам давай. — Ну вот, а говоришь, заботишься обо мне. — А ты сказал, что не надо. И вообще, мне больше досталось. — Так сам же просил сильнее. А у меня что там? До крови, наверное… Вэй Усянь вскрикивает, когда Цзян Чэн, дотянувшись, хлопает его раскрытой ладонью по заду — не сильно, но сразу после порки все равно чувствительно. — Нормально там все, — сообщает Цзян Чэн, не убирая руку. — Эй! Говорил, что встать не можешь, а теперь что творишь? — Вэй Усянь возмущается, но не пытается отстраниться от прикосновений ладони, его грубой ласки. Сам знает, что там ничего серьезного — слишком мало было ударов. — Проверяю. — Цзян Чэн усмехается, но и сейчас видно: скоро возбуждение вернется, ему уже тоже хочется трогать, пальцы, до этого изучавшие рубцы, то и дело касаются между ягодиц, поглаживают. Цзян Чэн придвигается ближе, и кажется, еще немного, и они продолжат прямо на полу, так и не добравшись до кровати. С недовольным стоном Вэй Усянь все-таки приподнимается и забирается на нее, по пути хватает Цзян Чэна за локоть, затаскивает следом и сразу подминает под себя, притираясь вплотную. Морщится он только в первый момент, прижимаясь задницей к твердому, а потом раздвигает ноги, обхватывает коленями. — А давай теперь я тебя проверю, — предлагает Вэй Усянь, заводя руку между ними, осторожно, пока неглубоко проникая внутрь пальцами. Цзян Чэн кивает и приподнимает бедра, чтобы ему было удобнее.