Порочные увлечения

Вэй Усянь не показывается уже три месяца, и все же Цзян Чэн не сомневается в том, что он жив. Почему-то кажется, если бы умер, он бы сразу почувствовал. Появляющийся время от времени в лагере Лань Ванцзи тоже как будто верит, каждый раз спрашивает. Хотя и сам мог заметить: если у Цзян Чэна на поясе два меча, то хозяин Суйбяня еще не вернулся. А пока Цзян Чэн ждет, носит ставшее уже привычным чужое оружие и занимается таким количеством дел одновременно, что удивительно, как вообще остается время думать и вспоминать. Но мысли то и дело возвращаются к тому, как с нетерпением ждал Вэй Усяня в поселке у подножья гор, собираясь рассказать ему, что он не ошибся, Баошань действительно жила на той горе, и смогла совершить чудо; как, не дождавшись, отправился дальше один. Дом и почти весь Юньмэн до сих пор остаются в руках Вэней, но те уже не чувствуют себя так уверенно, как раньше. В полученном неделю назад донесении сообщалось, что Не Минцзюэ разгромил отряд Вэнь Сюя и убил его самого; со дня на день они с Лань Ванцзи доберутся и до Вэнь Чао. Они уже сделали не так мало, справятся и со всем остальным. Но, вспоминая Вэй Усяня, Цзян Чэн каждый раз представляет, как выскажет ему за то, что все это время его не было рядом. И скучает. Они встречаются неожиданно, Цзян Чэн не рассчитывает увидеть его в этом месте, не догадался, что тот убийца вэньских псов — Вэй Усянь. Но именно тогда он вдруг отчетливо понимает: не так уж сильна была его вера в то, что Вэй Усянь жив и вернется, становилась слабее с каждым следующим месяцем. Цзян Чэн смотрит на него, и накопившиеся претензии забываются, остается только желание обнять, прижать к себе. Не перед Лань Ванцзи, конечно. Тот как будто понимает: ворчит о темном пути, но Цзян Чэн бы удивился, если бы он промолчал на этот счет, а потом сухо прощается и направляется вниз по лестнице. Лань Ванцзи знает о том, какие отношения связывают их с Вэй Усянем. Была бы жива мать, снова бы выпорола Вэй Усяня за такие дела: выболтать все во сне, надо же! Нельзя было оставлять их вдвоем в той пещере, Цзян Чэн еще тогда переживал. Утешает только то, что Лань Ванцзи не болтлив, и это знание не уйдет дальше. Он и самому Цзян Чэну вряд ли бы дал это понять, если бы не обстоятельства. Но даже так, его молчаливое сочувствие и помощь с поисками продолжает удивлять, Цзян Чэн никогда не думал, что он станет что-то делать для Вэй Усяня. Похоже, тот был не так уж неправ, считая его своим другом. А может, Лань Ванцзи просто чувствовал себя в долгу за все ту же черепашью пещеру. Цзян Чэн дожидается, когда стихнут легкие шаги внизу, и наконец делает то, что хотел так давно: притягивает ближе, целует, не обращая внимания на лежащего у стены Вэнь Чао. — Почему ты так долго не возвращался? — спрашивает Цзян Чэн между поцелуями. — Я ждал тебя. Что с тобой случилось? — Ох, Цзян Чэн, так сразу и не расскажешь. — Вэй Усянь вздыхает, качает головой и целует в ответ. Его руки кажутся холодными даже сквозь одежду. — Потом, — соглашается Цзян Чэн. Сейчас это и правда не самое важное. — У нас есть незаконченное дело. Вэй Усянь отомстил Вэнь Чао сполна, но Цзян Чэн еще не насытил своей ненависти. — Это он ударил тебя дисциплинарным кнутом? — спрашивает Вэй Усянь у Цзян Чэна, но смотрит на Вэнь Чао, и под его взглядом тот начинает трястись еще сильнее. Цзян Чэн не понимает, на что он надеялся и почему продолжал бежать, даже оставшись половиной самого себя. Цзян Чэн бы на его месте давно прервал свое существование. — Он не может себя убить, — говорит Вэй Усянь, будто догадавшись, о чем он думает. — Пока я не разрешу ему. Он улыбается, и это выглядит настолько жутко, что по спине пробегают мурашки. Неудивительно, что Вэнь Чао так его боится. Наверное, Цзян Чэн и сам бы начал его опасаться, если бы не знал настолько хорошо и не любил так сильно. — Ты тоже встретил Вэней? — Вэй Усянь кивает, едва заметно хмурится. Теперь Цзян Чэн лучше понимает причины его ненависти. Вряд ли Вэнь Чао придумывал что-то новое, а значит, у Вэй Усяня к нему не меньший счет. — Что он с тобой сделал? — Потом. Я все расскажу тебе потом. Вэй Усянь не мешает и не останавливает, только иногда, когда Цзян Чэн слишком увлекается, подсказывает, как удержать утекающую из умирающего тела жизнь, помучить дольше. Цзян Чэн не понимает, откуда у него такие знания, но не собирается спрашивать. За три месяца разлуки Вэй Усянь изменился даже сильнее, чем он сам, но Цзян Чэн рад, что они по-прежнему понимают друг друга. Когда обвившийся вокруг шеи Вэнь Чао Цзыдянь выдавливает из него последние капли жизни, Цзян Чэн сворачивает кнут в кольцо и возвращается к сидящему за столом Вэй Усяню. Тот выглядит задумчивым, будто не совсем понимает, что делать дальше. Зато это совершенно точно знает Цзян Чэн: теперь он целует дольше, яростнее; руки шарят под черными одеждами, хватают и сжимают. И даже так ему мало, хочется больше: вобрать в себя, срастись в одно и уже никогда не отпускать так надолго. Вэй Усянь отвечает — но тоже как-то заторможено, и это злит и почти пугает: что с ним произошло за эти три месяца, что он так сильно изменился? Не отрываясь, Цзян Чэн подталкивает Вэй Усяня к постели, развязывает на нем пояс, — и тогда наконец чувствует его руки на своем теле. После слов Вэй Усяня о встрече с вэньским отрядом, Цзян Чэн опасается того, что может скрываться под его черными одеждами: Вэнь Чао любил пытать, и у него были способы оставить неисцелимые шрамы. Но кожа Вэй Усяня такая же чистая и гладкая, как раньше — не считая старого клейма на груди. Несмотря на холодные руки, тело Вэй Усяня лихорадочно горячее, прижиматься к нему жарко, хорошо. Сейчас Цзян Чэн совершенно точно хочет брать, а не принимать, но на всякий случай все равно спрашивает: — Как ты хочешь? На миг возвращается неловкость, наверное, обычная после долгой разлуки. Раньше бы не спросил, и без того бы понял. — Все равно. Как тебе угодно. Цзян Чэн ожидает такого ответа, рад, что угадал. — Тогда ложись. — Вэй Усянь послушно вытягивается на кровати, продолжая смотреть на него, но, подумав, Цзян Чэн качает головой: — Перевернись ненадолго. — Вэй Усяню как будто нравится выполнять его приказы, и Цзян Чэн продолжает говорить, направляя его движения: — А теперь приподнимись. Его спина и бедра выглядят напряженными, и Цзян Чэн крепко хлопает по голому заду, гладит и снова хлопает, чуть сильнее — добиваясь реакции от зажатого тела, ярких следов на бледной коже. После десятка шлепков Вэй Усянь вздыхает глубже, наконец расслабляется. Когда Цзян Чэн начинает просовывать в него пальцы, он чуть приподнимает зад, прогибается. Такой тесный, будто в первый раз. Одновременно хочется растягивать его долго, мучительно медленно — и вставить сразу, прямо так, чтобы он кричал от боли и удовольствия. За последние месяцы Цзян Чэн научился терпению и умению придерживаться золотой середины. Пальцы входят глубоко, растягивают отвыкшее от подобной близости тело без особой нежности, но он щедро добавляет масло и не прекращает своего занятия, пока не приходит уверенность, что Вэй Усянь готов его принять. А закончив, переворачивает на спину — чтобы видеть его лицо все время, пока будет в нем. Уже не дожидаясь приказов, Вэй Усянь раздвигает ноги. Он возбужден, и Цзян Чэн наконец перестает сомневаться в его желании. Похоже, он входит слишком резко: Вэй Усянь судорожно выдыхает, цепляется сильными пальцами с непривычно острыми ногтями за его плечи, но не отстраняется, наоборот, вжимается, насаживаясь еще глубже. Его руки тоже перестали быть холодными, сердце стучит быстро и громко. Но Цзян Чэн и не хочет, чтобы он сейчас сдерживался и контролировал себя. Подождав, пока он привыкнет, Цзян Чэн начинает вытаскивать из него член, и Вэй Усянь запрокидывает голову, подается навстречу следующему толчку. Ему хорошо, это видно: тело расслабилось, впускает и отвечает, его ладони гладят и ласкают везде, куда могут дотянуться, но все же кажется, будто что-то не так. Не сразу Цзян Чэн понимает, что он с самого начала молчит, хотя раньше не затыкался — говорил, стонал, вскрикивал. С этим он тоже собирается разобраться, но не сейчас: после трех месяцев в разлуке медлить и отвлекаться не получается. Он хочет получить удовольствие уже сейчас, поделиться им с Вэй Усянем, ни на что другое его сейчас не хватит. Все получается слишком быстро, но он и не рассчитывал, что в этот раз будет иначе. Цзян Чэн доводит до сияющего пика Вэй Усяня, коротко целует и ложится на постель. Но едва прерывистое дыхание рядом выравнивается, приподнимается, опираясь на локоть, и разглядывает его. Слишком тихо, страшно выпустить его из виду — вдруг он исчезнет снова. Вэй Усянь не спит, пусть и закрыл глаза. В тусклом свете кожа кажется белой, как бумага. Последние три месяца Цзян Чэну тоже было не до купаний в реке, и загар, за который всегда ругала мать, выцвел, но Вэй Усянь теперь выглядит еще бледнее. Он сильно исхудал, ребра торчат заметнее, чем даже после недели, проведенной без еды в пещере черепахи. Хочется снова спросить, что же с ним случилось, ругаться от того, что он сделал с собой. Все потом, вряд ли Вэй Усянь сейчас ответит. Скоро рассветет, им пора уходить. Но Цзян Чэну все еще мало его, хочется еще. Удержаться от расспросов он может, не смотреть и не трогать — выше его сил. Он придвигается ближе, нависает над Вэй Усянем. Длинные ресницы вздрагивают, но глаза он так и не открывает. Цзян Чэн касается губами острой ключицы, скользнув ниже, лижет сосок, и Вэй Усянь тихо вздыхает. Внутри снова разгорается желание — не такое острое, но не менее настойчивое. Касаясь уже оставленных на белой коже засосов и укусов, Цзян Чэн понимает, что хочет оставить на нем еще больше следов — слишком много в нем сейчас непривычного и чужого, слишком мало своего. Он встает с постели, поднимает с пола ремень и чувствует удовлетворение, заметив одобрительную усмешку Вэй Усяня. Он смотрит внимательно и вроде бы заинтересованно, и от его взгляда ощущения становятся острее. — Вот как? Я только пришел, а ты сразу за ремнем тянешься? — Слишком долго шел. — Цзян Чэн привычно фыркает, но, вдруг засомневавшись, захочет ли Вэй Усянь продолжать эти их игры, добавляет: — Как будто ты против. — Не против. Он снова переворачивается на живот, вытягивается во весь рост, подставляя взгляду широкие плечи с острыми лопатками, тощие ягодицы и длинные ноги, и Цзян Чэн невольно сглатывает ставшую вязкой слюну. Его снова хочется так, будто и не брал совсем недавно. Если сразу после шлепков и оставалось хоть что-то, теперь ягодицы снова выглядят нетронуто белыми. Цзян Чэн замахивается, вытягивает поперек них ремнем — не предупреждая, сразу резко и больно. Мышцы коротко поджимаются и опять расслабляются, и тогда Цзян Чэн бьет еще раз. Красные полосы расчерчивают зад, Вэй Усянь продолжает молчать, но дышит тяжелее, прерывистее. После очередного удара что-то коротко стонет, приподнимает бедра выше, и Цзян Чэн прерывается, чтобы свернуть скомканное в углу кровати одеяло и подложить под него. Почему-то хочется, чтобы ему сейчас было удобно. Не удержавшись, он касается пальцами рубцов, гладит горячую неровную кожу. Цзян Чэну и самому уже жарко, и пот стекает по лбу и спине. Последние несколько раз он бьет сильнее, перечеркивая прежние полосы более яркими. Собственное возбуждение уже невыносимо, а стоны Вэй Усяня достаточно громкие и низкие, чтобы от них по спине пробегали мурашки. Цзян Чэн наконец отбрасывает ремень и делает то, чего хочется: касается, заставляя раздвинуть бедра, садится на кровать между ними. Внутри достаточно масла и семени, пальцы Цзян Чэна входят в горячее и скользкое несколько раз, а потом он вытирает ладонь о простыню и подхватывает Вэй Усяня за бедра, толкается разом на всю длину. Следы от ремня, вспухшие и красные, следы пальцев на бедрах, от которых потом тоже останутся синяки. Цзян Чэн будто вбивает себя в его тело, изнутри и снаружи, снова делает своим. Второй раз он держится дольше, но не намного. Рывки становятся быстрее, беспорядочнее, и он не пытается приласкать Вэй Усяня, действует почти грубо, когда давит ладонью ему на лопатки, заставляя прогнуться, трогает распущенные волосы с вплетенной в них красной лентой. Но едва успев снова наполнить его своим семенем, переворачивает Вэй Усяня на спину, смотрит в его удивленно распахнувшиеся черные глаза. Цзян Чэн давит на его бедра, раскрывая их еще шире, и опускает голову, вбирая в рот горькую от пота и семени головку. Он отсасывает так же торопливо и зло, как только что брал, пальцы то и дело соскальзывают ниже, крепко сжимают выпоротые ягодицы, проникают между ними. Изливаясь в него, Вэй Усянь наконец кричит, тело выгибает удовольствием, и от этого Цзян Чэну кажется, будто они наконец вернулись к тому, что было у них раньше. Теперь все стало правильно. После близости накатывает сон: слишком много впечатлений от вылазки, от которой не ждал ничего особенного; к тому же уже почти утро, а они не спали всю ночь. Пора уходить, пока никто не застал их на втором этаже почтовой станции, голых в постели, с изуродованными до неузнаваемости останками Вэнь Чао на полу. Родители умерли, но Цзян Чэн продолжает держать данное им обещание: никто не узнает о том, что происходит между ним и Вэй Усянем, это принадлежит только им двоим. — Спи, я почувствую, если кто-то подойдет к станции, — говорит Вэй Усянь. — Сейчас здесь нет других живых кроме нас. Предложение слишком заманчивое, чтобы отказываться, а голова слишком тяжелая, чтобы спрашивать, как он это почувствует. Оставил защитный контур? — Только не смей никуда без меня уходить, — ворчит Цзян Чэн сквозь накатывающую дремоту. И уже как будто издалека слышит смешок Вэй Усяня. — Не уйду. Ты от меня теперь никуда не денешься. — Снова ставшая холодной ладонь касается лба, убирая рассыпавшиеся волосы, гладит плечо. Негромкий голос, который Цзян Чэн не забыл за три месяца и вряд ли забыл бы даже спустя десяток лет, повторяет: — Спи. И Цзян Чэн слушается его, засыпает так крепко, как не спал уже почти три месяца.