Порочные увлечения

Выздоравливает Цзян Чэн медленно, и даже после того, как раны затянулись, а кости срослись, он не исцелился полностью. Это заметно даже пока он спит: хмурится и морщится во сне, кажется слишком бледным, пусть Вэнь Нин и заверяет, что это нормально. Вэй Усянь слишком хорошо помнит пустое и равнодушное выражение лица Цзян Чэна, когда тот говорил, что у него больше нет золотого ядра, его бессильный удар. Цзян Чэн не был рад своему спасению и не хотел жить — чтобы понять это, достаточно знать его хотя бы немного. Все гораздо хуже, чем Вэй Усянь боялся, пока бежал обратно к Пристани Лотоса. Когда Вэй Усянь вытаскивает иглу, не дававшую Цзян Чэну проснуться, он только снова убеждается в этом. Они уходят из надзирательного пункта ночью, как можно незаметнее. Вэй Усянь знает, куда они пойдут, люди Вэнь Нина заранее присмотрели небольшой домик в горах, где можно задержаться, не рискуя, что их обнаружат. Вэй Усянь не представляет, как Цзян Чэн поведет себя, если встретит кого-то из Вэней, поэтому Вэнь Нин их не провожает. Но, кажется, Цзян Чэн не обратил бы внимания, даже если бы столкнулся с ним нос к носу: он ни о чем не спрашивает, послушно и безвольно идет следом, а стоит войти в новое убежище, сразу ложится на кровать и отворачивается лицом к стене, продолжая молчать. Вэй Усянь раскладывает принесенные с собой припасы, окружает дом талисманами, чтобы знать заранее, если кто-нибудь окажется слишком близко, запирает дверь. И только закончив с делами, ложится рядом с Цзян Чэном. Кровать в комнате одна, но это не имеет значения — все равно лег бы с ним. В надзирательном пункте, пока Цзян Чэн спал, а рядом были посторонние, он не позволял себе проявлений близости, как бы ни хотелось. А теперь можно. Вэй Усянь обнимает Цзян Чэна сзади, прижимается к его спине и утыкается носом в шею, стараясь не чихнуть: заколка и лента наследника Юньмэн Цзян слишком заметны, для дороги Цзян Чэн собрал волосы в обычный хвост, и теперь их пряди лезут в лицо. — Мы должны вернуть тебе золотое ядро, — говорит Вэй Усянь. Цзян Чэн только хмыкает в ответ. Теперь, когда у него не осталось духовных сил, между ними нет прежней связи, но и без того понятно, что он хочет сказать: в такую возможность Цзян Чэн не верит. — Да, я понимаю, никто еще не возвращал ядро после Вэнь Чжулю. Но ты многих знаешь, кто остался без ядра? Сам Вэй Усянь помнит старика Цзян Шимина, который когда-то повредил ядро на ночной охоте, но с таким, пусть и с трудом, лекари справились; слышал и о том, что один из шисюнов когда-то надорвался, переусердствовав с тренировками, и, хотя восстанавливаться ему пришлось долго, все-таки вернулся к более-менее приличному уровню. Приходит в голову мысль, что вряд ли старик Цзян Шимин и шисюн выжили во время захвата Пристани Лотоса, и Вэй Усянь зажмуривается, чтобы опять не заплакать, как в первые дни. Сейчас главное — Цзян Чэн, нужно думать только о нем и о том, как исправить то, что с ним сделали. Про Сжигающего Ядра они только слышали, у них нет знакомых, оставшихся без золотого ядра из-за него — по крайней мере до сих пор не было. Вэй Усянь надеется, что и это поправимо. — Он просто сразу убивает тех, кому выжег ядро. — Голос Цзян Чэна звучит слишком ровно и безжизненно; Вэй Усянь не уверен, можно ли считать такой ответ успешной попыткой разговорить его. — Но ты ведь жив. Не сдавайся. — Вэй Усянь по старой привычке направляет к нему тонкий поток ци, только потом вспоминает, что он все равно ничего не сможет почувствовать, и просто крепче сжимает его плечи. — Давай попробуем хотя бы как обычно, для начала? Тогда ведь тоже не думали, что такое бывает, а в трактатах писали ерунду. Вэй Усянь тянет Цзян Чэна к себе, разворачивая, и тот не сопротивляется. Когда Вэй Усянь спросил Вэнь Нина, может ли парное совершенствование вернуть золотое ядро, Вэнь Нин смутился. Он не знал. Тогда Вэй Усянь нашел Вэнь Цин и спросил у нее. Она поначалу ответила, что нет, но потом, задумавшись, качнула головой менее уверенно — хотя, возможно, просто решила не лишать его последней надежды. Никто не знает наверняка, поэтому Вэй Усянь собирается попробовать. В конце концов, между ними была такая крепкая связь, все обязательно должно получиться. Вэй Усянь осторожно прижимается губами ко рту Цзян Чэна. В первый миг тот даже не реагирует, но потом приоткрывает рот, отвечает — так же осторожно, будто сомневается в том, что делает. Он не возражает, когда Вэй Усянь спускается ниже, раздвигает полы одежды, целует обнажившуюся теплую кожу. Благодаря мазям Вэнь Цин все зажило без следа, но шрам от дисциплинарного кнута останется с ним навсегда. Для Вэй Усяня это не имеет значения, но он помнит, как сильно Цзян Чэну не нравилось клеймо на его теле, и не касается длинной, до сих пор воспаленной полосы, чтобы не напоминать. Вместо этого он подольше задерживается у сосков: вылизывает, прикусывает — и Цзян Чэн наконец начинает дышать чаще и беспокойнее, будто оттаивает, понемногу выбирается из оцепенения. Вэй Усянь и сам только теперь понимает, как долго не чувствовал ничего, кроме беспокойства и горя; даже привычное желание и то исчезло. Но теперь он не просто пытается помочь Цзян Чэну, а действительно хочет его — и движение рук и губ становится более нетерпеливым и настойчивым. Он опускает голову, обхватывает губами член, вбирая сразу глубоко, и бедра Цзян Чэна вздрагивают под его ладонями. Он пока не подается навстречу и молчит, но Вэй Усянь умеет добиться от него реакции, а сейчас к тому же очень старается, так что скоро все будет. Он не собирается сегодня заходить дальше ласк: Цзян Чэн и правда устал, ему надо выспаться и отдохнуть, — но в какой-то момент, прислушиваясь к стонам, понимает, что собственная рука, прежде гладившая Цзян Чэна в паху, перебралась дальше, и пальцы уже трогают его между ягодиц. Но Цзян Чэну, похоже, нравится, и Вэй Усянь разминает ставшее за прошедшее время тугим кольцо мышц, не переставая ласкать член губами и языком. Он не забывает о том, чтобы направлять ци, и догадывается, что Цзян Чэн пытается принять ее, пусть и не может чувствовать его усилий. Вэй Усянь хочет, чтобы у него получилось, больше, чем чего-либо еще. Изливаясь ему в рот, Цзян Чэн сжимается вокруг пальцев, в громком стоне слышится скорее досада, чем удовольствие. Вылизывая член Цзян Чэна так, чтобы и вытирать не понадобилось, Вэй Усянь торопливо доводит до сияющего пика и себя — и тут же снова пачкает его. Слизывать собственное семя он не собирается, так что все-таки приходится сходить за тряпицей и вытереть их обоих. — Отдыхай, а завтра начнем по-настоящему, — обещает он. Цзян Чэн как будто собирается возражать, но, прислушавшись к себе, кивает — и засыпает так быстро, что Вэй Усянь едва успевает устроиться рядом с ним и накрыть их обоих одеялом. Цзян Чэн будит его на рассвете: сквозь сон Вэй Усянь чувствует забирающиеся под одежду руки, требовательные поцелуи и укусы. Вэй Усянь давно не видел его таким деятельным — и ради такого он согласен даже на раннее пробуждение. — Ты как будто на тренировку собрался, — фыркает он и обхватывает Цзян Чэна руками, чтобы не сбежал, если смутится. Но тот кивает неожиданно серьезно. — Да. Если получится… у нас мало времени, нужно скорее. Он прав: наверняка уже все кланы знают о том, что произошло с Юньмэн Цзян. Им пора найти шицзе и рассказать ей обо всем; Цзян Чэну надо объявить о том, что теперь он глава ордена, попытаться собрать уцелевших людей. Вэй Усянь не сомневается, что Цзян Чэн будет мстить Вэням, пусть они пока не обсуждали детали. Но для этого ему нужно золотое ядро — хотя бы надежда на то, что они смогут его восстановить. Вэй Усянь очень хочет дать ему эту надежду и снова жалеет, что не успел раньше — возможно, тогда ядро Цзян Чэна и сейчас было в порядке. Все было бы гораздо проще. Вэй Усянь собирается сесть, но ложится обратно на постель, когда Цзян Чэн давит ладонью ему на грудь. Не чувствуя его мыслей, он старается следить за жестами и выражением лица, чтобы по ним догадаться, как он хочет. На этот раз Цзян Чэн раздевает и ласкает его — если можно назвать лаской торопливые короткие прикосновения, царапающие тело отросшие ногти, болезненно прихватывающие соски пальцы. На самом деле, можно: Вэй Усяня заводит его грубость и нетерпение, от них сбивается дыхание, еще крепче встает член. Иногда Вэй Усянь ловит себя на том, что забывает, что они занимаются парным совершенствованием и зачем это делают, просто получает удовольствие. Но потом все равно вспоминает. Себя Цзян Чэн тоже не жалеет: заведя руку за спину, растягивает быстрыми уверенными движениями и тут же перебирается выше, направляет в себя член. От того, какой он тугой, Вэй Усяню и самому становится больно. — Не спеши, давно же не было. — Вэй Усянь придерживает его за бедра, поглаживает кончиками пальцев ставший более впалым, чем обычно, живот и только потом вспоминает: последний раз было в ночь перед захватом Пристани Лотоса Вэнями. Цзян Чэн, похоже, тоже вспоминает об этом, на миг замирает, но тут же снова начинает двигаться. Вэй Усянь не видит выражения его лица из-за упавших прядей волос, но Цзян Чэн кажется решительным и как будто злится; насаживается резко, скорее всего, вредя себе. Поначалу Вэй Усянь его не удерживает: возможно, сейчас ему нужно именно такое. Но потом, прислушиваясь к дыханию и сердцебиению, чтобы разобраться, нравится ли Цзян Чэну то, что они делают, понимает: не особо. Это и правда напоминает тренировку, и Цзян Чэн упрямо стремится к своей цели, не считаясь с тем, сколько усилий это от него потребует. Все должно быть не так. Руки Вэй Усяня соскальзывают с его бедер ниже, пальцы ложатся между ягодиц, чуть раздвигают, продвигаются дальше. Цзян Чэн замирает, судорожно выдыхает, когда в нем оказывается не только член Вэй Усяня, но и его палец. Вторую руку Вэй Усянь кладет на его член, поглаживает, смотрит на сидящего поверх него Цзян Чэна — красивого и наконец тоже по-настоящему желающего этой близости. — Я так не продержусь долго, — говорит он, но сильнее сжимается вокруг члена, приподнимается, чтобы резче толкнуться в кулак. — Постарайся. Это же тренировка, помнишь? Цзян Чэн ругается, но не спорит. Вэй Усянь дрочит ему, растягивает пальцами и членом, направляя все больший поток энергии, и надеется, что напряжение и все усиливающаяся дрожь Цзян Чэна — результат попыток принять его ци. Он увлекается: смотреть на Цзян Чэна, чувствовать его так близко, слишком хорошо, чтобы помнить о чем-то еще, — и Цзян Чэн достигает сияющего пика гораздо раньше него, Вэй Усянь едва успевает вытащить из него пальцы. А когда собирается вытащить и член, чтобы не продолжать брать его по чувствительному и расслабленному, не позволяет: упирается ладонями ему в плечи, насаживается сильно и быстро. Он так и не собрал волосы, и они падают сверху, скользят по шее и груди, и Вэй Усянь даже если бы хотел продержаться дольше, и то не сумел бы. Добившись своего, Цзян Чэн скатывается с него, чуть морщится, устраиваясь рядом, и Вэй Усянь вспоминает о том, что хотел сказать ему раньше. — Не надо так, парное совершенствование должно приносить и удовольствие. Не мучай себя. — А ты перестань относиться ко мне, будто я фарфоровая чашка и могу разбиться от неосторожного движения, — говорит Цзян Чэн. Вэй Усянь хочет возразить, что и не думал — хотя вдруг понимает, что именно так и думал, раньше не был настолько осторожен в каждом жесте, — но замечает в глазах Цзян Чэна обиду и боль и только кивает. — Больше не буду. Извини. — И тут же ухмыляется — не совсем искренне, просто чтобы отвлечь его от плохих мыслей: — Но сейчас все равно моя очередь быть снизу. Теперь уже он забирается на Цзян Чэна, сжимает коленями его бедра. Недолго подумывает о том, чтобы насадиться разом — чтобы Цзян Чэн на себе почувствовал, каково это, когда тебе отдаются вот так яростно, — но слишком мало прошло времени с первого захода, у них обоих еще не стоит. Поэтому Вэй Усянь трется об Цзян Чэна, прижимаясь и почти ложась на него, дожидаясь, когда можно будет продолжить. Ему приятно находиться рядом с Цзян Чэном, целовать его, и когда возбуждение начинается разгораться снова — пока еще медленное, неторопливое, — он оказывается совсем не против чувствовать в себе пальцы Цзян Чэна, смазывающие и растягивающие. — А мне нравится, когда ты относишься ко мне бережно, как к фарфоровой чашке, — шепчет он на ухо Цзян Чэну и смеется, когда тот в ответ вгоняет в него пальцы уже заметно грубее. Но своего занятия Цзян Чэн так и не прекращает, и, когда Вэй Усянь опускается на его член, тот входит легко, идеально заполняет скользкую пустоту внутри. Цзян Чэн гладит ладонями его бедра, но больше не пытается удерживать — наоборот, иногда толкается в него так, что Вэй Усяня подбрасывает, и все внутри сжимается от удовольствия. Вэй Усяню хорошо, и он хочет делиться этим ощущением с Цзян Чэном, ци легко отзывается на его желание, течет внутри по меридианам, охватывает все тело. — Чувствуешь? Ты что-нибудь чувствуешь? — спрашивает он, двигаясь все быстрее, впуская глубоко. Поток энергии стремится через него к Цзян Чэну так, что Вэй Усяню кажется, даже воздух вокруг них уже должен светиться от ее количества. — Что ты скачешь на мне, будто жеребца объезжаешь! — возмущается Цзян Чэн, и Вэй Усянь смеется от неожиданности, сбивается с ритма. Кончает он, когда Цзян Чэн шлепает его ладонью по бедру — один раз, другой, все сильнее, — и правда, будто жеребца. Вспышка энергии настолько яркая, что приходится стиснуть зубы, чтобы не кричать от охватившего его восторга. На миг Вэй Усяню кажется, что Цзян Чэн почувствовал: глаза вдруг распахиваются, на лице появляется недоверчивое выражение. Но оно тут же сменяется отчаянием. Что бы это ни было, проходит оно слишком быстро. Вэй Усянь не говорит о том, что заметил, но член Цзян Чэна все еще в нем, и Вэй Усянь сжимается, не собираясь его отпускать. Но Цзян Чэн, похоже, и сам не думает останавливаться: пальцы до боли стискивают бедра, член входит глубже. А спустя пару толчков Цзян Чэн вдруг рывком переворачивает его, снова оказываясь сверху, и Вэй Усянь окончательно успокаивается: значит, он не сдался. Они занимаются парным совершенствованием весь день, прервавшись только на еду, но проблесков, как тот, когда показалось, будто Цзян Чэн что-то почувствовал, больше не случается. Может, просто померещилось, но Вэй Усяню хочется верить в то, что оно было на самом деле. — Когда-то у нас тоже ничего не вышло с первого раза. Наверняка так всегда и бывает, — говорит он. — Завтра все получится. Хочешь, попробуем с розгами, как раньше? Или я тебя подержу на весу? Можем какой-нибудь магическое поле начертить, чтобы лучше концентрировать энергию — помнишь, как в книге видели? — Все попробуем, — говорит Цзян Чэн. Он хмурится, но выглядит решительным, и это самое главное. За прутьями Вэй Усянь идет уже утром. Раньше приходилось ждать вечера, скрываться, а сейчас в их распоряжении весь день — и следующие дни и ночи, — но больше всего хочется, чтобы все стало прежним, он бы больше не жаловался. Они еще вчера обсудили, что и как будут делать — сразу после неудачи, чтобы не думать о том, что не получилось. Но сейчас Вэй Усянь все равно сомневается. — Может, давай все-таки первым буду я? Он не говорит о том, что если у них опять не получится, выпоротый зад Цзян Чэна будет заживать дольше, а сам он может, направив ци, ускорить заживление. Цзян Чэн и так знает, почему он спрашивает. — Нет. Цзян Чэн раздевается, укладывается на кровать и подставляет голый зад так торопливо, будто подозревает, что иначе Вэй Усянь опередит его. Какими бы ни были обстоятельства, вид Цзян Чэна, лежащего перед ним вот так, вызывает предвкушение и азарт. Вэй Усянь гладит ладонью его бледные ягодицы, представляя, как скоро их украсят горячие красные рубцы, как тяжело и неровно будет дышать Цзян Чэн, и на миг зажмуривается от яркости воображаемой картины. — Ты вообще собираешься что-нибудь делать? — ворчит Цзян Чэн, ерзая под его ладонью, и, не удержавшись, Вэй Усянь шлепает его — и снова гладит порозовевшую кожу. — Конечно, — заверяет его Вэй Усянь, но все равно еще недолго шлепает и любуется им. Цзян Чэн больше не спорит, но Вэй Усянь чувствует, как напряженно он ждет. Ягодицы поджимаются, когда Цзян Чэн слышит свист розги. Вечно он так: знает, что надо расслабляться, а делает наоборот. Но пороть его Вэй Усянь не перестает: в любом случае, Цзян Чэн сам знает, что делает и как ему хочется. Уже спустя десяток ударов Вэй Усянь добивается того, что представлял: вспухшие полосы, прерывистое дыхание Цзян Чэна, его длинные пальцы, комкающие простыню. — Сильнее. — Не хочу, — сообщает ему Вэй Усянь, и Цзян Чэн возмущенно дергается. — Вот будет твоя очередь, будешь делать так, как нравится тебе. Вэй Усянь замечает на его пальце Цзыдянь. Когда уходили из надзирательного пункта, Цзян Чэн, по совету Вэй Усяня, спрятал его — слишком узнаваемая вещь, — а потом Вэй Усянь не обратил внимания, когда он снова оказался на пальце. Точно не в первый день, значит, позже. Дразня Цзян Чэна, он то и дело бросает взгляд на кольцо, ожидая, что на нем привычно вспыхнут фиолетовые искры. Просто пороть не так интересно, поэтому Вэй Усянь меняет силу и место удара, а иногда, вместо того, чтобы бить, гладит прутом рубцы, и тогда Цзян Чэн начинает сердито ерзать. Его хочется уже сейчас. — Вообще-то мы тут делом занимаемся! — Цзян Чэн не выдерживает, когда кончик прута забирается между его ягодиц, щекочет, пытаясь пробраться глубже. — А раньше занимались просто так — и все получалось. — Вэй Усянь хлопает розгой сильнее, и ягодицы коротко поджимаются в ответ. — Расслабься и не думай об этом. Какое-то время Вэй Усянь ведет себя серьезно: удары ложатся размеренно и хлестко, Цзян Чэн должен быть доволен, но он, как обычно, молчит. — Знаешь, Цзян Чэн, это нечестно, — говорит Вэй Усянь, не переставая пороть. — Когда тебе что-то не нравится, ты ворчишь и дергаешься, а когда я все делаю, как ты хочешь — ни одного одобрительного стона от тебя не дождешься. Ты там точно не спишь? Вэй Усянь снова щекочет его прутом между ягодиц, и вот тогда, ожидаемо, Цзян Чэн начинает ерзать. — Не сплю! — А постонать для меня? — Не хочу, — мстительно отзывается Цзян Чэн. — Вот будет твоя очередь, будешь стонать, сколько захочешь. Вэй Усянь смеется. — Конечно, буду. В любом случае, от Цзян Чэна он своего добьется, просто немного позже. Вэй Усяня редко хватает надолго: трогать Цзян Чэна гораздо интереснее, и реагирует он на ласку охотнее, чем на боль. — Приподнимись, — говорит он, и Цзян Чэн становится на колени, прогибается, опираясь на локти. — Да, так. Так очень хорошо. Цзян Чэн вздрагивает от неожиданности, когда вместо розги зада касается язык, но оглянуться Вэй Усянь ему не дает: устраивается позади него на постели, крепко придерживая за бедра, продолжает вылизывать солоноватые рубцы. — Что, уже надоело? — ворчит Цзян Чэн, наконец прекратив попытки отодвинуться. — Так будет интереснее, — обещает ему Вэй Усянь. Теперь он гладит рубцы пальцами, с удовольствием наблюдая, как покрывается мурашками кожа Цзян Чэна — гладкая там, где ее не жалили розги. Цзян Чэн расслабляется и только тихо вздыхает, когда Вэй Усянь раздвигает его ягодицы. Он смазал там заживляющей мазью перед сном, но после вчерашнего все равно выглядит припухшим и натертым. У самого Вэй Усяня, судя по ощущениям, никаких проблем с этим нет, да и у Цзян Чэна раньше не было. Вэй Усянь осторожно трогает его там языком, потом, уже по влажному, — пальцем, медленно проталкивает его вглубь. Цзян Чэн не вздрагивает и не зажимается, а значит, наверное, у него все в порядке. Масла Вэй Усянь берет много, не жалея, чтобы потом не беспокоиться об этом, растягивает долго и старательно — и наконец добивается и стонов, и дрожи. Впускает Цзян Чэн легко и тоже не хочет ждать — неудивительно, у них обоих стояло давно. Удивляет скорее то, что их хватает надолго. Вэй Усянь даже успевает подумать, что стоило лечь по-другому: хочется видеть Цзян Чэна и целовать его, — но тот вцепился пальцами в изголовье, подмахивает, и сдвинуть его с места вряд ли получится. Зато сейчас Вэй Усянь точно уверен, что ему нравится. — Теперь доволен? — тяжело выдыхает Цзян Чэн между стонами, когда Вэй Усянь в очередной раз наваливается на него, чтобы коснуться губами шеи, прикусить возле острого края лопатки. — Да, — так же прерывисто отвечает Вэй Усянь. — Очень. Это похоже на соревнование: кто кому доставит большее удовольствие. Он уверен, что Цзян Чэн кончит раньше — чувствует по тому, как крупно тот вздрагивает под ним, как отзывается на каждый следующий рывок его тело, но стоит обхватить ладонью его член, чтобы закрепить преимущество, как Цзян Чэн вдруг зажимается особенно приятно, притирается ягодицами к паху, и Вэй Усянь изливается в него первым — и только после, хоть и почти сразу, доводит до разрядки Цзян Чэна. А потом падает с него на постель, притягивает к себе и наконец целует, гладя его спину и плечи — как будто до этого прикосновений было недостаточно. Уже позже, когда они молча лежат рядом и отдыхают, Вэй Усянь вдруг понимает, что даже не вспомнил о том, что надо передать Цзян Чэну ци, и их возня ничем не напоминала парное совершенствование. Им просто было хорошо. Он совсем не жалеет, что так вышло. — Я забыл, что надо направлять ци, — признается он все-таки, чтобы Цзян Чэн не подумал, что это и эта попытка оказалась неудачной. — Я догадался, — отзывается тот. И вдруг фыркает — смеется. И это тоже удивительно и хорошо. — Но теперь не забудь. — Да, конечно. Поднимаясь с постели Цзян Чэн морщится и трет зад, и Вэй Усянь, не удержавшись, усмехается. — Что? Я на тебя еще посмотрю. — Посмотришь. Они уже оба раздеты, а розог с самого начала наготовили с запасом, так что расплату никак не отсрочить. — Наклонись и обопрись руками о кровать, — говорит Цзян Чэн, и Вэй Усянь послушно выполняет, но, уже стоя в нужной позе, оглядывается. — Что, так сильно тебя довел? Цзян Чэн не выглядит сердитым, но пороть ему нравится, так что такой повод он не упустит. — Не то слово. — Голым и с прутом в руках он выглядит настолько впечатляюще, что у Вэй Усяня уже сейчас встает. — Ноги шире. Поза слишком открытая, не всегда удобная — зато так это точно не похоже на тренировку, скорее на игру в наказание. Вэй Усяню нравится. Поначалу Цзян Чэн бьет слабо, разогревая кожу, и только потом принимается пороть всерьез. — А разговоров было… — тянет Вэй Усянь насмешливо, когда он в очередной раз отходит за свежим прутом — хотя зад ощутимо дергает, пот со лба капает на постель, а ноги дрожат от долгого напряжения. В ответ Цзян Чэн усмехается и вытягивает из кучи на столе второй прут. Двумя одновременно будет еще больнее, еще лучше. Возбуждение уже настолько сильное, что кажется, он так и кончит под розгой. Вэй Усянь не сдерживается: вскрикивает и комментирует, переступает с ноги на ногу при особо чувствительных ударах. — Ты совсем меня не жалеешь, А-Чэн, — жалуется он, зная, что Цзян Чэну не нравится, когда он его так называет. И снова вскрикивает, когда прутья впиваются в чувствительное место под ягодицами. — Вот я как раз об этом. — Раз есть силы говорить, сейчас будешь считать. — И тут же оставляет еще один рубец на его несчастном заду, уже повыше. Если бы они считали, уже было бы несколько десятков. Но считать Вэй Усянь не хочет, это только отвлекает. — Ох нет, Цзян Чэн, я не смогу, точно собьюсь, — вздыхает он. — Собьешься — начнешь считать заново. От его строгого голоса и неопределенности — вдруг и правда заставит считать, — по спине бегут мурашки, все внутри зудит от нарастающего предвкушения. Нестерпимо хочется почесать горящий зад, и убедившись, что Цзян Чэн отвернулся к столу, Вэй Усянь торопливо тянется туда, но не успевает. — Куда? Верни руку обратно. — Следующие два болезненных, с оттягом удара Вэй Усянь принимает как заслуженную кару — но все равно вопит и жалуется. — Ты слишком жесток ко мне! Это часть игры, без нее было бы не так интересно. Им обоим нравится играть в наказание. Бьет Цзян Чэн сильно и быстро, и это хорошо — действительно помогает забыть о том, зачем они этим занимаются, что у Цзян Чэна больше нет золотого ядра, вообще обо всем произошедшем. Если закрыть глаза, кажется, будто они снова в его комнате в Пристани Лотоса, а утром рано вставать на тренировку. Воспоминания, которые старательно отгонял от себя, вдруг наваливаются всей тяжестью, и Вэй Усянь всхлипывает, на простыню рядом с каплями пота падают слезы. Не собирался об этом думать, точно не сейчас, но, похоже, слишком отпустил контроль, и на недавно пережитое горе тело стало реагировать так же сильно, как на теперешнее удовольствие. Но Цзян Чэн, похоже, решив, что это реакция на порку, придерживает розгу при следующем ударе, бьет чуть слабее, почти ласково. Прут касается кончиком между ягодиц, и Вэй Усянь невольно зажимается — и правда щекотно, не зря Цзян Чэн дергался, когда он так делал. Он не сразу понимает, когда вместо прута там начинают трогать пальцы, а когда понимает — снова расслабляется. Цзян Чэн готовит его к проникновению гораздо быстрее, чем Вэй Усянь — его: немного масла, несколько глубоких движений пальцами. Но долго так стоять все равно неудобно, так что Вэй Усянь даже благодарен, что он не затягивает с этим. В паху тянет от возбуждения, в нижнем дяньтяне и меридианах горячо от ци. Подхватив его под живот, Цзян Чэн направляет, укладывает на постель, подсовывает ему под бедра свернутое одеяло, и Вэй Усянь дрожит от его ласки и собственного желания. Цзян Чэн вбивается в него сзади, и Вэй Усянь старается отдавать ему как можно больше ци; она наполняет его тело, и ему хочется, чтобы она передалась Цзян Чэну, помогла ему сформировать новое ядро. Цзян Чэн выходит из него, и сквозь марево от перемешавшихся возбуждения, удовольствия и жара ци Вэй Усянь смутно удивляется: слишком рано, он не чувствует в себе семени. Но его тут же разворачивает, руки Цзян Чэна упираются в плечи, прижимая лопатками к постели, и Вэй Усянь непроизвольно подбирает ноги, раздвигает их шире. Видеть над собой лицо Цзян Чэна, иметь возможность коснуться его — еще лучше. Вэй Усянь счастливо вскрикивает и тянется к нему, впускает с радостью. Они не сливаются в одно, как раньше, когда могли обмениваться энергиями, но достигают сияющего пика одновременно, и Вэй Усяню собирается считать это хорошим знаком. Еще не отойдя после слишком яркого удовольствия, он обхватывает Цзян Чэна ногами, и выпоротый зад отзывается тянущей болью, заставляя снова задуматься, что же там устроил Цзян Чэн. — Еще рано, надо дольше. — Да. — Цзян Чэн кивает, и его волосы щекочут шею. Обнимая руками и ногами, мягко делясь ци, Вэй Усянь чувствует его так же хорошо и близко, как во время единения, и так может догадаться о его мыслях. Цзян Чэн остается в нем, пока отдыхает, и позже, когда Вэй Усянь начинает водить пальцами по его плечам и спине, перебираясь все ниже, негромко шептать непристойности, он отчетливо чувствует, как член внутри него крепнет, снова растягивает плоть. Вэй Усяню нравится это ощущение, он сжимается, чтобы почувствовать еще отчетливее. Цзян Чэна хватает на следующий заход, а потом, после более долгого отдыха, поцелуев и прикосновений, и на еще один. Вэй Усянь и сам уже чувствует себя измотанным, кончая почти всухую, прижавшись к Цзян Чэну и вдыхая запах его разгоряченного тела и пота. И понимая, что у них снова ничего не получилось. Следующие несколько дней они почти полностью проводят в постели. Иногда — где-нибудь еще, но и тогда занимаются тем же, чем в постели. Они не говорят о прошлом, это слишком тяжело, и не думают о будущем, потому что оно слишком зависит от того, получится ли они исправить ущерб, нанесенный телу Цзян Чэна. Время обсудить, как они будут возвращать Юньмэн Цзян и мстить, еще обязательно придет. Поначалу Вэй Усянь не сомневается в этом, но чем дальше, тем сложнее сохранять эту уверенность. — Это не поможет, — говорит Цзян Чэн вечером третьего дня, и Вэй Усянь снова слышит в его голосе ту же пустоту и равнодушие, что при первом пробуждении. Вспоминается, как еще в надзирательном пункте сидел рядом со спящим неестественно глубоким сном Цзян Чэном, держал его за запястье, пытаясь влить хоть немного ци, пусть и казалось, что она уходит, как вода в сухую землю. Он хорошо помнит сочувственный взгляд Вэнь Нина, однажды заставшего его за этим занятием. «Не надо, молодой господин Вэй, это не поможет.» Вэнь Нин сказал то же самое. Но на его слова Вэй Усянь тогда разозлился, а теперь и сам, кажется, не верит, что у них получится. Даже если это возможно, понадобится много лет, прежде чем результат станет хоть сколько-нибудь заметным, а у них совсем мало времени в запасе. В конце концов, он с самого начала знал, что ему следует делать. — Есть еще один способ, — говорит он Цзян Чэну и как будто снова чувствует, как внимательно тот его слушает. — Он сложнее, но точно должен сработать. Вэй Усянь поднимается за гору, следуя за Цзян Чэном на достаточном расстоянии, чтобы тот не обнаружил его. Вэнь Нин и Вэнь Цин и правда уже успели все подготовить. Слова Вэнь Цин звучат торжественно, на месте Цзян Чэна, Вэй Усянь бы тоже поверил, что с ним говорит Баошань. Как когда-то в вэньском надзирательном пункте, в голову Цзян Чэна вонзается игла, он засыпает и начинает оседать — и, поймав, Вэнь Нин осторожно опускает его на траву. Только тогда Вэй Усянь наконец может подойти к ним. — Спасибо, что согласилась, — говорит он, глядя на как будто еще более суровое, чем обычно, лицо Вэнь Цин. — Не спеши благодарить. Может, еще проклинать потом будешь. Она долго не соглашалась, но Вэй Усянь никогда не сомневался в своей способности уговаривать людей, конечно, у него получилось. Им приходится спешить: Вэнь Цин не может надолго оставить надзирательный пункт, чтобы не вызвать подозрений. Вэй Усянь и сам хочет, чтобы все началось и закончилось как можно быстрее — так проще, нет времени передумать. — Выпей. Отвар горький, с вкусом трав — за полынью и не разобрать, что там еще. Вэй Усянь снимает верхнюю одежду и нижнюю рубаху, в одних нательных штанах заходит в расчерченный круг и ложится на расстеленное в самом его центре полотно. Приходится сделать над собой усилие, чтобы не вздрогнуть, когда на живот ложится узкая прохладная ладонь, сдвигает ниже пояс штанов. Постепенно накатывает сон, и он поворачивает голову, смотрит на спящего в центре другого круга Цзян Чэна. Ему кажется, что просыпается он слишком скоро, чувствуя, как пульсирует от боли живот. Он смотрит вниз, но сразу отводит взгляд: темная глубокая рана, раздвигающие ее края крючья. Он не уверен, что хочет это видеть. — Я ошиблась, — говорит Вэнь Цин. Она выглядит усталой и потому кажется старше, с небольшой морщинкой между бровей, и на миг Вэй Усянь холодеет от мысли, что ничего не получилось. — Не в этом дело, ляг обратно. Ядро слишком нестабильно, когда носитель без сознания. Чтобы что-то получилось, тебе надо удерживать его во время всей пересадки. Прости. — Всего-то. — Он действительно испытывает облегчение от того, что шансы все еще есть, слабо улыбается снова начавшей сердито ворчать Вэнь Цин. Все они, лекари, такие. — Делай, что нужно, я готов. Это оказывается больнее, чем он ожидает. Из него словно по капле вытягивают жизнь, и тело отчаянно не хочет отдавать то, что много лет было его частью. Операция длится долго: успевает стемнеть, и Вэнь Нин зажигает фонари. Вэй Усянь едва замечает то, что творится вокруг — все внимание и силы уходит на то, чтобы терпеть происходящее внутри него. Потом становится еще хуже: ощущение пустоты и бессилия оказывается даже невыносимее боли. — Сосредоточься! — прикрикивает Вэнь Цин. Ее голос доносится издалека, от того круга, где лежит Цзян Чэн, а над собой Вэй Усянь видит только серое предрассветное небо и встревоженное лицо Вэнь Нина. Ядро уже вне его тела, но он до сих пор чувствует его. В руках Вэнь Цин оно выглядело таким маленьким… Вэй Усянь всегда думал, что оно крупнее. У него вырывается короткий смешок, и лицо Вэнь Нина над ним становится еще более встревоженным. Осторожные пальцы касаются уголка рта, стирают что-то — похоже, кровь. То, что тело Цзян Чэна приняло ядро, он понимает раньше, чем ему говорят: просто перестает его чувствовать даже так, отдаленно, как раньше. Наверное, ему стоит порадоваться тому, что план сработал, но на это нет сил: все эмоции словно стерло слишком долгой и сильной болью, пока он не может ни радоваться, ни грустить. Вэнь Цин приходит позже. — Все получилось. — Она непривычно бережно убирает с его лба влажные от пота пряди, теперь ее голос звучит мягко, как будто даже ласково. — Поспи. Он кивает, пусть и не понимает, как заснет, когда так печет в животе, так пусто. К губам снова прижимается чаша с чем-то горьким, и соскользнуть в приятное забытье оказывается совсем не сложно. Вэй Усянь спускается с горы тяжелее и медленнее, чем поднимался, но к этому он привыкнет. Цзян Чэн придет в себя только через несколько дней, а пока нужно будет дождаться его. Он направляется в гостиницу: хочется выпить чаю, снять небольшую комнату и снова спать. Он и так проспал больше суток, но все еще кажется — недостаточно. Наверное, он слишком отвлекся на свои проблемы, напрасно думал, что их перестали искать, а если все еще ищут — где-то далеко. Он не готов к тому, что за дверью обнаруживаются Вэни, что собственное тело оказывается настолько неповоротливым и слабым. И умирать он тоже пока не готов. — Когда вы меня убьете, я стану свирепым призраком и буду преследовать орден Цишань Вэнь, — обещает он, сам не совсем веря в то, что это возможно, но очень надеясь. Они не убивают его, но то, что делают, не намного лучше. Падая на Луаньцзан, Вэй Усянь жалеет только о том, что никогда больше не увидит Цзян Чэна. В любом случае, теперь он в каком-то смысле всегда будет с ним. И от этой мысли становится легче.