Заткнуть уши и умереть

      Мир погружается в темноту, и ты уже не понимаешь открыты твои глаза или закрыты. Цепкая хватка на шее становится сильнее с каждой секундой. Сердце колотится, как бешенное, в висках стучит.       Страшно.       Страшно не потому, что кажется, еще пара мгновений, и из груди вырвется последний хрип, а потому, что это твои собственные пальцы сейчас впиваются в тонкую кожу, сжимая все сильнее и сильнее. Хочется кричать так истошно, чтобы связки горели огнем. Кричать до хрипа, до боли в горле — лишь бы выплеснуть наружу всю чертову боль, которая стягивает грудь тисками и не дает вздохнуть.       «Что за чертовщина…»       Слезы собираются в уголках глаз, пока ты крепко жмуришься и самозабвенно кусаешь до крови едва успевшие зажить губы. Горячие капли скатываются по щекам, оставляя на коже соленые борозды, и путаются в волосах, небрежно раскиданных по подушке. Ты отдала бы все на свете, чтобы сердце не желало разорваться на части, но, кажется, эту битву ты давным-давно проиграла. Проиграла самой себе.       Алкоголь, наркотики, лекарства, сон по двадцать часов в сутки и ночные рыдания в подушку, работа до изнеможения и изнурительная учеба — кажется, ты попробовала все, что может хоть как-то помочь справиться с чертовой пустотой внутри. И ничто из этого не сработало.       Звенящая тишина. Не слышно ни шелеста листвы за окном, ни скрежета ветвей об оконные стекла. Не слышно даже биения собственного сердца, которое только что стуком отдавалось в висках, и собственного дыхания. На миг — один мучительно долгий миг — кажется, что ты умерла.       «Это конец?» — проносится в голове так быстро, что ты не успеваешь ухватиться за эту мысль и разобраться в собственных чувствах.       И в этот момент ты разжимаешь пальцы.       Темнота рассеивается, уступая место тусклому свету уличных фонарей, что лениво пробивается сквозь неплотно задернутые шторы. Чувствуешь легкое дуновение ветра на коже и рвано выдыхаешь, выпуская воздух наружу дрожащими губами, покрытыми корочкой запекшейся крови. Вот она — жизнь. Такая же, как прежде.       Понятия не имеешь, что должна с этим делать, но точно знаешь только одно — тебе не стало лучше. Глубокая дыра разрастается, ты чувствуешь это почти физически. Аккуратно касаешься пальчиками груди, будто желая удостовериться, что снаружи тело такое же, как раньше.       Лучше бы и впрямь истекала кровью.       Живот неприятно стягивает спазмами, но ты не обращаешь на это никакого внимания. Плевать, когда в последний раз пила и ела. Плевать, когда в последний раз ходила в душ и туалет.       Резко поднимаешься на локтях, будто в голову пришла идея, которая будоражит сознание сильнее любого наркотика — последняя жалкая попытка привести себя в чувства. Но и она, точно песок, ускользает сквозь пальцы. Поэтому ты просто обхватываешь ноги, свернувшись калачиком, и, не мигая, смотришь в одну точку, точно надеясь разглядеть в тенях, бродящих по комнате, хоть что-то интересное.       Устало прикрываешь глаза, понимая, что проведешь еще одну ночь без сна, пока одна и та же мысль раз за разом крутится в голове.       «Юна бы мне этого не простила. Никто бы не простил».       Знакомое чувство вновь разливается по телу. Оно появляется в кончиках пальцев ног и ползет выше — к коленям, бедрам, животу, а затем острым кинжалом пронзает грудную клетку, заставляя крепко зажмурится.       Снова оно.       Чувство, будто это никогда не закончится.

***

      Пепел сигареты медленно падает вниз на кожаные кроссовки. Чонгук следит за его полетом, прежде чем выпустить новую порцию сизого дыма из легких. Он устал. Так чертовски устал, что, кажется, если прикрыть глаза на пару секунд вместо одной, уснет прямо так — стоя за углом учебного корпуса. По правде сказать, этот вариант был бы лучшим из всех возможных. По крайней мере, самым желанным.       Парень сотню тысяч раз пожалел, что однажды решил, что карьера в университете того стоит. Бессонные ночи, проведенные в обнимку с ноутбуком, когда мозг настолько устал, что сливает философию Демокрита с философией Платона в одно, совершенно новое и, конечно, не имеющее права на существование, течение, дают о себе знать.       Чонгук потирает ладонью подбородок, покрытый трехдневной щетиной и касается ноющей шеи. Тридцать страниц печатного текста, написанные за пару ночей — едва ли сегодня парень в состоянии рассказать несчастным второкурсникам что-то хотя бы мало-мальски стоящее. По правде сказать, он бы отдал все за хороший массаж и здоровый сон, но единственное, что Чон может прямо сейчас — это затягиваться поглубже, мечтая растянуть время, словно оно подвластно желанию какого-то аспиранта.       «Еще одна», — подбадривает себя Чонгук и с третьей попытки выуживает не слушающимися пальцами сигарету из пачки.       Чон прекрасно осознает, что это не поможет, и на самом-то деле он всего-навсего оттягивает момент. Умом прекрасно понимает, что большая часть аудитории будет спать или рисовать на полях каракули, пока другая станет ловить каждое слово, что бы он ни сказал, но от этого знания ком в горле никуда не девается, а напротив становится лишь больше, и кажется, встань Чонгук за кафедру, не сможет вымолвить ни слова.       «Кто бы мог подумать, — хмыкает противный внутренний голос, — такой большой парень, ночная фантазия доброй половины университета, а ссышь, как девчонка».       — Заткнись, — цедит сквозь стиснутые зубы Чонгук и крепко сжимает кулаки.       — Простите? — женский голос вырывает из череды собственных мыслей, заставляя обернуться.       Невысокая блондинка растягивает губы в улыбке и хитро смотрит на Чона, словно тот должен что-то сказать. Парень вглядывается в лицо, что кажется ему смутно знакомым и изо всех сил пытается понять, знает ли он студентку, стоящую перед ним.       Голубые глаза с зеленоватым отливом, небольшой нос, чуть розоватые губы и маленькая, едва заметная, родинка на подбородке. Чон привычно щурится, делая вид, что в голове есть хоть что-то, кроме звенящей пустоты, а потом выпаливает первое, что приходит на ум:       — Чхве Соён!       — Кан Юна, — поправляет его девушка и по какой-то, одной ей известной, причине улыбается только шире.       «Не попал».       Чон кивает в ответ и делает еще одну затяжку, пока этот странный диалог не стал слишком неловким. Соён, Юна…. ему по большому счету нет разницы. Эта девчонка наверняка одна из его новых студенток. Ей повезет, если Чонгук выучит ее имя к концу семестра. Хотя, скорее всего, не повезет. Все-таки Чон пока в состоянии здраво оценивать возможности своего бедного изможденного мозга.       — Вы ведете у нас философию! — радостно сообщает блондинка, а Чонгук едва успевает прикусить язык, чтобы не отпустить едкий комментарий.       «Когнитивные способности на высоте», — проносится в голове Чона, и он на силу не закатывает глаза от столь избитого способа завязать диалог.       — Именно, — без интереса подтверждает парень, — но ее я веду на паре, по расписанию, а сейчас, — он кидает беглый взгляд на наручные часы, — перерыв. Поэтому на все ваши вопросы я с огромным удовольствием, — до чего же наглая ложь, — отвечу через пять минут.       Чон отворачивается и хмыкает себе под нос. Эта Юна определенно в его вкусе, и, если отбросить усталость и непреодолимое желание хоть немного поспать, Чонгук бы со стопроцентной уверенностью сказал бы, что не прочь провести пару ночей с этой второкурсницей. Закрепляя изученный материал, конечно же. Но клевать на наживку так сразу определенно не в его стиле — это, как минимум, неинтересно, а как максимум, грозит проблемами с руководством. В конце концов, черт знает, что за дурь у этой девицы в голове, а карьера, сколько бы ни жаловался парень, ему все-таки нужнее.       «Ты уже не в том возрасте и статусе, чтобы идти на поводу у члена, — твердит занудный внутренний голос, когда Чонгук тушит бычок о крышку урны. — Подожди хотя бы пару недель».

***

      — Спорим, я пересплю с ним до конца семестра? — радостно спрашивает Юна и протягивает руку, ожидая, когда ты ее пожмешь.       От этих слов хочется закатить глаза так сильно, чтобы окружающим не видно было зрачков. Она неисправима.       — А быстрее что, слабо? — устало звучит вопрос. — Раньше хватало пары недель.       Порой ты мечтаешь быть хоть немного похожей на нее, чтобы не терзать себя нелепыми мыслями долгими бессонными ночами, а просто брать от жизни все, что захочется. Юна однажды подметила, что тебе, по большому-то счету, ничего не мешает. Проблема лишь в том, что ты сама не знаешь, чего хочешь от жизни.       Самый счастливый в жизни летний вечер стремительно проносится перед глазами, которые ты держишь закрытыми чуть дольше, чем нужно было бы. Робкое касание горячих губ и обжигающие прикосновения, от которых по коже неожиданно бегут мурашки, и твоя любимая песня, ставшая теперь ненавистной. Ты бы отдала все на свете, лишь бы выкорчевать из памяти этот момент, удалить все файлы и переустановить систему, подхватившую вирус, но ничего не выходит.       Жмуришься сильнее до ярких мерцающих искр перед глазами и вдруг видишь, как из них складывается картина, от которой сердце готовится разбиться о грудную клетку, а в висках начинает стучать.       Второе июля прошлого года.       Белая кровать, инвалидное кресло у балкона и тело в предсмертной агонии. Врач говорит, что это может занять несколько часов или несколько дней, а ты улыбаешься, как умалишенная, стараясь сдержать подкатывающие к горлу рыдания. Слишком тяжело. Слишком больно.       Ты в ужасе распахиваешь глаза.       — …эта птица другого полета, — деловито поясняет подруга, слишком увлеченная темой разговора, чтобы заметить твое тяжелое дыхание и дрожащие пальцы рук. — Нужно для начала прощупать почву. Вдруг, он поехавший ботаник. Или вообще гей. Или гей-ботаник…       Слабо улыбаешься изо всех сил делая вид, что слушаешь, хотя в голове набатом бьет мысль, уже ставшая привычной.       «Боже, как я хочу сдохнуть».       — Гей-ботаник… — негромко повторяешь последние слова Юны и хмыкаешь себе под нос, переводя взгляд на девушку. — Звучит неплохо, такого у тебя еще точно не было.       Этот метод всегда работает безотказно. Нужно всего лишь повторить последнюю фразу собеседника, произнести что-то вроде «неплохо сказано» — и вот человек уже часто кивает, увлеченно продолжая монолог, который и дальше ускользает от твоего восприятия. Можно быть где-то далеко-далеко, купаться в собственной боли и исступленно наслаждаться этим, пока окружающие и дальше будут считать тебя активным участником диалога.       Этот метод еще ни разу не подводил.       Сначала ты оттачивала его на случайных знакомых — разговорчивых пьянчугах, которые вываливались из баров, желая стрельнуть спасительную сигаретку, но потом вспоминали о том, как хорошо (или плохо — раз на раз не приходится) прожили последние несколько лет. Черт знает, зачем ты вообще стояла рядом с ними, пока чужой пот вперемешку с резким табачным запахом забивал легкие. Тогда и представить было сложно, что пройдет не так много времени, прежде, чем ты начнешь применять его с самыми близкими, филигранно вставляя обрывки чужих фраз, чтобы случайному прохожему с непозволительно длинными ушами — да, впрочем, и самому собеседнику — казалось, что предмет разговора куда интереснее мрачных воспоминаний, разъедающих твой мозг и отравляющих кровь.       Черта с два. Нет ничего увлекательнее страданий.       — Надеюсь, и не будет! — заявляет Юна, вздергивая острый подбородок, и тебе требуется пара секунд, чтобы понять: подруга отвечает на то, что ты произнесла в слух, а не на то, что пронеслось в голове.       Несколько светлых локонов спадают на лицо девушки, и она раздраженно убирает их за уши. Юна поразительна в своей беспечности, которую так умело демонстрирует другим.       «Юна, милая Юна! Ты обыграла меня даже в умении притворяться!»       Устало кладешь голову на парту и улыбаешься подруге, не замечая, как на автомате вновь сжимаешь челюсти до того сильно, что скулы под вечер будут болеть от напряжения.       «Какая же ты, черт возьми, красивая, Кан Юна».       Эту простую истину глупо отрицать. Разглядываешь аккуратные черты лица подруги, вспоминая вашу первую встречу, когда смятая пачка сигарет, которую девушка нервно доставала из сумки в первый учебный день, стала единственным, что выдало в ней нормального человека. Видит бог, если бы не эта незначительная деталь, ты бы и дальше видела в Юне самовлюбленную выскочку, что крутит парнями направо и налево и скачет с одного члена на другой.       Но тогда Юна облажалась. Ее фарфоровая маска дала трещину — совсем крошечную и незаметную для окружающих, но не для тебя. Ровно через миг части маски были склеены самым сильным клеем, но этого мига тебе хватило с лихвой, чтобы четко ощутить: она своя.       По правде сказать, в какой-то момент — спустя полгода, а может и год — ты даже решила, что из вас может получиться нечто большее, чем просто друзья. Нежная кожа и тонкие пальчики, чуть припухлые губы и светлые вьющиеся волосы — Юна была слишком притягательна и, будем смотреть правде в глаза, могла свести с ума любого. Или любую.       Ты никогда не рассказала бы об этом даже своему дневнику, если б он существовал в природе, но иногда ночами, нетерпеливо касаясь промежности, ты видела образ Юны, который слишком быстро ускользал, заставляя раздраженно выдохнуть и чертыхнуться. Пока зловредный внутренний голос не напоминал о том, что все это время нагло игнорировалось: ты готова влюбиться в любого, кто отнесется к тебе хорошо.       Нельзя сказать, все пошло наперекосяк именно тогда, но эта мысль — такая простая, но в то же время поразившая до глубины души, до дрожи в коленях — стала триггером. А если уж быть предельно точными, одним из триггеров.       — Так что, спорим? — подруга протягивает ладонь и выжидающе смотрит в глаза.       Теперь все эти мысли кажутся такими идиотскими, что хочется ударить себя по лицу или размозжить череп, с разбегу ударившись головой о стену. Впрочем, в последнее время разбить голову о стену хочется подозрительно часто, но разбираться с этим? К черту.       — Спорим, — ты выпаливаешь ответ слишком быстро, будто боишься передумать, и отвечаешь на рукопожатие. — На что спорим-то?       — На желание.       «Детский сад. Лучше бы на бабки».       — На желание? — одариваешь подругу скептическим взглядом. — В чем подвох?       — Ни в чем, — Юна пожимает плечами как ни в чем не бывало и растягивает губы в непринужденной улыбке, — я же еще не придумала желание.       Она не промах. Ты уверена на сто пятьдесят восемь процентов из ста, что проиграешь, но, несмотря на это, крепче сжимаешь небольшую ладошку подруги и потрясываешь ее в воздухе. Уговор дороже денег. Особенно, для тебя, не умеющей проигрывать от слова «совсем». Знай ты в этот чертов момент, чем все закончится, и в какую кабалу затянет это твое пресловутое неумение говорить «нет», послала бы к чертям собственную гордость и отдернула руку, как от огня. Жаль, не дано видеть будущее.       Всеобщий гомон стихает, сменяясь почти гробовой тишиной, когда в аудиторию входит предмет спора, уверенно шагая по скрипящему под ногами паркету. Десятки глаз разглядывают молодого аспиранта, а ты невольно задумываешься, каково это — чувствовать себя куском мяса?       Чон прочищает горло, упирается руками в преподавательский стол и обводит взглядом кабинет прежде, чем начать перекличку. Низкий ровный голос размеренно произносит фамилии, весь образ парня кричит о том, что он здесь главный и черта с два позволит кому-то подорвать его авторитет.       Чонгук и впрямь мог бы посоревноваться в умении носить маску другого человека, но идеальных преступлений не бывает. Длинные пальцы цепляются за край стола, а потрескавшиеся от холодного ветра костяшки едва заметно белеют. Чон играет на девять из десяти. Ты играешь на шесть. Признать поражение? Не дождетесь.       — Т/Ф Т/И.       — Здесь!       Ваши взгляды встречаются лишь на долю секунды, но этого короткого мига сполна хватает для того, чтобы Чонгук почувствовал опасность быть уличенным в столь искусно проработанной постанове.       Один-ноль.       Слишком мало для победы, но достаточно, чтобы едва заметно ухмыльнуться прежде, чем потупить взгляд и продолжить изрисовывать тетрадные поля.       Чон выводит на экран первый слайд презентации, на котором красуется каменная статуя древнегреческого философа. Без интереса окидываешь его взглядом лишь для того, чтобы как будто невзначай перевести взгляд на лицо аспиранта и заметить, как по совершенной случайности парень, смолкая всего на секунду, он сжимает челюсти чуть сильнее положенного.       Любая в этом кабинете задала бы Чонгуку тысячу дурацких вопросов.       «Какую музыку ты слушаешь?»       «Какая твоя любимая книга?»       «Почему ты выбрал философию?»       «Какие девушки тебе нравятся?»       Но едва ли хоть кого-то еще интересует, останется ли от лица хоть что-то, кроме кровавого месива, если сорвать с него намертво приклеенную маску?       «Победившие спят слаще побежденных».       «Так, кажется, говорил твой Плутарх из Херонеи?»