loverboy.

Москва, наверное, знал, что живёт на солнечной стороне, но позорно забыл об этом. Он отшатнулся от окна, будто солнечные лучи, пробивающиеся сквозь стекло, по-настоящему грубо толкнули его. Первым делом хочется сдвинуть шторы обратно, в очередной раз погрузить комнату во мрак и самому откинуться туда же, но Миша стойко выдерживает это испытание светом. Вглядывается в происходящее за пределами квартиры, ловит взглядом яркие платья и пиджаки, подолгу привыкая видеть мир не чёрно-белым, коим он казался последние… года? Время сильно смазалось. Москва ещё недавно сокрушался об этом бесконечно долгом потоке минут и часов; злился на дни, растягивающиеся в века, но если спросить у него сейчас: «Миша, сколько времени ты провёл так, жалея и уничтожая самого себя?», то он искренне ответит: «Что-то между пятью годами и пятью минутами». Пыль, встревоженная внезапным пробуждением хозяина квартиры от бесцельного скитания внутри собственного сознания, кружит под высокими потолками, светится, как блёстки, освещаемая солнцем. Миша поворачивается спиной к окну и взором утыкается в пустые стены. На бледно-зелёных выцветших обоях темными пятнами остались следы от чьих-то портретов, убранных подальше не так давно. Москва не замечал этого, пока не решил взглянуть на мир трезво. Трезвость на мгновение рассеивается, проводит параллели между темными прямоугольниками на стенах и недостающими кусочками пазла, который Миша не может собрать уже очень-очень долго. Москва мотает головой, сбрасывая наваждение. Он не хотел потеряться ещё на несколько лет, поэтому приходилось насильно приводить себя в порядок. И квартиру. Её тоже следовало бы привести в порядок. Миша пальцами проводит по подоконнику, а в следующий миг стряхивает темную серую пыль на паркетный пол. Но уборка — отнюдь не самое важное на данный момент. Москва за несколько широких шагов оказывается в другом конце комнаты. Он берёт в руки газету, оставленную на комоде, и долго вглядывается в дату в углу листа — первое апреля. Оттого броские заголовки выглядят, как неудачные шутки, однако, к сожалению, ещё больше они напоминали сложную правду. По крайней мере, Мише почему-то охотно верилось в описываемую бедность и разруху. Наверное, он чувствовал какую-то космическую связь с любимой страной, а может, просто сам не смог бы принять радужные и весёлые статьи. Из позитивного в газете только анекдоты на последнем листе и что-то про неизвестного для Миши эстрадного певца. Все фамилии и фотографии перед глазами расплывались, напоминая в очередной раз о том, как много Москва пропустил. Но он хотя бы помнит своих особо любимых коллег-городов и важных людей из Кремля — уже хорошо. Другой вопрос — насколько хорошо помнят особо любимые коллеги-города и важные люди из Кремля Мишу. Москва мнёт края газеты, обрабатывая всю полученную информацию: кто-то обанкротился, кто-то воюет, у кого-то концерт, а кто-то умер от палёного спирта. На последней новости Миша невольно прыснул: в статье будто его имени не хватает. Он-то точно, будь обычным смертным, не смог бы оправиться после такого количества выпитого. Однако Москва почти бессмертный, поэтому все бессчётные литры водки, самогона и чего-то ещё сомнительного отдавались только глухой болью в висках и легкой потерей ориентации в пространстве. И во времени, конечно. У Миши есть опасения, что сегодня даже не первое апреля: старушка в магазине вполне могла продать и просроченную газету. Москва обращает внимание на тонкий отрывной календарь на стене прямо перед глазами. Последний раз его трогали двадцать седьмого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года. Газета говорит, что на дворе уже, как минимум, девяносто пятый. Миша лениво снимает календарь, сминает и оставляет на комоде — потом выкинет. Этот комод на себе терпит многое: старый паспорт из другой страны, который Москва не мог — не хотел — менять, ключи от чужой квартиры, несколько пустых записных книжек, поломанный карандаш, новая газета, смятый календарик и потёртое зеркало на подставке. Миша взглядом цепляется за собственное отражение. Он хорошо знал черты своей внешности, однако сейчас впервые почувствовал себя один на один с незнакомцем. Безразличные голубые глаза выделялись тусклым пятном на побледневшем лице. Москва уставился на свои мешки под глазами, на свои растрепанные волосы, на свои искусанные губы. Москва разглядывал себя, словно до этого ни разу такой возможности не предоставлялось. Миша хватает паспорт, раскрывает посередине и ещё с большей внимательностью изучает черно-белое фото оттуда. Московский Михаил Юрьевич похож на Мишу всем: от острых черт лица до мягкости светлых волос. Москва несколько раз переводит взгляд с отражения на фотографию — один и тот же человек, но с одним из них Миша едва был знаком: смутно представлял, рисовал образы в голове, но, по большей части, просто разбирался со всем, что Московский М. Ю. оставил после себя в наследство. Москва разочарованно откидывает паспорт в сторону. Всё бесполезно. Миша набирает в лёгкие побольше воздуха и опускается на ближайший стул, жесткий, деревянный. Он откидывает голову назад и взглядом упирается в потолок. Далёкий, почти как небо, потрескавшийся от старости. Москва замечает тонкие-тонкие паутинки, свисающие сверху, и улыбается: повезло ему, что не ослеп после развала страны. Мише хочется подмечать сейчас любую деталь: паутинки, трещинки, узоры на обоях. Не потому, что это как-то отвечает ему на важные философские вопросы по типу «Что делать дальше?», «Как правильно жить?», «Кто такой Меладзе?», а как раз-таки потому, что все эти мелочи отгоняют желание удариться в самобичевание. Было тяжело даже вообразить перспективу изменить свою жизнь. Миша, безусловно, хотел жить счастливо и свободно, но до боли хорошо понимал, что и минимальный успех требует каких-то вложений и усилий. Москва и так весь день настраивался, вслух распинался о будущем, но только ближе к вечеру смог выйти из дома. Маршрут до ближайшего магазина был выучен идеально: Миша часто заходил туда, когда заканчивались либо сигареты, либо алкоголь, либо всё вместе — впервые за долгое время он не купил ничего из этого, а свежий прохладный воздух ненадолго взбодрил и прибавил уверенности. Миша в связи с недавними событиями боялся раскидываться громкими «Всегда» и «Никогда», но родные столичные улицы не могли его не вдохновлять — они это делали всегда и не перестанут делать никогда. Дома инициатива поубавилась. Вдохновения хватило на открытие всех окон, а после этого снова накатила усталость. Миша спрятал лицо в ладонях. — Тяжело, — заявил он самому себе вслух. Сквозь пальцы поглядывает на уже изученные следы на стенах. Хотелось срочно сменить обои на новые, ещё не побледневшие, или хотя бы повесить другие картины. Что-нибудь современное. Однако в современном Москва не понимал ничего, поэтому стоило бы напротив обратиться к далекому прошлому. Пресловутый Шишкин или Айвазовский прекрасно заполнили бы место, где ещё недавно висели портреты важных, но, благо, уже мёртвых людей. Миша опускает плечи, локтями опирается на колени, не удержавшись, погружается в раздумья. Этим он занимался достаточно, словно мысленно перечитывал собственную биографию. Если бы стеклянные бутылки могли плакать, они бы разревелись от того, что им высказывал Москва, опускаясь особо глубоко в архивы памяти. Последний раз такое было во время пожара. Но тогда — Миша уверен — у него просто проносилась вся жизнь перед глазами, как обычно бывает перед смертью. Умирать ведь не намного больнее, чем гореть. Вот только Москва тогда верил, что его история просто так не закончится, оттого, наверное, и хотелось пропустить через себя разом все былые обиды и так метафорически переродиться. Неплохой стимул был: кто-то Мишу ждал, любил и молился за него. Ныне не было никаких причин загоняться из-за давно минувших событий, но по-другому Москва не смог бы. Ему нужно было окончательно опуститься на дно, чтобы медленно начать всплывать. Миша резко выпрямляется, снова поворачивая голову к злополучной стене. В Санкт-Петербурге сейчас, скорее всего, идёт дождь. Москве так почему-то кажется, хотя Питер, вопреки стереотипам, не запомнился ему одними лишь тучами и влажностью. В воспоминаниях сохранилось всё величие и ценность, высокая культура и манящая загадочность. Санкт-Петербург всегда был на ступеньку выше всех остальных, и если когда-то Мишу это и выводило из себя, то сейчас он с невероятной нежностью вспоминает Александра. Саша искусство любит, он бы точно подобрал несколько хороших картин для Москвы. Ещё и подошёл к делу со всем энтузиазмом: выбрал только то, что сочеталось бы с интерьером и вписывалось в цветовую гамму комнаты. К тому же, ему точно будет приятно, если Миша обратится за помощью именно к нему — в очередной раз подчеркнет, что Москва со всем уважением относится к Сашиной тяге к прекрасному. А не виделись они… давно. По факту, несколько лет, но Миша не соврет, если скажет, что для него прошёл почти целый век. Действительно, он помнит их трогательное расставание в двадцать девятом. Питер всё ещё выглядел ослабшим после революции, но для Москвы он улыбался неподдельно счастливо. День выдался особенным: Саша, никогда не опаздывающий и не демонстрирующий чувства на людях, не выпускал Мишу из объятий, хотя до отправки поезда оставались считанные минуты. Он прижал Москву к себе, уткнувшись носом в плечо, не желая отстраняться. Люди проносились мимо, запрыгивая в вагоны, пока Миша молча делился своей нежностью с единственным и любимым. Были какие-то заботы, волнения, обязанности, но абсолютно все проблемы отошли на второй план. Москва губами коснулся виска Саши и прикрыл глаза, ощущая вихрь из любви и трепета, разрывающий его сердце. А потом Москва открыл глаза — на дворе то ли первое апреля, то ли уже и не апрель вовсе, а в голове белый шум, вместо воспоминаний и мыслей. Питер всегда был эмоциональнее и импульсивнее Миши, но его поддержка — именно та деталь, необходимая для счастливой свободной жизни, только с ним Москва мог почувствовать себя самым лучшим, когда весь мир уверял в обратном. Если и нужно делать какие-то шаги к лучшему будущему, то первый шаг будет сделан в сторону культурной столицы. Миша вскакивает со стула, на ходу забирая с комода ключи и паспорт. Он неровно дышал, в один миг ощутив всю накатившую тоску по Саше. Скучал ведь. Скучал и, несомненно, вспоминал и про Питер тоже. Про него сложно не вспоминать: слишком глубоко пустил корни в душу. Москва собирается с небывалой скоростью, окрылённый мыслями о скорой встрече. Саша наверняка будет удивлен. Он очаровательно удивляется: сначала замирает, вскидывая брови, не веря, а потом растягивается в улыбке и льнёт ближе, шепча что-то радостное и благодарное. Миша от одних фантазий сам хочет по-детски рассмеяться. Он готов спустить последние деньги на билет — даже не колеблется. Верить в Бога — хорошо, конечно, но лучше верить в некоторые привилегии, оплачивающие Москве его запои последние пару годиков. Не знает, что он там успел натворить в Союзе, но довольствуется своим именем в списке высокопоставленных и уважаемых господ. Вообще-то, Мише даже сильно напрягать мозги не нужно, чтобы увидеть тут явную несправедливость: он, не появившийся на работе ни разу, стабильно получает зарплату, пока в газетах пишут о способах экономить на всём. В данный момент Москва не хотел думать об экономике. Он оставит это на потом, когда вернется из Питера. До аэропорта Миша добирается в рекордные сроки, поймав хорошее такси. Вернее, такси, может быть, и обычное, но водитель был неплохим: сначала рассказывал про свои будничные проблемы, что в обычное время давило бы на нервы, но сейчас Москва выходит из четырёхлетней комы, а значит, любая информация ему полезна. Безымянный водитель разочарован в МММ и очарован ведущей погоды с НТВ — это то, что удалось выяснить. Выговорившись, сделал радио погромче и этим позволил Мише восхититься своей чуйкой: было уже седьмое апреля. И всё равно диктору с резким голосом это не мешало отпускать откровенно плохие шутки в прямом эфире. Для Москвы радиоэфир — спасение от многих проблем. Чувствует он себя, может быть, потерянным, однако ума это не отнимает: запоминает чьи-то фамилии, устанавливает соответствия между событиями и датами, слушает про курсы валют, погоду на неделю и успевает оценивать быстро сменяющиеся пейзажи за стеклом. Родные, самые лучшие улицы пробуждали восторг и не позволяли отвлекаться от окна. На удивление, Москве новый облик города не казался чужим. Напротив, Миша только больше связи чувствовал: все эти пёстрые плакаты, незнакомые палатки и вывески ощущались привычными и правильными. В этом, наверное, и заключается та самая необъяснимая связь города и его олицетворения — одно связано с другим, и они взаимно друг под друга подстраиваются. Блок полезных новостей и интересных фактов сменился музыкальной паузой. Москва расслабленно откинулся на спинку сиденья, вслушиваясь в энергичный ритм мелодии. Последний раз из музыкального ему доводилось слушать только главную тему «Лебединого озера», и то получилось это случайно и совсем нежеланно. Женщина за стойкой регистрации в аэропорту настоятельно советует Мише в срочном порядке менять паспорт, ибо её знакомая узнала от другой знакомой, что все люди с документами времен СССР будут платить штрафы до конца жизни. Не дав Москве и вставить слова, она решает сделать ему комплимент: хорошо сохранился. Миша машинально заглядывает в строку рождения, и усмехается: да, в свои сорок два он выглядит потрясающе. Садясь в самолет, Москва прикидывает: в Санкт-Петербурге он будет ближе к ночи. Может быть, джентльменская натура Саши и не оценит ночного визита без предупреждения, но, чёрт возьми, это же Саша, он должен тосковать по Мише не меньше — его в любом случае обрадует встреча. Только оказавшись на Невском, Москва тушуется и немного замедляется. Петляет между низеньких машин, щурится от слепящих реклам, вдыхает от чего-то тяжелый и морозный апрельский воздух, взглядом выискивая нужный дом. Неловко будет, если окажется, что Саша успел куда-то переехать, но интуиция всё равно вела Мишу по конкретному маршруту, а интуиция его в последнее время не подводила. Москва зависает у двери в квартиру, рука замирает на кнопке звонка. Если Питер уже спит, то надо ещё постараться разбудить его. Он точно подойдет к двери рассерженный, не отошедший ото сна, потом, увидев Мишу, растает. По спине пробежали мурашки от волнения. Всё так просто. Москва задержал дыхание, осмысливая всё происходящее: четыре года он был сам по себе. Без страны, без работы, без своей любви. Эти четыре года он вливал в себя спиртное и собирал по кусочкам собственное «Я», за эти года он тысячу раз разочаровывался в себе и терял всякую надежду. А потом в один день брошенный свет на старые обои подтолкнул его выбраться из столицы и оков рефлексии, чтобы… что? Увидеть Сашу, конечно. Увидеть Сашу сейчас хотелось невероятно — он для Миши стал новой фикс-идеей. Питер обнимет, поцелует, скажет что-нибудь нежное и поможет Москве в кои-то веки встать на ноги. Миша улыбается, предвкушая встречу. Переминается с ноги на ногу и долго нажимает на звонок. Несколько секунд выжидает, не смея даже мысленно торопить. Пусть Питер проснётся, придет в себя, а потом уже встретит своего давнего возлюбленного. Через несколько минут Миша звонит ещё несколько раз. И ещё, и ещё… За дверью не раздается ни звука, ни малейшего шороха. Москва хмурится. Фантазии уже разбиваются вдребезги, но сердце-то ещё цело, поэтому Москва бесцельно дергает за ручку двери, и… на удивление, она оказывается открытой. Мишу не особо радует такая беспечность: говорят, в девяностые не так уже и безопасно держать дверь открытой, однако это он выскажет потом, после нежной встречи и душевных разговоров. Рассказывать, по сути, нечего, ведь новостей никаких нет, но с Сашей можно завести беседу о любой мелочи, и это несомненно растянется на долгие-долгие часы. Москва осторожно приоткрывает дверь, делая шаг вперед. Аккуратно и тихо, на мгновение чувствуя себя домушником. Подобное сравнение ему не особо и нравится, поэтому Миша выпрямляется, расправляет плечи, увереннее заходя в квартиру. Снова ждёт какой-то реакции, но её не следует. — Я бы посоветовал вам закрывать двери на ночь, Александр Петрович, — Москва произносит слова достаточно громко. Он наощупь находит выключатель, щелкает кнопкой, зажигая лампочки в прихожей. — Кто знает, кто может к вам… Миша затихает, стягивая куртку. Фразу он не договаривает, прислушиваясь к оглушающей тишине. В голове зарождается неприятная теория, отравляющая весь настрой — никого нет дома. Раньше за Питером не было замечено любви к ночным прогулкам. Предположений, куда он делся, не было совсем, что вселяло в сердце легкую тревогу. Москва недовольно цокает и залетает в первую же дверь, преследуя цель хотя бы освежить в памяти планировку квартиры. Спотыкается Миша сначала взглядом, и это позволяет ему не споткнуться и на самом деле. Москва не знает, за что цепляться первым делом: за пустые бутылки, раскиданные по всей кухне, пустые пачки от сигарет, за пистолет, валяющийся на краю стола или за остальной хлам, занимающий всё пространство. Нет, Саша, конечно, мог допустить легкий беспорядок, но есть четкая грань между лёгким беспорядком и нездоровым хаосом. Миша ведь прекрасно это знает: его дом выглядел точно так же, пока он утром не нашел в себе силы хотя бы расставить посуду по местам и вынести бутылки. Миша так и застывает в дверях. Он распахнул глаза, продолжая всматриваться в невероятный набор предметов, расположившийся здесь. Не силится сделать шаг вперёд, и ему, по правде говоря, кажется, что это всё-таки не Сашина квартира. Тут живёт кто-то отбитый, пустившийся во все тяжкие, а правильный Александр Романов где-нибудь в другом месте, как и подобает, спит, даже не подозревая о существовании опустившихся людей. Сзади слышится скрип двери, и Миша, оборачиваясь на звук, уже готовится объяснять, как он оказался в чужой квартире, но спотыкается ещё раз. — Саш… — Москва выдыхает с облегчением. Сейчас он уже точно не может сдержать эмоций: вся любовь и тоска, зреющие так долго, наконец-то сталкиваются, окутывая теплом. Миша тянется навстречу, протягивает руку, чтобы коснуться Питер впервые за долгое время. Саша сначала замирает, вскидывая брови, не веря — ровно так, как и рисовал в своих мечтах Миша. Питеру растрёпанные, распушившиеся волнистые волосы спадают на лицо, и в серых глазах мелькает что-то неуловимое, трепетное. И вроде, он остался таким же, но стал совсем другим. В любом случае, самое главное, что для Миши Саша всегда останется по-прежнему любимым. Питер резко отшатывается от Москвы в то же мгновение, когда чувствует легкое-легкое прикосновение чужой ладони к своей щеке. Саша боком прижимается к стене, не устояв на ногах, стекает вниз, закрывая лицо руками. — Только не снова, нет, — лихорадочно шепчет он, сипло и нервно. Москва хотел бы переспросить, но вместо этого молча опускается на колени перед Питером, понимая, какие сильные эмоции могли захлестнуть его от долгожданной встречи. Сашу мелко трясёт, и Миша хорошо ощущает это, когда тянется поправить спутанные волосы. Заправляет прядь за ухо и переводит пальцы на подбородок Саши, заставляя приподнять голову. Москва любовно заглядывает в серые глаза напротив. В такие красные, совершенно потерянные и затуманенные глаза, уставившиеся в никуда. И картина мира начинает медленно складываться: его дорогой Саша не плачет от наплыва чувств и счастья. Его Саша — убит в хлам чем-то покрепче, чем содержимое разбросанных бутылок. Поэтому и дверь не закрыта, поэтому и в квартире такой бардак: Александр Петрович откровенно ширяется и пьянствует. Миша одёргивает руку, раскрывая рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, но слова не подбираются. Сознание резко отключается, оставляя Москву один на один с настоящим, к которому он готов не был. — Зачем ты снова здесь? — Саша задает вопрос с такой искренней усталостью. Он тянет руки к Мише, устремляя взгляд куда-то сквозь него. Перебирает волосы, поглаживая лениво и неторопливо, как он делал раньше, когда они вместе делили постель или нежились в тени, скрывшись ото всех. — Саш, я впервые приехал, — Мише слова даются тяжело. Он прикусывает щёку с внутренней стороны, ощущая неприятный ком поперек горла. Неправильно это всё. Питер кивает, медленно моргая, и на пару секунд зависает. Москва понимает, что какие-то процессы в голове Саши произошли, когда его волосы сильно сжимают на затылке и тянут назад, грубо заставляя отстраниться. — Что ты забыл в моём доме? — Питер практически шипит, смотря на Мишу исподлобья. — Тебя хотел увидеть, мы почти пять лет не виделись, — Москва хотел бы звучать уверенно, но интонация съезжает, заставляя его звучать по-детски неуклюже. Миша перехватывает руки Саши, удерживает за запястья, но Питер вырывается. Вскакивает на ноги, пошатываясь. — Ещё столько бы не виделись, — злобно кидает он, заворачивая в сторону кухни. — Хотел увидеть, конечно, — Саша фыркает, за пару шагов оказывается около стола, выхватывая наполовину полную бутылку с, по всей видимости, водкой. — Дай угадаю, потрахаться захотел, да? Или, нет, нашёл среди моей верхушки очередных предателей? Или у тебя снова я предатель? Силы девать некуда, а? Питер отчаянно делает глоток, рукавом тонкой олимпийки вытирая капли с уголков губ. Москва ловит каждое действие взглядом, держась на дистанции. Он обеспокоенно нахмурил брови, но, к сожалению, понимал, что сделать ничего не может. — К твоему сведению, — Сашу пробивает на нервный смешок. — «В буржуазном обществе прошлое господствует над настоящим, в коммунистическом обществе — настоящее над прошлым» я запомнил навсегда, спасибо вам с Марксом, оба идите нахуй. Слова Питера звучали осознанно, несмотря на явную нетрезвость, однако смысл их Москва едва понимал. В голове — пустота, в памяти — тоже. Он стойко принимал всё, что говорит Саша, как удары. — Мне жаль, но, — Миша беспомощно сжимает кулаки и, скрепя сердце, произносит. — Я не помню ничего. Москва смотрит, как Питер меняется в лице: сначала хмурится, потом криво улыбается, а потом фальшиво успокаивается, но ломающийся тон голоса выдаёт всю истеричность: — Везёт тебе, Москва, — сказал Саша полушепотом. — Ты можешь просто забыть. Молчат оба. Миша — от всепоглощающего чувства собственного ничтожества, достигшего апогея, Питер — просто так. Он отставляет бутылку, шарит рукой по столешнице, будто выискивает что-то определённое. — Я бы тоже хотел забыть, знаешь! — Саша резким движением смахивает с края одинокую чашку, разбивая её вдребезги, но громкими возгласами он заглушил звон керамики. — Я бы был счастлив забыть тебя с твоим коммунизмом! Но только ведь ты у нас такой хороший! Питер тяжело дышит, снова потянувшись к бутылке. Москва стоит неловко около дверей, уставившись куда-то в стену. Не было сил сделать хоть что-то, всё тело парализовало в одно мгновение. Как нашкодивший щенок, которого строго отчитывают за игру. Только с щенком Мишу объединяет сейчас одно — оба ничего не понимают. Результат виден — было что-то плохое, а что именно — не ясно. — Саша, я… — Москва предпринимает неловкую попытку заговорить, но его перебивают. — Убирайся вон из моего дома, — прожигая красноречивым взглядом, заявляет ему Питер. — Саша, — Миша произносит настойчивее, хотя плохо представляет, что мог бы сказать дальше. — К чёрту, Москва, — с напускным безразличием выдает Саша. — Нахер. Я тебя не приглашал, ты сам решил, что тебе тут рады. Миша возмущенно глотает воздух, но не от чужих слов, а от своей наивности. Всё ведь правда так: он сам придумал себе сказку, где Питер смиренно ждал его возвращения. Саша никогда не был покорным, но что-то из самых тёмных уголков сознания заставило Москву поверить, что Питер, слаб и отрешён от всего, ждёт своего спасения в лице Миши. Заглянув поглубже в себя, Москва обнаружил, что у него не было никаких причин так слепо надеяться на тёплый прием. Это ведь только для него двадцатого века почти не было. А раз память его вырезала, значит, было что-то такое, что лучше забыть. Но Питер, как сам и говорил, не забыл. Миша не глупый, но не допускал и мысли о том, что время неумолимо движется вперед, и только один он застрял между прошлым и настоящим. Ни одного слова больше не было произнесено. Москва молча уходит, забрав куртку с вешалки. Ночной город принимает его в объятия холодного воздуха и мелкого дождя. Трясло то ли от погоды, то ли от потерянности. Хотелось спрятаться от всего мира, но в первую очередь — от самого себя. Москва прикрывает глаза, на мгновение представляя, что всё в порядке. — Пиздец, — растворяется в воздухе.