loverboy.

— Важный, как хуй бумажный, — прыскает Камалия, сверив оценивающим взглядом Москву. — Столица же, — довольно усмехается Миша, приглаживая ткань нового, только этим утром полученного пиджака. Ему очень настойчиво предлагали остановить свой выбор на красном, ибо такая нынче мода, однако Москва был настроен возвращаться к сложной и серьёзной работе, а красный, конечно, самый красивый цвет из всех возможных, но немного не то, что хотелось бы видеть на себе, по крайне мере, в первое время. — Российской… Миша запинается, мотает головой, отгоняя все неправильные мысли. Договорить ему не дает звонкий смех Казани. — Империи? Хотел сказать «Империи», да? — она по-доброму хлопает Москву по плечу. — Федерация уже, привыкай. — Ужас, где моё Российское царство? — фальшиво возмущается он, не сдерживая улыбки. Казань не отшучивается, проглатывая «Ужас, где моё Казанское ханство?», навязывающееся в ответ. Молча стоит, положив руку на плечо Миши, осматривая комнату уже не в первый раз, и Москва пытался проследить за траекторией её взгляда. Собственную квартиру он уже хорошо изучил, освежил в памяти, но, что ещё лучше, привёл к божескому виду. Больше никаких многолетних слоёв пыли, старых паспортов и чего-то, что напоминало бы о пьянстве. Осталась, конечно, почти полностью пустая пачка сигарет, докуривать которую у Миши желания пока что не было — так и валяется в прихожей, ожидая, что вот-вот её заберут с собой. А он действительно иногда порывался, крутил последнюю сигарету в руках и в итоге убирал обратно. — А там что? — Камалия кивает куда-то в сторону и, не дождавшись ответа, сама подлетает к столу, разглядывая смятые бумаги на нём. — Мусор, наверное, — махнул рукой Миша, лениво следуя за ней. — Забываю выкинуть. Казань берёт один из десятка одинаковых листков, вчитываясь в мелкие надписи на нём. На секунду она поджимает губы, хмуро сведя брови. Эмоции быстро сменяются на грусть — Москва почти физически ощущает, как Камалия мрачнеет. — Как он там? — она кидает билет на самолет до Пулково обратно на стол, не разворачиваясь лицом к Мише. Москва красноречиво молчит ещё какое-то время, собирая мысли в осознанное предложение. Он убирает руки в карманы и переминается с ноги на ногу, потупив взгляд в сторону. — Не очень хорошо, сама ведь понимаешь, — Миша шумно сопит, наклоняя голову, словно ему по-настоящему больно думать о Саше. По правде говоря, это очень близко к истине: Саша, конечно, не покидал голову Москвы, но абсолютно от каждого упоминания Питера в монологе с самим собой хотелось завыть от беспомощности. Завыть от беспомощности — самое частое желание Миши в последнее время. Он ещё держится: и на работу ходит, и с людьми общается, и даже не курит, но так это всё мелко и бесполезно. — Понимаю, поэтому и спрашиваю, — Казань улыбается с грустью. Выдохнув, она выпускает из легких весь воздух и напряжение, поэтому следующий вопрос звучит весьма позитивно: — Часто катаешься к нему, да? — Почти каждые выходные, — моментально отвечает Москва, почувствовав едва уловимое утешение от тона Камалии. — Он иногда не появляется дома, но я пытаюсь… Что именно Миша там «пытается» остается скрыто, но фраза не особо и требует пояснения: Миша пытается — уже хорошо. У Миши порой что-то получается, но удовлетворённость от своих действий он всё ещё не ощущает. Казань понимающе закивала головой и снова притихла. Она ведь могла и не приезжать. Москва сам не знал, на что он надеялся, когда решил позвонить ей, но, к великому счастью, его не послали. Камалия на другом конце провода поначалу звучала настороженно, немного нервно, но стоило Мише кратко разъяснить ситуацию, явно оттаяла. Конечно, даже сейчас, вживую, она не выглядела той самой Казанью, которой её запомнил Москва: мелкие детали сами бросались в глаза, пусть были и не совсем материальными. Пару сантиметров, на которые она подросла, Миша не имел права не заметить, но ещё что-то точно изменилось в её поведении: Казань стала то ли тише и внимательнее, то ли потеряла долю своей ребяческой энергии, приобрела взрослую тяжесть. А может, Москве лишь кажется, потому что он всё боится однажды увидеть в её глазах потухший огонёк жизни. С другой стороны, Камалия всегда становилась спокойнее, когда видела, что Мише явно нужна поддержка. По сути, это ведь благодаря ей Москва сейчас именно такой: Казань в один момент, давным-давно ещё, смогла направить его в правильную сторону, заставила пересмотреть некоторые устоявшиеся идеи и… да много чего сделала. Миша искренне ценит и любит её, пусть и на уровне хорошей подруги. И когда Москва спросил, не могла бы она приехать, Камалия не колебалась. Казань — не панацея от всех бед, но Мише на душе стало спокойнее от одного её нахождения поблизости в эти дни. Она не кидалась с обвинениями, но и не делала вид, что ничего не было. Камалия была собой, и именно это — то, что ценнее всего. — Спасибо, что осталась, — внезапно произнёс Миша крутившуюся весь день в голове фразу. Камалия удивленно моргает, но до неё быстро доходит смысл сказанного. Она тяжело вздыхает, словно Москва сказал что-то неприятное, но в следующий миг улыбается ему с невероятной теплотой. — Ну как я могла тебя оставить, а, мальчик? — Казань тянет руку к голове Миши и взъерошивает его волосы. — Ты бы тут без меня давно откинулся, я же тебя знаю. Москва тихо смеется в ответ, но мысленно не может не согласиться. Сейчас Камалия, кажется, знает Мишу лучше его самого: ей-то память не отрубило. Она смотрит своими знающими глазами по сторонам, и ведь сама ничего не говорит, ждёт, когда её спросят. — Расскажи ещё про Союз, — Москва и просит, наладив с Казанью прямой зрительный контакт. И сразу заметил лёгкое непонимание, отразившееся на её лице. Конечно, она последние дни только и делала, что рассказывала про Союз, там уже нечего добавлять. Но Миша настоял: — Про меня в Союзе. В ответ на это сначала звучит довольный смешок, а потом почти сразу же Камалия заявляет, даже не подумав, словно держала фразу наготове: — Если бы я не знала тебя, то подумала бы, что ты просто поехавший, — легко произносит она. — Ты был отбитым наглухо. Москва молчит, позволяя Казани продолжить речь. — М-м-м, между собой, — она растягивает гласные, в моменте оценивая реакцию Миши. Пока что он тихо внемлет каждому слову, серьезно нахмурив брови, совсем не сердито, а именно задумчиво, — мы шутили, что ты хочешь поиграть в русскую рулетку, но ссыкуешь стрелять в себя, вот и целишься в кого попало. В Бога никто не верил, но все молились, чтобы у тебя закончились патроны. Казань сама тихо хихикает от воспоминаний. В самом деле, она выглядит так, будто давно отпустила и простила всё. Для Миши эти теплота и принятие были жизненно необходимыми, но ему казалось, что Камалия слишком мягка. Могла бы сказать что-то грубое, обвиняющее, но ведь она и не врала: говорила честно и открыто. Обвинял Питер, раскидываясь едкими восклицаниями. А Казань четко прочертила эту грань между Москвой-столицей и Москвой-Мишей. Столица — всегда жертва обстоятельств, истории и власти. Миша лишь несёт это тяжкое бремя, и вполне очевидно, почему иногда у него может ехать крыша. — Слушай, что было, то было, — очень скоро добавляет Камалия, не получив никакого ответа на свои прошлые слова. — Не в первый раз же. Лучше, вон, о насущном подумай, займись чем-нибудь. Мы же сейчас все немного поехавшие, так что ты вписываешься. Миша пару раз моргает, возвращаясь откуда-то из своих мыслей в «здесь и сейчас». В голубых глазах загорается азарт, а губы сами растягиваются в тёплую улыбку. — Мысли читаешь. — Ну а как же иначе, — Камалия снова хлопает ладонью по плечу Москвы. В следующий миг она направляется в другую сторону, к выходу из комнаты, продолжая говорить на ходу: — Поделюсь последней мудростью на сегодня, малыш. Москва идёт следом, показательно прыская на это язвительное «Малыш». — Отращивай волосы, — понизив голос, произносит Казань. Её указ — даже не совет — звучит чересчур холодно, а от того трогает за душу. Хочется её послушать. — Ты тоже, — Миша подмигивает ей в своей когда-то привычной манере. Камалия, следуя своей свободной натуре, исчезает быстро. Она и так задержалась на пару дней, хотя изначально соглашалась провести с Москвой только одну пятницу. Миша пропустил традиционную для себя поездку в Санкт-Петербург, но выходные, проведённые с Казанью, того стоили. Саше ведь всё равно, когда к нему снова приедут: в пятницу, в субботу или во вторник. Если верить Питеру, к нему вообще не нужно приезжать, но сначала он должен сказать это, будучи трезвым, а таким он ещё не был. Москва закрывает за Казанью дверь и оставляет новенький пиджак на вешалке в прихожей. В квартире тихо, если не прислушиваться, ибо иначе всё-таки удастся расслышать тихий-тихий шум улицы, проникающий в дом через открытое окно, и гул холодильника. На последний Камалия ещё прошлым вечером приклеила картинку с каким-то автомобилем — сказала, что так модно. Москве даже всё равно, что наклейка висит неровно. Миша соврёт, если скажет, что он совсем ничего не помнит. По крайней мере, сейчас он точно не имеет права столь нагло лгать: что-то вспоминает, очень тяжело и затуманено, но образы вырисовываются. Камалия невольно дополняла их и помогала редактировать, но это не избавило Мишу от ощущения потерянности на все сто процентов. Хронологию событий он хорошо усвоил, даты выучил, а самого себя в исторических декорациях не мог представить. Однако… есть один нюанс. Виделись стройные ряды бронированной техники, резкий запах пороха и смерти, оглушающие залпы и крики — Москве казалось, что от одного взгляда в сторону праздничного шествия его отбрасывает в прошлое. Перед глазами вставали военные образы: тёмное от дыма небо, лица, разорванные в клочья договоры и тела. Пережитые давным-давно эмоции вспыхнули с новой силой, заставляя злиться, тревожиться и задыхаться, словно он опять там — на грани поражения. Обрывки воспоминаний можно сравнить с потёртой киноплёнкой: сменяли друг друга без контекста и связи. Миша оглядывался по сторонам, выискивая в глазах старых и нынешних офицеров ответы на вопросы, которые он должен был найти в себе. Москва хотел знать, как Питер справился с блокадой. И он прямо спросил об этом, когда вновь оказался на пороге Сашиной квартиры на той же неделе. Поначалу его прямо послали нахер, но если бы Миша шёл нахер каждый раз, когда Саша его туда посылал, то давно бы там поселился. И пусть Питер снова был под чем-то, его явно коротнуло — от Москвы такое уже скрыть не получится. Глаза у Питера лихорадочно блестели, и он как-то слишком незаметно покинул собственную квартиру, оставив Мишу в одиночестве. Москва сначала хотел разозлиться, но в контексте попыток наладить отношения с Сашей, раздражаться не получалось. Сердце сдавливало чувство вины и досады. Мише хотелось, жизненно необходимо было поговорить с Питером честно и откровенно, чтобы они оба друг друга выслушали, но, как назло, даже если Саша оказывался почти трезвым, то быстро исправлял это. Алкоголь — не самое страшное. Питер, к сожалению, увлекся веществами, каждый раз откидывающими его всё дальше во мрак. А Миша был бессилен. Всё происходящее с Сашей для Москвы приобретало какое-то особое значение. И дело не столько в том, что его нежная любовь разбита на маленькие осколки и с каждым днём только сильнее добивает себя, обманывая призрачными надеждами, что это как-то поможет. Дело в том, что вокруг Миши разбито всё, — что-то пострадало от времени, а что-то — от самого Москвы, — и никто не будет склеивать мир по кусочкам. Только Миша: это его работа. С работой, пожалуй, легче, чем с Сашей, если закрыть глаза на её отсутствие. Москве несколько дней не могли объяснить, по какому адресу он работает, а что уж говорить обо всём остальном. Сложно двигать страну, когда всем и так нормально. Казань была чертовски права: все немного поехавшие. Москва склоняется над своим рабочим столом, перебирая пару одиноких листков с какими-то важными распоряжениями, а помимо них у него работы и не было. Миша вникает в текст, наполненный юридическими терминами, вставленными будто и не к месту. Москва ставит подпись внизу и убирает бумаги в папку. И вроде, он не бездельник: ходит в офис, общается с людьми, подписывает распоряжения, но всё равно чувствует, как время уходит впустую. Миша скитается по квартире в попытках занять себя. Широкие комнаты и высокие потолки совсем не убаюкивали и не создавали уют, но Москве так уже привычнее. Ему ведь нигде не уютно, а у себя дома хотя бы всё лежит там, где оно должно лежать, чтобы Миша ничего не терял. Он второй раз за день натыкается на старые билеты в Санкт-Петербург. Москва машинально закинул их на стол, вытаскивая весь хлам из карманов старого пиджака. Их тут штук десять, а это ведь даже не все… Миша смял все билеты в один большой ком и, далеко не уходя, оторвал от календаря два листка, припоминая, что Казань постоянно отвлекала его от этого, пока гостила. Июль неумолимо приближался к августу. Москва не сдержал тяжкого вздоха: время несётся со скоростью света, а ничего так и не было сделано. Миша пальцем ковыряет наклейку на холодильнике, мысленно прикидывая, успеет ли он ещё в Санкт-Петербург, выходные-то уже заканчиваются. Кидает взгляд на настенные часы, словно они могли подсказать ему правильное решение, но они подсказали ему, что время полпервого. Потом Москва ведет плечом, вспоминая хаос, происходящий в офисах стабильно с понедельника по пятницу, и приходит к выводу, что одно его наличие там, среди бездельников и, по его скромному мнению, глупцов, ничего не исправит, а вот ещё одна попытка подойти к Саше — может. Дорога до аэропорта уже приелась и запомнилась досконально хорошо: не впечатляло ни радио, ни виды за стеклом. Улицы всё ещё родные и вдохновляющие, но смотреть на них сквозь призму розовых очков уже не получалось. Мише вообще казалось, что он ни на что уже не сможет смотреть затуманено: рациональность и осознанность для него поднялись в цене. И он замечает полное отсутствие этой самой осознанности и какой-то ответственности каждый раз, когда получает билет. Работники аэропорта даже ради приличия в паспорт не смотрят. А если бы посмотрели, то заметили бы, что кто-то тоже не самый ответственный выставил Мише смешной год рождения: семьдесят седьмой. Москва явно переоценил человека, который делал ему новые документы, когда в ответ на взволнованное: «Какой годик ставим?», безразлично отмахнулся: «Любой». Теперь юридически Москва — мальчик восемнадцати лет, выглядящий на двадцать пять, работающий на высокой должности, на которую обычно попадают к тридцати. Анекдот. Правда, чувствует себя Миша лет на четыреста или на триста — не решил ещё. Москва уже привычно распахивает вечно открытую дверь и закрывает её за собой по всем правилам — на ключ. Его в очередной раз встречает тишина, но Питер точно где-то дома. Москве легче сказать, что он это чувствует, нежели перебирать все те мелкие детали, которые выдают хозяина квартиры. Миша стаскивает с себя обувь, вслушиваясь, но ему всё ясно: Саша в ближайшей спальне, там, где дверь приоткрыта. Москва осторожно входит в комнату, не создавая лишнего шума. Спальня задумывалась как гостевая, оттого мебели в ней совсем мало — почти всё пространство занимает большая кровать, на которой, свернувшись калачиком, укрывшись одеялом с головой, лежал Питер. В Санкт-Петербурге дождливо и туманно, но даже так Мише хочется открыть окно, занавешенное тяжелой плотной тканью. Он мягкой поступью пересекает комнату, только тянется к шторам, как его прерывает недовольное мычание, приглушенное подушкой. — Не трогай, — сипит Саша, выглянув из-под одеяла. Москва всматривается в заспанные, опустевшие, почти прозрачные глаза, послушно убирая руки. Он присаживается на другой край кровати, негромко спрашивая: — Выспался? — Я надеялся, ты не приедешь, — невпопад отвечает ему Питер, снова уткнувшись носом в подушку. — Не мог же я тебя тут оставить, — Миша игнорирует это грубое «надеялся», выдержав доброжелательный тон. — одного. Саша на это хрипло смеется и переворачивается на бок, чтобы ничто не заглушало его слова. — Не смешно, — сам выдает он. И улыбка исчезает с лица Москвы. Он и не говорит ничего больше, засмотревшись на болезненный вид Питера: явно ему было не очень хорошо, раз он так дрожал, вздрагивал и жмурился, как от боли. Саша лежал недолго: поймав на себе изучающий взгляд Москвы, он приподнялся, опираясь на локти. Одеяло сползло по спине, и выясняется, что Питер даже одежду не снимал — так и лежит в уличной. — Я ничего не ел, знаешь, — скрыв лицо за спадающими волосами, внезапно заговорил он. Сначала Мише кажется, что Саша жалуется на то, что пропустил завтрак, отлеживаясь после ночных похождений, но следующая фраза заставляет передумать: — Я отдавал им всё. Я же и без хлеба прожил бы, а без них — нет. — Питер, не удержавшись, вновь падает головой на тёплую смятую подушку, прикрывает глаза и тихо добавляет. — Это ты мог бы и запомнить. Москва поджимает губы, осмысляя. Знал же, что Саша за своих жителей и за страну готов на что угодно, но доселе казалось, что он и о себе как-нибудь заботиться будет. Хотя, вспоминая, в каком состоянии он впервые увидел Ленинград, когда блокадное кольцо прорвали, всё встало на свои места: если бы Саша ел хоть немного, то и выглядел бы в разы лучше, и восстанавливаться ему было бы легче. Миша резко глотает воздух. Он снова и снова прокручивал в голове этот яркий образ мертвенно-бледного, худого, почти как скелет, Ленинграда. Честно, меньше всего хотелось думать о том, как его возлюбленный выглядел на пороге смерти, но Москва упивался тем, насколько чётко представляет — вспоминает! — их встречу после блокады. Миша неосознанно потянул руку к лежащему Саше здесь, в настоящем, и на мгновение неуверенно одёрнулся, мол, а можно ли его трогать? До этого только Питеру было дозволено распускать руки: мог и ударить, и грубо толкнуть Мишу, находясь в невменяемом состоянии. Москва смиренно терпел, потому что так надо было. А сейчас желание коснуться, обнять, прижать к себе, захлестнуло волной. Всё тело аж судорогой свело — настолько хотелось. Будто они и сейчас увиделись после ужасающих военных лет, а не пересеклись, как и до этого, привычно раз в неделю. Миша слишком глубоко ушёл в редкие воспоминания, не мог отогнать их от себя. Москва невесомо дотронулся до макушки Саши, пригладив волосы подушечками пальцев. Конечно, недостаточно, чтобы полностью выразить свою нежность, но и этого вполне хватит, чтобы сердце пропустило удар. Питер вздрагивает, наверняка, не от прикосновения Миши, но это заставляет его дернуться. Саша, не замечая ничего, тянет руку куда-то за пределы кровати, к пустой тумбочке, пытаясь что-то нащупать. — Воды? — предлагает Москва, проследив за действиями Питера. — Водки, — вторит тот почти шепотом и снова жмурится, утопая в одеяле. Миша поднимается с кровати, намереваясь принести всё-таки воду. Появляется желание приготовить для Питера завтрак.