loverboy.

Москву перехватывают около ванной. Не просто перехватывают — прижимают к стене, наваливаясь всем телом. Саша целует глубоко и обстоятельно, чувственно, шаря руками по телу. Мише только и оставалось отвечать на поцелуй и зарываться пальцами в мягкие, чуть влажные после душа, волосы и притягивать к себе. Москва же наконец-то даёт зелёный свет — Питер его, кажется, здесь, в коридоре, и трахнет. Миша мысленно добавил пункт в список планов: как-нибудь привести свою жизнь к тому, чтобы вот так страстно и жадно лизаться можно было хоть каждый день. Метафорические бабочки в животе задохнулись угарным газом ещё очень-очень давно, но вот именно они сейчас воскресли и заняли собой всё пространство. — Пойдем-пойдём, — лихорадочно шепчет Саша, утягивая Москву за собой. Серые глаза в кои-то веки загорелись таким ярким азартом — оно Мишу и трогает больше всего. У кровати оказываются удивительно быстро: одно мгновение, пролетевшее мимо. И так же незаметно с плеч Москвы слетела рубашка: Саша нетерпеливо стянул её, едва найдя в себе какие-то крупицы терпения, чтобы предварительно расстегнуть пуговицы. Питер припал губами к шее Миши, зубами прихватывал кожу, оставлял багровеющие следы. Москва рвано вздыхает; от каждого прикосновения Саши по спине пробегали мурашки, становилось только жарче и жарче. Миша пальцами подхватывает края футболки, которую Питер спешно натянул на себя, выйдя из душа (зачем одевался? всё равно снимать бы пришлось), и тянет её наверх. Саше приходится отстраниться, чтобы помочь Москве избавить себя от одежды. Миша воспользовался моментом: повалил Питер на простыни, нависая сверху. Саша под ним отчего-то недовольно цокнул и снова потянул руки к Москве, лишь бы только снова притянуть его поближе. Тактильность не пропьёшь. Миша не сдерживает улыбки. Он помнит, как раньше Саше чуть ли не жизненно важно было трогать Москву: держаться за руки, гладить, мять. С Питером можно было бесконечно тискаться. С него тогда даже вечная маска надменности и недовольства слетала, и он, изнеженный и раскрасневшийся, лип к Мише, чуть не мурлыча от удовольствия. Почти как сейчас, только Саша уже совсем другой. Саша другой, Миша другой; времени прошло так много, а целуются они вновь почему-то так неумело, словно в первый раз. Лихорадочно, пытаясь друг у друга перехватить инициативу; то глубоко просовывая язык, то осторожно и несмело сминая губы. Москва стёк ниже, оставляя мелкие поцелуи под линией челюсти. Саша вздрагивает, шумно выдыхая: Миша так хорошо помнит все его чувствительные места. В интересах Москвы сегодня заставить Питер стонать и тонуть в неге. Саша же, наоборот, будто сдерживается. Может, хочет показать, как время его изменило; может, надумал себе что-то ещё. Но Миша точно замечает, как Питер дёргается навстречу и пытается проглотить стон, из-за чего получается невнятный писк. Москва мажет по ключицам и опускается; ладонями оглаживает выпирающие рёбра, языком ласкает один сосок, второй прокручивает пальцами. Саша глотает воздух и царапает Мишины плечи. Потом Питер внезапно, резко и неоправданно грубо, сжимает пальцами волосы Москвы, заставляя отлипнуть. Снова смотрят друг другу в глаза, слепо, сквозь невнятную дымку. Глаза у Питера так смутно поблескивают то ли от исступления, то ли ещё от чего-то — Миша в смятении, пытается думать. Происходящее в мыслях Саши — загадка. Загадкой было, загадкой и остается, но вот мысли Москвы гораздо более понятны, и они приводят его к достаточно пугающим теориям. Миша распахивает глаза, и негромко произносит: — Было ли что-то, из того, что я делал, что ты мне не рассказывал? Питер смотрит на Мишу непонимающе: до него смысл вопроса доходит далеко не сразу. Но, когда пазл всё-таки складывается, он как-то почти испуганно дёргается и хмурится. — Ты никогда не делал мне больно в таком плане, — Саша мнётся, видя неподдельное волнение в глазах Москвы. — Ты не насиловал меня, Миш, никогда. «Иначе ты бы не был сейчас здесь» — хотел бы добавить Питер, но Миша, выдохнув, прижимается щекой к груди Саши, и нежность застревает комом в горле. Говорить больше было нечего. Питер растаял — ласково перебирал светлые пряди, упиваясь тем, как легко и замечательно просто так лежать вместе. И вот был смысл так жестоко динамить Питер на протяжении нескольких лет? Пока что Саша не в состоянии принять логику Миши. Ах, кстати об этом. — У тебя сейчас есть возможность ещё раз хорошо извиниться, — Саша зазывно улыбается и едва вскидывает бёдра. Где-то на периферии сознания ему кажется, что слова звучат немного грубо и нагло. Но одновременно с этим Саша уверен: он точно имеет право хотя бы на наглость. — Точно хочешь этого? — спрашивает Москва, приподнимаясь, усаживаясь между ног Питера. — Я хочу, Миш, — Саша отвечает настолько быстро, что у него даже нет времени показать, насколько его этот вопрос раздражает. Глупо такое спрашивать, но для Миши — важнее всего. — Я очень хочу, пожалуйста. Москва видит, как Питер прогибается; как разметались волосы по подушке и глаза загорелись вожделением; видит, как тяжело вздымается грудь, и слышал, как часто бьётся сердце. Миша видит и не может не прильнуть снова. Невинной и чистой платонической любовью были пропитаны эти четыре года, и Москва, полностью заняв свою голову мыслями о том, как бы сделать лучше для Саши, вполне поверил в то, что телесный контакт ему и вовсе не нужен. Нужно разобраться с криминалом, нужно нормально встать на ноги, нужно сделать всё-всё для Саши. Шансов переспать было миллион: кто-то очень хотел выбить себе привилегии и деньги, а кто-то — Питер — хотел забыться или сделать что-нибудь яркое, пока кайф не отпустил. В такой-то атмосфере, конечно, меньше всего думаешь о том, что секс в жизни бы не помешал. Миша чувствует, как напрягаются мышцы Саши, когда он проводит языком по впалому животу, целует выпирающие тазовые кости. Было так приятно касаться разгоряченной кожи, быть так близко-близко. Москва сам себе признаётся: всё-таки, ему очень хотелось. Миша накрывает ладонью поверх тонкой ткани домашних штанов (опять же: какой в них смысл?) Сашину эрекцию. Питер невольно толкается в руку Москвы, не сдерживая сдавленного стона. Миша его трепетно сцеловывает, накрывает губы Саши своими, пока Питер выгибает от самых незатейливых ласк. Москва стягивает с Саши остатки одежды и нехотя отлипает. — Мне нужно вазелин взять. — У меня есть, — Питер поддается вперед, окидывает взглядом комнату, спешно вспоминая, и, в конце концов, тянется к прикроватной тумбочке, шаря в ящике. — Надеюсь, он не с нашего прошлого раза остался? — ирония получается смазанной. Миша бы хотел добавить уточнение, с какого года там может валяться этот вазелин, но понятия не имеет, когда они в последний раз спали друг с другом. — Нет, я же… — Питер как-то неловко откладывает упаковку рядом на простыни и укладывается обратно, утыкаясь лицом в подушку. — Я же ждал. У Миши от этого приглушенного «Ждал» сердце удар пропускает. Питер перед ним такой ласковый и отзывчивый. Он не выглядит загнанным, болезненным и измученным, но открытым и довольным. Однако Москве всё равно кажется, что Саша напряжен, поэтому невесомо и мягко стекает дорожкой поцелуев по линии позвоночника, гладя ладонями стройные бёдра, медленно поднимаясь касаниями выше, пытаясь успокоить Сашу. Питер как-то неосознанно ноги разводит шире и подставляется навстречу, когда Миша трогает его смелее. Руки Москвы пропадают, кажется, на вечность, но когда снова возвращаются — Саша чувствует пальцы Миши, осторожно надавливающие на вход. Он дышит глубоко и размеренно, насколько это только получается, чтобы максимально расслабиться, пока Москва неторопливо его растягивает. Настолько бережно и терпеливо, насколько он умеет: дискомфорт Саши надо свести к минимуму. Но, Господь, Питер даже прикусил край наволочки, чтобы не заскулить. Он забыл, насколько охуенно ощущаются чужие пальцы внутри. Нет, не любые, конечно, — только Мишины (хотя сравнивать не с чем: только если со своими, но и там Миша точно выигрывает). Миша знает, как Саше больше нравится, как нужно правильно надавить и как провернуть. Москва так старался доставить Питеру удовольствие. Второй рукой он обхватил сочащийся смазкой член Саши — тот даже бёдра вскинул, чтобы удобнее было. Миша дрочил Питеру, пытаясь попадать в такт, с которым долбил его пальцами. Раздаётся высокий бархатистый стон, когда Москва массирует внутри и проходится ладонью по члену ровно так, как нужно. Саша выгибается — кончает Мише в руку, и ощущается это так крышесносно, что перед глазами темнеет. — Саша? — ласково подзывает Москва. Питер обмякает. Настолько приятно, что глаза слезились. Пытается привести в порядок дыхание и мысли, смутные и хаотичные. Думалось о многом, но, вроде, ни о чём. О Мишиных совсем-не-алых глазах, о «блять, как же хорошо было», о закладке прямо в этой комнате, на нижней полке шкафа. Но разгульная жизнь Сашу резко интересовать перестала: в чём вообще был смысл? Воспоминания жгли и не давали спокойно жить? Уходящий век сказкой не кажется до сих пор. Тоска по прошлой жизни? Никуда от неё не денешься: квартира на Невском дворцом не станет, Собчак и Яковлев любимую династию не заменят. Питер сам не рад, что втянул себя во что-то грязное, но ведь ему это так надо было, до смерти, до боли. Москва же всё равно возвращался за ним. Мог оставить подыхать, захлёбываться в желчи и обидах, но вместо этого он осторожно подходил ближе, помогая сгладить все острые углы и залечить раны. Пришёл бы с извинениями пораньше — Саша бы и на игле не сидел. Наверное. Теперь уже нечего гадать и строить теории: его история сложилась — не перепишешь. Питер бы обдумал это всё ещё раз холодно и здраво, но… — Ещё, — он поворачивает голову в попытке снова посмотреть на Мишу. — Ещё? — переспрашивает, вдумчиво вглядываясь в лицо Саши. — Уверен, что настроен ещё на один раз? Как с хрустальным, ей-богу. Справедливости ради, Питер прислушивается к своему телу. Ему уже давно не сто пятьдесят (хотя всё тот же дорвавшийся до секса мальчик), да и здоровье после всей хуйни, побывавшей в нём, должно было упасть. Однако именно сейчас кажется, что, нет, несмотря ни на что, он настроен ещё на раз, на два и на три. Да и завестись заново не так уж и сложно: вот бы Миша только ещё раз приласкал там, погладил здесь и дал себя поцеловать — стояк будет обеспечен. — Ещё, — серьёзнее произносит Саша. Их перекидывание «Ещё? Ещё.» могло затянуться на вечность, пока распутанные оргазмом мысли не давали Питеру полноценно взбеситься от невозможности сиюминутно получить желаемое. Самообладание у Миши ангельское. Ему брюки на эрекцию давят — не особо приятно, вообще-то, — и очень сильно хочется себя куда-нибудь деть. Желательно, в Сашу: к этому же всё и ведет. Питер приподнимается, разворачивается к Москве. Тянется к губам, вновь настойчиво и властно целуя Мишу; пальцами цепляется за пряжку, спешно пытаясь ослабить ремень. У Саши едва получается справиться вслепую: глаза он, как и полагается во время любовного поцелуя, закрыл, млея от вкуса Мишиных губ. Млея и немного раздражаясь из-за ремня — Москва это словно чувствует. Он осторожно скользит ладонями по рукам Саши от предплечий до запястий — переплетается своими пальцами с его и помогает разобраться с брюками. Миша не может сдержать тихого стона, когда грубая ткань перестает давить на потяжелевшую плоть. Питер нехотя отстраняется от губ Москвы, чтобы стянуть с него штаны с бельём. Они, как абсолютно ненужные вещи, остаются на полу, а Миша, как очень даже нужный, — на кровати. Он подтягивает к себе Сашу, обвивая его руками, ещё раз целуя его, только в этот раз уже мягко и трепетно, осторожно сминая его губы. Ласки вновь не продлились долго: Саша отпрянул, но в этот раз опустился на подушки, не сводя взгляда с Миши. — Ты готов? — такими вопросами весь вечер сыпал Москва, а теперь же его задает Питер, и это какой-то необъяснимой нежностью отзывается на сердце у Миши. Москва не сдерживается: он льнёт к Саше, мажет губами по выпирающим тазовым костям, стекает поцелуями к внутренней стороне бедра, где кожа такая чувствительная. Бережно обхватывает ладонью полуокрепший член, стимулируя. Питер отзывается стоном, всхлипом на каждое прикосновение. Он раздвигает ноги и зарывается пальцами в Мишины волосы, лихорадочно шепча что-то про «пожалуйста». В ответ на его вопрос: «Да». Москва готов на сто десять процентов. Когда его разум наконец-то обрабатывает все эти тихие мольбы, резьбу срывает. Миша устраивается между разведённых ног Питера, распределяя ещё немного вазелина по своему члену. Саша обвивает Москву ногами, скрещивая их у него за спиной. Комкает простынь в руках, замирая, как перед прыжком. Миша приставляет головку к подготовленному входу и, словно успокаивая, тычется губами куда-то в шею. Москва плавно толкается внутрь, медленно растягивая под себя мышцы. Питер раскрывает рот в немом стоне, жмурясь. Миша входит до середины и рвано вздыхает от того, как тесно и жарко было внутри; от того, как заалели Сашины щёки, и сбилось дыхание. — Всё в порядке? — заботливо интересуется Москва, убирая со лба Питера мешающие пряди. — Да, — почти сливается с надрывистым стоном. — Давай глубже. Хватка усилилась: Миша сжал одну руку на бедре, заставляя раздвинуть ноги шире, после чего качнулся, резким толчком входя до конца. Саша тыкнулся носом в место около челюсти, издав удовлетворенный стон — шею обдало горячим дыханием. Член сочился предэякулятом, стекающим на простыни, и каждая новая фрикция отдавалась приглушенным хлюпаньем. Москва поначалу старался двигаться медленно, давая привыкнуть к растяжению, полноте, длине, но чаша терпения уже лопалась, расплескиваясь наружу. Саша ведь распалял сам, подмахивая бедрами и толкаясь навстречу, делая всё возможное, чтобы поощрить каждое Мишино движение. Питер заскулил, сжимая в пальцах простыни. Как же сильно он ждал. Вернувшийся Миша был словно сном, потрясающе прекрасным и до безумия желанным. Даже его хриплое дыхание отличалось от того, которое Ленинград слышал пару десятилетий назад (быть может, дело и в собственном восприятии). Саша и забыл, каково это — чувствовать безграничную любовь к каждому прикосновению на собственном теле. Блондинистые волосы щекотали щеки — Саше хотелось от этого и смеяться, и плакать. «Совсем как раньше» — первая фраза, приходящая на ум. «Лучше» — вторая, служащая ответом. Как раньше уже не будет, и не то чтобы Сашу это хоть немного расстраивало. Питер уже не тот юноша с горящими глазами, в которых можно было увидеть отражение умирающей империи. Он был взрослее, он был научен опытом и испещрен шрамами, оставленными революциями и войнами. Нынешний Саша понимал, что и Миша не тот мудрый спутник столицы Российской империи. Тот Москва должен оставаться в прошлом с тем Санкт-Петербургом: с радостями первого поцелуя и с проблемами Крымской войны, с ночами в Зимнем Дворце и с надвигающейся Первой Мировой. С Российской империей. Саша упустил нить внутреннего монолога самому себе, потерял рефлексию — в голове осталось пульсирующее возбуждение, накрывающее волнами в такт Мишиных фрикций. Свои же стоны Питер слышал, как что-то отдаленное; как через вату. Москва ведь тоже уже был на пределе: грубыми толчками дотрахивал Сашу, сжимая пальцами бедра и лихорадочно шепча что-то абсолютно нежное и искреннее. Питер эти слова не разбирал, но для него тихий голос Миши был важнее всего. И когда всё тело прошибло током — удовольствием, — Саша выгнулся навстречу и почти на автомате притянул Москву за плечи к себе, лишь бы только прижаться к нему теснее, услышать его лучше. Миша, также не отойдя ещё от оргазма, слепо тычется губами в тёплую щёку Саши, влажную от слёз. Отпрянуть не позволяли руки Питера, цепко его обвившие. — Одновременно почти… — хрипло выдыхает Москва, мягко улыбнувшись. Саша беззвучно смеется, нехотя приоткрывая глаза. Он смаргивает влагу и умилительно гладит Мишу по волосам. — Я закурить хочу, — честно признается, выпуская Москву из объятий. Подёрнутым поволокой взглядом следит за тем, как Миша осторожно и ленно отстраняется. — Подожди, вместе покурим, но ты лучше бро-… — Москва растерянно хмурится, оглядываясь. — Ты случайно не взял полотенце? Салфетки? Саша отрицательно мотает головой, приподнимаясь на локтях. — Только вазелин был. Я… Расставил приоритеты. — Я вижу, — прыскает. — Тогда… — Миша, — Питер перебивает его как-то бездумно, машинально. Москва вопросительно смотрит на Сашу, ожидая продолжения фразы. Питер бессмысленно смотрит на Мишу, придумывая продолжение. Все эмоции, чувства, переживания и слова душили, жгли изнутри. Хотелось срочно сказать Москве ещё хоть что-нибудь из всего этого. Саша будто впервые осознал, что Миша рядом. Он не просто где-то неподалёку, а он буквально здесь: с ним можно поговорить; ему действительно можно высказаться, и он услышит. Огромная ментальная пропасть между ними сокращалась до размеров лужи. Питер пытается подобрать по такому поводу подходящие слова, и, конечно, мысленно-то он уже перебрал все возможные варианты как бы сейчас уместнее признаться Москве в чувствах, но произнести вслух ничего из этого пока что не получается. — Миша, приезжай так каждые выходные, — Саша обводит комнату взглядом и спотыкается, когда видит перед собой очаровательные ясно-голубые глаза. — Я буду ждать. И абсолютно неважно, что он и так это делал. Саша просит его совсем по-другому. Москва вздыхает тихо и рвано, трепетно. Его губы дрогнули в улыбке. — Я буду приезжать.