loverboy.

В одну из их редких встреч Екатеринбург спросил, как и полагается мальчикам, воспитанным самим же Сашей: — Ну, как дела? — Костя выглядел так, будто сбежал с перестрелки, а глаза отводил неловко, как в наивном прошлом. Питер ему наплёл что-то про адаптивность к тяжелым временам и замечательную жизнь по меркам окружающего хаоса. Почему-то решил не упоминать, что торчит. Но, вроде, несильно так торчит: ему же ещё в театры ходить. Да чёрт с ним, решил не упоминать, потому что по нему и так всё видно. Наверное, если бы такой же вопрос задали Москве, то он бы ответил гораздо искреннее и честнее. Проблема-то в том, что у него никто не спрашивает. С другой стороны, это не мешает ему хотя бы самому себе напоминать о том, что всё неплохо. Особенно если отвести фокус внимания с кризиса на, например, недавнее международное соглашение. Строительство космической станции — хорошо. Тема космоса какой-то невнятной теплотой на сердце отзывается, соотносится с заученными датами, но, к сожалению, дальше не уходит. Видимо, раньше Москва фанател от космоса. Сейчас — нет, что поделать. Смотрит чуть дальше дел в стране и мире — натыкается на своё, в кои-то веки, человеческое спокойствие. То, что глаз от напряжения дергается, — стабильность, обязательная часть жизни. Отсутствие поволоки перед глазами и голосов в голове — роскошь, Миша её ценит и лелеет. Он ещё и спит по восемь (ну, иногда по семь) часов каждый день. Значит, высыпается. Работой не особо доволен, но доволен собой. Заглядывает ещё глубже — натыкается на тревогу. Тревога, когда Саша не отвечает на звонки; тревога, когда в мыслях просто случайно всплывает его образ. И это такая загадка: каким же будет Питер на следующих выходных? — Разговоры велись давно, я думал, ты уже смирился, — Москва поднимает глаза на затянутое небо. Им сверху на плечи падали редкие снежинки, и воздух, даже не морозный, бодрил, приводил в чувства. Мишу, по крайней мере. Ему и дышалось легко, и жилось чудесно, но то было пару часов назад, а сейчас-то немного повело. Но, сдается, ничего страшного лично у Москвы не произошло: его из солидарности к Саше ментальный штиль покинул. Питер исподлобья глянул на Москву, а потом устало прикрыл глаза, спиной прижавшись к холодной стене дома. Всё думал, как бы лаконично выразить свою мысль: если бы Миша не возник из ниоткуда, если бы не помог (заставил) вернуться к нормальной жизни, то про Сашу все забыли бы и не стали бы рассказывать ему свежие новости о состоянии мертвых монархов. Любимых мёртвых монархов. Питер сунул руки в карманы пальто в наивной надежде нащупать там хотя бы пачку сигарет — бесполезно: в карманах ничего, кроме перчаток и смятых бумажек. — Не хочешь уехать? — грубо произносит Саша, шаг в сторону сделав, чтобы не касаться плечом плеча Москвы. — Ты меня прогоняешь? — Миша в тот же момент реагирует, голову поворачивает, чтобы на Питер посмотреть. — Да, — честно отвечает Саша, пожав плечами. — Ты и так не по расписанию приехал, поэтому и на выходных можешь оставаться у себя. — А ты опять на Думскую пойдешь? — Москва ответа не получает, поэтому молчание считывает за ещё одно «Да». — Тебя так ранили новости о Романовых? Мы можем поговорить об этом, чтобы тебе стало легче. Надо отпустить это прошлое. Трава раньше не была зеленее… — Она была дешевле, — перебивает Питер, отрываясь от стены. — Интересно, как ты предлагаешь мне «отпустить это прошлое», если кроме него у меня ничего хорошего не было? — фыркает, поворачиваясь к Мише спиной. — Моя жизнь была там, с ними. Мог бы ещё упомянуть, что Москва тоже жизнь особо не скрашивал, но эти обвинения проглатывает. Не хочется прокручивать в памяти всё по новой, чтобы опять пересказывать наболевшее Мише. А книжек Солженицына, которые можно было бы в Москву швырнуть и заставить читать, под рукой не было. — Если снова сорвёшься, то твоя хорошая жизнь там и останется, а у тебя, напоминаю, есть шанс хорошо пожить и в будущем, — Москва идёт следом, равняется с Сашей на узком тротуаре. — Но если принять что-нибудь на эмоциях тебе важнее, то… Питер молчит; Миша должен быть последним идиотом, чтобы не ощутить его напряжение, — а ещё грусть, злость, беспомощность и весь спектр негативных эмоций, — но Миша, благо, идиотом не являлся совсем. Он делает тон голоса мягче и снова говорит: — Ты неделю был чист, а это большой прогресс, — напоминает он, негромко, — Век выдался отвратительным, но к следующему ты уже можешь слезть с наркотиков. — В следующем веке и начну слезать, — резко кидает Саша. — Так и вижу, как ты находишь трезвость под ёлкой первого января двухтысячного, — прыскает Москва. — Не паясничай, ты сам всё понимаешь. — Не строй из себя моего учителя, — Питер заворачивает к своему дому, и еле борется с желанием захлопнуть входную дверь прямо перед лицом Миши. Саша достает ключи и на мгновение поднимает взгляд на Москву, надеясь, что все немые угрозы Миша считать успеет. — Наверняка тебе эта роль очень нравится, но мы же отпускаем прошлое. Москва тяжело вздыхает и ещё недолго обдумывает ответ, пока они поднимаются по лестнице. Саша звенит ключами, открывает дверь в квартиру и, несмотря на раздражение, придерживает её для Миши. Благородно и так по-питерски. Оказавшись дома, Саша ощутимо теплеет. Вероятно, приятно оказываться в квартире и не спотыкаться о пустые бутылки в прихожей; приятно, когда на мебели почти нет пыли, вся одежда аккуратно висит в шкафах, и воздух не пахнет спиртом. Питер смотрит на Москву, помрачневшего после их разговора. Хотя Миша мог бы и привыкнуть: Саша в эти года неспокойный; да и раздражительный он, потому что нервно ему без новых доз, от которых периодически даже есть силы отказываться. Повезло ещё, что город, а не человек — давно бы откинулся. В тот же миг Сашу охватывает ощущение уюта и умиротворения. К таким чувствам он ещё не привык (в отличие от самого факта резкой смены настроения), поэтому так быстро поддался. Подошёл к Мише, несмело помогая ему стянуть пальто с плеч. Ловя на себе удивленный взгляд, выдаёт первое пришедшее на ум: — Давай выпьем хотя бы? Москва вскидывает брови, хмыкая. Ему было приятно получить столь очаровательный жест внимания, как помощь с одеждой, а предложение просто вместе выпить и вовсе убивает. Миша не может не радоваться, когда замечает в Саше такие знакомые черты. Поведение Шуры в Союзе, увы, не помнит, но зато легко может сравнить Питер несколько лет назад и сейчас. Тот же самый нестабильный наркоман, но уже гораздо-гораздо спокойнее и вразумительнее. — Не смогу отказаться, — улыбается ему Миша, сверкнув глазками. — Пара стопок нам не навредит. В тот вечер они высосали пару бутылок коньяка, но в чем-то Миша был прав: не особо-то им это и навредило. Ему-то уж точно. Они с Питером успели выпить несколько раз до этого, но пьянки их заканчивались как-то плохо. Однажды они пили в девяносто шестом. Год был сложный: Саша решал что-то для себя, а Москве крутил мозги, устраивая импульсивные лекции об истории Советского Союза. Питер тогда был заведомо пьян, а Миша догонялся в процессе — всё равно разновидность совместной пьянки. В девяносто седьмом Москва составлял компанию Питеру, когда он убивался и заливал горе спиртом, а в девяносто восьмом наконец-то они проводят время втроём по обоюдному согласию: и Миша не против, и Саша, и коньяк, наверняка, тоже. Питер в этот раз сдался алкоголю быстро и, проявив чудеса благоразумия, сам решил, что ему пора спать. Может, разочарован итогами вечера: ни разу не сорвался на крик и не припомнил ничего из прошлого. Бестолковые беседы ни о чём и обо всём на свете — интересно и забавно, но Питер не выдерживал их после определённой стадии опьянения. Так и ушёл спать. А Москву едва вело: даже мысли не путались, даже в сон не клонило. Легкая леность окутала сознание, но в таком состоянии Миша предпочёл бы ещё немного посидеть, подумать о простом и бессмысленном. Москва приглушил свет в гостиной, локтем нащупав на стене выключатель. Один торшер в углу вполне удовлетворял, разливая по комнате мягкий жёлтый свет. Миша оставил на столике полупустую бутылку и тумблер для виски, который он собирался использовать для коньяка. Москва опустился на диван и, откинувшись на спинку, наконец-то позволил себе насладиться тишиной, а «простое и бессмысленное» даже в голову и не лезло — в мыслях было так же тихо. Казалось бы, Москва не умеет не думать: он же слишком занятой и важный. Но умеет, и поэтому с ума до сих пор не сошёл. А если сходил раньше, то не по своей же вине. И когда Миша погружается в самоанализ, то приходит к одной вполне очевидной мысли: возможно, именно умение отпускать ситуацию и прошлое отличает его от Питера. А это самое умение вполне можно свести к опыту и возрасту: Москва ведь и сам не сразу познал всю мудрость. Как минимум, пришлось сгореть. Такого пожара Миша никогда бы не пожелал Саше даже под предлогом хорошего жизненного опыта, — Москва сам больше всего боялся гореть, — но потому предпочитает думать, что весь двадцатый век стал для Саши ужасным, однако переломным эпизодом, после которого жить будет легче. Это была жестокая мысль, но Миша не мог отрицать её. Становилось мерзко, когда отголоски сознания убеждали его: ищет себе оправдание, мол, не Москва такой плохой, а судьба жизненный опыт для Саши особый приготовила. Миша сам себе доказывает: нет, он не оправдывает себя. Ему нет оправдания, и он лишь мечтает хоть как-то сгладить последствия собственных действий. Москва пытается. Он приводит Питер в чувства, когда тот страдает от передозировки; он помогает не сорваться при ломке; он не перебивает Сашу, когда тот в бреду высказывает Мише всё: и свои больные воспоминания, и какой-то невнятный сумбур. Москва, да пусть ему будет хоть сто раз неприятно и невыносимо от тех вещей, что говорит Питер, преисполненный ненавистью, никогда не уйдет. Миша рядом; Миша бережно согревает Сашу в объятиях, пока тот не успокаивается, не засыпает. Искренне хвалит Питер каждый раз, когда тот не срывается. Вот только пережить бы ещё последние пару лет. Москва, отставляя стакан обратно на стол, ненароком зацепился взглядом за толстую книжку в тёмном переплёте, оставленную на полке. Чудом заметил её: сама по себе неброская книга лежала в тени от какой-то уродливой вазы. «Уродливой» в субъективном Мишином восприятии мира. Эта ваза может быть произведением искусства, которое Саша выиграл в кровопролитной битве с другими ценителями прекрасного, однако для Москвы — всё ещё пылесборник. К тому же, не особо симпатичный. Возможно, Миша в далёком будущем ещё сможет подъебнуть Питер за особо несуразные предметы, разбросанные по полкам и буфетам в квартире, но только в будущем. Сейчас Москва ещё не отвык выбирать самые вежливые и нежные формулировки для своих мыслей, чтобы случайно не задеть Питер. К слову, очень утомительно — постоянно обдумывать каждое слово и интонацию. Но и Саша, по мнению Миши, заслужил, чтобы о нём так заботились. Из тех же соображений о чистой заботе, подкреплённой безграничной любовью и преданностью, а ещё уже въевшимся в сознание чувством вины, Москва чуть взволнованно спрашивает, только заметив краем глаза силуэт Саши в дверях. — Плохо стало? Проблемы со сном у Питера — дело привычное. Он то не может спать, то не хочет спать, то хочет, но не может, то спит днями напролёт, то не спит неделями. И всё равно, сон — меньшее из всех зол, с которыми Саше приходится иметь дело. Москва даже в скудном освещении от торшера видит, как Питер всего на мгновение тушуется; в тишине слышит его тяжкий, то ли уставший, то ли недовольный вздох. Саша отшатывается от дверного косяка и подходит к дивану — всё это он делает, не проронив ни слова, что заставляет Мишу напрячься. Питер садится напротив, забираясь на диван с ногами; смотрит на Москву серьёзно, нахмурившись; в глазах — здравый смысл, вот-вот скажет что-нибудь умное и серьёзное. Дай бог, двинет речь о вреде наркотиков. Но Саша речь не произносит. Он осторожно кладёт ладонь на щёку Миши, льнёт всем телом и касается его губ своими — всё в одно мгновение. Весь мир, абсолютно _всё_, сужается до этого одного мгновения, а оно растягивается в вечность: Питер трепетно проводит языком, прикусывает, разделяет с Мишей горький привкус от коньяка, млеет, когда Москва, кажется, сдаётся ему — руками ведёт по плечам, ласково оглаживая. Потом без прежней ласки сжимает плечи пальцами, не позволяя Саше прижаться теснее. Питер бы так и продолжил невозмутимо тянуться к Москве, чтобы только ещё раз коснуться, чтобы не упустить это греющее чувство нежности, волнующее где-то под рёбрами. И пусть Саше _приходится_ отстраниться, он заявляет Мише свои мысли с самым искренним воодушевлением: — Нам нужно переспать. — Почему на этот раз? — интересуется Москва, удивлённо вскинув брови. — В каком смысле «Почему на этот раз»? — возмущенно отзывается Саша, фыркая. Он со злости несильно толкает Мишу в грудь, продолжая свою гневную тираду. — Ты знаешь, сколько раз ты меня обламывал? — Столько же, сколько и себя? — предполагает Москва, сохраняя своё привычное спокойствие перед взбешённым Питером. И эти слова удивительным образом остужают Сашу. Он выпрямляется, не спешит кинуть ничего в ответ, словно ждёт, что Миша продолжит говорить. Миша и продолжает. — Ты мне хвастался своими шлюхами. Они уже не нравятся? — Нашёл, кого слушать, — Саша устало потирает переносицу. Москва бы хотел иронично прыснуть со слов Питера, но он уже вошёл в свой режим рассудительности и понимания. — Я бы никогда не переспал ни с кем, кроме тебя. «Мне это за комплимент воспринимать?» — думает Миша и мысленно соглашается: да, комплимент. Он что-то похожее чувствует насчёт Саши, поэтому, как ни крути, приятно слышать. — Ладно, ты мне отказывал, когда я был укуренным. Но теперь-то я трезв! — Мы с тобой вместе пили час назад, ты не трезв, — парирует Москва. Хотя не может не отметить: Питер выглядит вполне… вполне ничего так. Призвал весь самоконтроль, чтобы взять себя в руки, видимо. Но Миша недолго выдерживает на себе полный обиды и разочарования взгляд. — Меня не возбуждают алкаши и наркоманы, извини уж. — Представляй Вашингтон, если он всё ещё тебя возбуждает, — бормочет Питер, скрещивая руки на груди. Москва молча проглатывает колкость. Он наконец-то отпускает плечи Саши, пробегает пальцами по предплечьям, едва касаясь подушечками пальцев. Мишу на уровне разума и сознания передёргивает — хочется сделать что-нибудь, чтобы изменить прошлое, будущее, настоящее, Питер, себя, весь мир, — но это ощущение безнадёги пропадает быстро, когда в голову приходят другие мысли, внятные, не навязанные дискомфортом и нервозностью. — Продержишься до июля — переспим, — легко заявляет ему Москва, заставляя себя улыбнуться со всей теплотой. — Я выгляжу, как ребёнок, которому нужно ставить ультиматум? — скандальным тоном переспрашивает Саша и от возмущения ладонью ударяет по мягкому краю дивана. — Это не ультиматум, это — мотивация для тебя, — Миша внезапно задается вопросом: почему каждый второй разговор с Питером заканчивается эмоциональным истощением у одного и негодованием на грани истерики у другого. Ответит на это Миша позже, когда восстановится. — В хорошее будущее ты не веришь, поэтому поверь в хороший секс. — Мало того, что я в твоих глазах ребёнок, так ещё и озабоченный. — Ни то, ни другое, Саш, — качает головой. — Я вижу, что ты просто хочешь забыться. И я не хочу, чтобы ты пользовался мной для этих целей. Питер глотает воздух и ошарашенно распахивает глаза, словно ему открыли великую тайну мироздания. — Ладно, — внезапно тише произносит он и нервно прыскает. — Хорошо, всего семь месяцев. — Почти шесть, считай, — добавляет Миша. — Но не думай, что потом ты сразу вернешься к прошлому образу жизни. — Посмотрим, — Саша, чуть качнувшись, слезает с дивана и кидает на Москву пустой взгляд, без намёка на прежнюю обиду. Миша выдыхает, когда Питер выходит из комнаты. Осадок после разговора заглушает остатками коньяка на дне тумблера. А в один единственный раз, когда Екатеринбург оказался дома у Саши, он с неподдельным восторгом, — восторгом в рамках своего эмоционального диапазона, — отметил, мол, квартира хорошая, под стать Питеру. Саша махнул рукой — лесть: выглядел он гораздо хуже своей квартиры. А Костя в тот день старался излучать доброту и позитив, но в этом своём желании потерял все границы. Всерьёз нахваливал уродливую вазу, которую Питер, откровенно говоря, даже не помнит, откуда взял. Хранит её исключительно для того дня, когда его охватит желание что-нибудь разбить. Но вступать в конфронтацию с Екатеринбургом на тему искусства не было сил. Питер просто терпел все комплименты, между которых наверняка затесалось мимолётное «Кстати, Романовых я не убивал, я просто рядом стоял», которое Саша благополучно не заметил. Упоминать Романовых при Саше нельзя. Он со временем никак не смирился — только острее реагировать начал. Слово на «Р» ушло под запрет, однако свою фамилию Питер боготворил и смаковал, упиваясь тем, что он больше не Невский. Романов, Александр Романов — красиво же. Упивается ровно до тех пор, пока не вспоминает, чья эта фамилия. Вспоминает — почти плачет. И в тот момент, когда эфемерные слёзы высыхают, и жизнь перестаёт казаться одной большой насмешкой от вселенной, Саша выходит на набережную, чтобы кинуть таинственный взгляд вдаль и почувствовать себя на одну ступеньку духовного развития выше того маленького мальчика, который оплакивал смерть своего отца-основателя несколько месяцев. Выдыхает, отпуская что-то тяжелое, и возвращается домой, нарочито обходя Думскую стороной. Шесть месяцев ощущаются, как шесть лет. Безусловно, лишь в том случае, если ты отсчитываешь каждый час. Ах, Саша бы многое отдал за возможность продать свою память и купить банку колы. Ещё лучше — вырубить где-нибудь траву. Но, кажется, даже если бы эта сомнительная сделка состоялась, память к нему вернулась бы со следующим кошмарным сном. Когда Москва улыбается и ласково приглаживает мягкие волосы, Питер думает, что, наверное, Миша всё понимает, просто сделать ничего не может. Москва посреди ночи приносит Саше стакан воды и спрашивает, как он себя чувствует. Конечно, всё понимает. Сделать, правда, ничего не может, ну вот совсем. Убирая осколки разбитой вазы, Питер случайно роняет тяжёленькую книгу с той же полки. Эмоции, сводящие его с ума ещё несколько минут назад, утихают. Мысли затормаживаются, и на бедную книгу он смотрит ещё минуту, пока мозг не обрабатывает буквы, пропечатанные на обложке. Саша печально усмехается: «Мертвые души» он в последний раз в трезвом уме видел, когда обрекал первый том на судьбу второго. Зимой сорок второго было холодно. Но, раз уж книга была на самом видном месте в гостиной, то, видимо, не так давно Питер, возомнив себя вменяемым, хотел почитать. А раз ничего не помнит сейчас, то, значит, не получилось. Потом Москва приносит стакан воды, потом Екатеринбург говорит что-то про Титаник, потом с набережной дует холодный ветер, потом Москва приносит букет цветов, — ого, у Саши уже день рождения, — потом Екатеринбург кратко извиняется «за всё», потом Питер не может заснуть из-за белых ночей, и Москва приносит ему стакан воды. Людей около Петропавловского собора — море, словно всему городу было интересно в этот день помешать Саше сделать спокойный вдох-выдох. Он протискивается сквозь толпу и начинает нормально дышать только около своего дома. Нет, Питер молодец — выполнил долг, который сам себе придумал. Романовы на своём месте — можно спать спокойно и надеяться, что больше они не будут сниться в кошмарах. Саша кидает ключи куда-то в сторону, спиной прижимается к двери и прикрывает глаза. Когда-то давно его мудрейший, великий, непревзойдённый наставник сказал: «Люди умирают». Настолько глубокую, наполненную жизненным опытом и умом фразу Саша запомнил до сих пор. И почему-то эта фраза в сердце заняла особое место; её не смогла переплюнуть даже проникновенная речь о морали-боли-жизни, которую Миша зачитывал Питеру, нежно и бережно прижимая его к себе пару месяцев назад. — Ты как? — спрашивает Москва. — Я тоже хотел пойти туда, но не успел бы: сам пару минут назад приехал. Саша махнул на него рукой, нахмурившись, как от боли. — Там и без тебя разобрались, — он приоткрывает глаза, долго фокусируясь на силуэте Миши. — И как ты себя чувствуешь? — повторяет Москва. — Лучше, чем они, — Саша флегматично пожимает плечами и стягивает с себя обувь. Питер проходит мимо Москвы, целенаправленно устремляясь куда-то вглубь квартиры, но на середине коридора его уверенность рассеивается, и он зависает. Какое-то время ещё смотрел на Мишу. Миша смотрел на Сашу. Никакого немого диалога не происходило: они просто пялились друг на друга, стоя в разных концах коридора. Чтобы добавить сложившейся ситуации ещё немного сюрреализма, надо было перестать моргать, однако на такое их ещё не хватило. Когда Миша берёт на себя ответственность за прерывание этого красноречивого молчания, Питер перебивает его. — Я жду в спальне. Москва беззвучно смеётся. — Я понял.