Жизнь 4: Не доводите гадалок до греха
28 сентября 2023 г., 11:31
Огни ярмарки завораживали, яркими разноцветными звездами привлекая внимание не только обычных людей, но и приближенных к императорской семье. Не то чтобы кто-то из этой четверки был близок хоть с одним императором российским, но Арсений любил думать, что каждый из них будет близок когда-то к ордену или к дамам, захаживающим через черный ход дворцов в покои мужчин.
Сережа всегда смеялся, называя Арсения мечтателем, Дима издевательски хохотал, даже слушать не желая о чуши, связанной с неосуществимой целью, а Антон…
Антон…
О, разве не улыбался он глупой, детской почти что, безобразной в глазах Арсения улыбкой, в которой не только наивность, но и горечь с тревогой ощущалась почти физически где-то под ребрами, щекоча грудную клетку каждый раз, стоило голубым глазам увидеть эту улыбку, глупую в своей нежности, идиотскую в стремлении разузнать об этом подлом мире всё и даже больше?
Арсений этого Антона, друга своего товарища, ненавидел. На дух не переносил!
Может, именно поэтому Арсений и согласился пойти, несмотря на середину февраля, на холод и морозную свежесть холоднее ветра, на эту дурацкую ярмарку, куда так радостно их звал Сережа, завлекая конкурсами и едой, гаданиями на картах и резными фигурками оленей и девиц из дерева.
Наверное, Арсений согласился только для того, чтобы позлить Антона, так некстати взболтнувшего, что он пойдет лишь с одним условием: если и Арсений согласится.
Мог ли Арсений, желавший тоже отказаться от этих слов, сказать «нет», пусть и сам он чурался, несмотря на совершенно не дворянское происхождение, напоминающее все эти истории французских классиков, в которых «грязь» выбивалась «в князи»?
Ха, будто у него был выбор!
Но сейчас, стоя вместе со своими друзьями около очередного аттракциона, наблюдая за детьми и снежинками, лезущими в глаза и рот… Арсений думал, разглядывая красные щеки своих друзей и Антона, что все это омерзение от слякоти, заляпавшей новые сапоги, стоило того.
Крики горожан обволакивали, накрывали волной чего-то все равно странного, приводящего в ужас.
Огни продолжали гореть ещё долгое время, даже когда четверка друзей прошла вглубь вечернего праздника, болтая обо всем и ни о чем сразу: но не то чтобы Арсений слишком возражал, даже сталкиваясь плечами и локтями с сопливыми детьми в убогих (считавшихся лучшими) нарядах, даже проводя час за часом в ненавистном обществе деревенщин.
Но и его скуку, гонимую раздражением, смог прогнать крик:
— Проходите, люди добрые, гадалка всю правду расскажет!
Арсений не сразу заметил невысокий, маленький по сравнению с остальной ярмаркой шатёр чуть вдалеке от основного места действий.
Интерес его пропал, как только слово на букву «г» сорвалось с губ завывалы:
— Ха, не могли ничего лучше придумать! Гадалка! — он усмехнулся зло, чувствуя, как раздражение на весь мир лишь усиливается.
Разве не тратил он прямо сейчас целый день, гуляя по улицам, которые очистили от снега и грязи специально для сегодняшнего дня, впервые за месяц встречаясь с друзьями?
И сейчас ещё эта гадалка! Лгунья, обманывающая обычных, глупых людей, верящих в бредни и сказки.
— Ребят, давайте пойдём! — Сережа, резко затормозив, сияющим взглядом заглянул в душу каждому.
Ох, разве можно было отказать этому красивому, умоляющему взгляду?
— Нет, — Арсений прервал улыбнувшегося Диму, который наверняка хотел как-то глупо пошутить.
Впрочем, даже это жестокое «нет» не помешало Диме сказать, забавно махнув рукой в сторону шатра:
— Если так хочешь, милости просим! Наконец хоть знающий человек тебе скажет, что твоя глупая одержимость западной культурой в казённый дом приведёт, у-у-у! — однако в следующую же секунду Дима рассмеялся, видимо, довольный своей пародией и выражением лица Серёжи, который побледнел и даже шаг назад сделал от страха.
Арсений слишком долго пробыл на морозе, чтобы заметить эту их перепалку, пребывая в состоянии, когда даже лишний глоток воздуха сделать чрезмерно трудно от злости, ненависти ко всему живому.
В момент, когда его голубой взгляд совершенно случайно скользнул влево, пересекаясь с обжигающим, светлым, наполненным любовью к каждой глупой травинке взглядом Антона…
Арсений осознал, как же сильна его нелюбовь к этому ребенку, который тоже поглядывал всё на шатёр, будто тоже желая ступить за порог, судьбу свою разузнать, чтобы услышать о ждущих его дамах и тузах, которые жаждут мести!
— Антон, ну скажи ты им! — наверное, Сережа очень зря начал искать помощи в том, кто точно также отводил испуганный взгляд, скользя им по ярким огням и красочным нарядам.
— Прости, но я тут вообще права голоса не имею. Сам разбирайся с этой своей чертовщиной, — даже улыбка Антона напоминала об ангелах, поющих где-то у себя там наверху…
Арсений ее ненавидел тоже.
— Ну пожалуйста! — Сережа опять попытался найти поддержку в этих улыбающихся насмешливо лицах, но перед тем, как он опять начал умолять, может даже, в самом деле решаясь попытать счастье…
Арсений прервал все эти мысли в маленьком мозгу Серёжи решительным:
— Я пойду.
Не то чтобы это означало что-то ужасное, верно?
— И докажу, что магии не существует. Каждый сам вершит свою судьбу, и веры нет людям, что минут себя колдунами.
Вполне возможно, что этого можно было не добавлять, но Дима усмехнулся на смелое заявление, похлопав Арсений по плечу, а на мнение остальных Арсений чхать хотел.
Правда, ему польстило, как радостно взвизгнул Сережа, начиная радостно притоптовать в ожидании… Чуда, возможно?
Арсений усмехнулся, не замечая, как облегчённо выдохнул Антон, когда понял, что ему не придется спасать положение, заходя в логово зверя, будучи невинной овечкой.
Хм, но был ли он существом с пушистой шкуркой и манящим сладким запахом крови?
Кто знает, кто знает…
— Я пойду, чтобы доказать, что все эти гадания — бредни для впечатлительных детей и глупых баб, — Арсений сплюнул в раздражении, всего шаг успев сделать перед тем, как…
Перед тем, как полог шатра, расположенного все ещё достаточно далеко от них, распахнулся, и наружу вышла…
Девица, наверное, даже моложе Антона, лет двадцати или даже меньше: на руках ее переливались в предзакатных сумерках браслеты из серебра и железа, а волосы алее рассветов и костров где-то в полях ночами на Ивана Купала, казалось, в самом деле горели.
Арсений подошел ближе, не замечая оценивающего, какого-то черта насмешливого взгляда двух разноцветных глаз.
Девушка ничего ему не сказала, даже когда Арсений, чуть не задев ее плечом, зашёл внутрь шатра, не извиняясь и взгляда прощального на друзей не кинув.
Он же вернётся через пару мгновений, живой и все такой же брезгливый к гаданиям на кофейной гуще и магии, которой, конечно же, нет.
— Ну что, как у вас тут заведено? На руке гадать будешь? — Арсений, не чувствуя ничего, кроме жгучего желания опрокинуть несуразный стол, накрытый красной тканью с непонятными узорами, уселся на единственный свободный стул, не спрашивая позволения.
Он, не задумываясь, протянул руку вперёд, не мешкая, желая скорее покончить с этой чушью.
Гадалка, чье имя наверняка было наполнено силой даже большей, чем та, что клубилась в разноцветных глазах цвета расплавленного серебра и золота, не переставала усмехаться, хватая протянутую ладонь, но кинув всего один взгляд на шершавую кожу.
— О, разве не чудесные линии на твоей руке? — она улыбнулась, глаза на секунду перестали напоминать чернильные росчерки на белой бумаге, а затем они вновь загорелись ярче, в них начали крутить хвостами демонессы, в них огонь не смогли бы потушить даже все моря и океаны!
И вот эти глаза, казалось, нашли свою цель: они вперлись в Арсения, который мог лишь замереть, напоминая самому себе букашку, сверчка, столкнувшегося с кровным врагом, понимая, что его ждёт то единственное, чего он страшился:
с-м-е-р-т-ь.
— Не смотри таким взглядом, — красные волосы казались ярче звёзд, начинающих загораться за шатром на светлом пока ещё небе. — Голубоглазые никогда не могли колдовать… Но к порче они так чувствительны!
Гадалка не двигалась, навевая воспоминания о чем-то древнем, могучем настолько, что у Арсения подкосились ноги: он недобром словом про себя помянул Антона и его насмешливую улыбку, намекающую о трусости.
— Что, видишь по ней моё светлое будущее, а? — насмешка вырвалась сама собой, пусть Арсений и чувствовал головокружение от дурмана и трав, разбросанных на столе и полу. — А может, наколдуешь мне удачу? Ах да, это ведь невозможно!
— Я в самом деле не могу этого сделать, — хватка на твердой, мужской ладони усилилась, чёрные чуть заострённые ногти вцепились в руку, прожигая болью. — Но я могу кое-что ещё.
Взгляд чародейки потемнел ещё больше: о, перестал он напоминать глади рек темной ночью или же золотистые пшеничные луга перед сбором. Теперь в них горели костры даже ярче костров и углей!
— Я проклянаю тебя на вечную память! — пусть шатер находился на возвышении, пусть вокруг не было ничего, что могло бы издавать такие звуки, Арсений все равно услышал звучные крики воронов и нарастающих гул грома. — Пусть воспоминания о любви и ненависти к человеку, которого ты будешь встречать каждый раз, станут твоей карой за неверие и ярость!
Глаза, раньше казавшиеся просто черными, стали напоминать о смерти и карме.
Но вдруг на Арсения нарушилась ярость даже более жгучая, чем та, что ощущал он, смотря в зелёные глаза, в отражение полей Родины своей, пропитанные наивной нежностью ко всему миру.
— Думаешь, бессмертие я считал когда-либо проклятием?! — теперь собственные глаза Арсения загорелись, пусть и на секунду, зловещим красным. — Я уже был однажды бессмертен, но все равно нашел способ избежать участи многовекового одиночества! И в случае с твоим проклятием история повторится!
Арсений не понимал, что он нес, но челюсть на миг зачесалась, десна захотелось вырвать изо рта, чтобы перестать ощущать этот дурацкий зуд…
В нос ударил знакомый запах сладкой крови, которая все равно казалась не той.
— Как жаль, — произнесла девушка, чарующе улыбаясь. Ее глаза, похожие на два переливающихся разными цветами драгоценных камня, меняли цвет, отражая лампы, которое отчего-то в этот момент потускнели.
Но эта перемена длилась недолго. Девушка продолжила, хотя ее взгляд не переставал напоминать о молниях и пожарах:
— Как жаль, что я проклинаю не твою Плоть, но Душу, которая даже в других телах будет помнить все ошибки, что ты совершал по собственной глупости в попытках доказать себе и мне, что ты чхать хотел на судьбу, — девушка улыбнулась ярче, хотя вокруг нее клубился белый дым, вроде как похожий на благословение божее, но все равно проклинающий грешника.
— Это будет очень весело: наблюдать, как ты пытаешься изменить свою Дорогу, ступая по самому очевидному пути!
Слова проклятия ещё долго гудели в голове, даже когда Арсений открыл глаза, ощущая, как его дёргают за плечо.
Глаза, похожие на зелень лесов и тусклые изумруды, смотрели с еле заметной тревогой. Ох, разве не эти глаза ненавидел Арсений так ярко в этой жизни, сам желая обладать этим невинным взглядом, который смотрит вокруг и видит весь мир, а не монстров, готовых вгрызаться в нежную плоть и большими глотками пить красную кровь…
Как же Арсений завидовал обладателю этого чистого, незамутненного взгляда!
Как оказалось, и любил он его тоже.
***
Наконец Арсений проснулся, задыхаясь от несуществующей боли в груди, чувствуя, как сердце участливо бьётся все сильнее и чаще, сжимается в узнавании чужих глаз, которые Арсения давно перестали мучить во снах!.. Ах, врёт он все также умело. Этой ночью он больше не засыпает, погружаясь в состояние, близкое к безумию: он вновь вспоминает все жизни, прожитые с одной душой, но все ещё с разными людьми. Неужели и в этой жизни, встретив родственную душу без лишних годов ожидания, он будет вынужден опять потерять её из-за чужого мнения, из-за собственного сердца, медленно разрушающегося от времени и проблем, и сомнений в юношеской голове? Как же Арсений устал!Пусть мы не счастливы, Пускай не поют о нас на Небесах, Пусть нет на свете Рая, Пускай не пить нам на балах — Души моей мотивы не испиты, И не нужны нам эти чудеса. Твоя надежда и отрада — Вот все, о чем мечтаю я.
[Красивая девушка в капюшоне, скрывающем лицо, но не взгляд, прекрасный в своей несхожести, чарующий из-за оттенков ярче заката и рассвета вместе взятых… Она в самом деле доказала, что чужак в мире колдунов и магии ошибался, считая Судьбу несмешной шуткой. И теперь этот дурак вынужден помнить все свои жизни, совершать, возможно, одни и те же ошибки, сожалея потом о каждой. Помнить не только свои жизни, но и воплощения человека, которого он так сильно ненавидел, завидуя каждому взгляду и вздоху! Которого ненавидел и, как оказывалось снова и снова, любил даже больше, чем собственное тщеславие. Ах, разве не иронично?]
