Туда сюда обратно

Было ли это видением или знаком свыше, никому не ведомо: костры просто пылали ярче заката и рассвета, ещё более светлым пламенем отражаясь в глазах, совершенно не красных, но отливающих кровью и горькой тревогой. О да, в этих по-прежнему голубых даже в темноте ночного леса глазах отражалось безумие, перечеркнутое красным, страсть, в порыве которой одежда ощущается лишь преградой на пути к сокровенному. Эти глаза, наверное, ещё пару часов назад горящие подобно углям, тлеющие под гнётом могучего ветра и времени, сейчас горели ярче костров, зажженных во Имя Его. Ох уж эти глаза! Глаза, в голубом наивном свете которых бушевали черти, вскрывая сикирами бочки с вином и опрожняясь в чужие стаканы и кубки... Глаза, которые оглядывали каждое обнаженное тело, каждую рану и ссадины на ногах, бедрах и груди... Глаза, похожие на Его! Хотя вряд ли у Дьявола взгляд настолько чист и невинен, ведь так? Но у Него глаза наверняка будут светиться также: похотью наравне с гордыней и гордыней слаще даже Плода Познания. Но не то чтобы я, впервые пришедший на праздник Сатаны в ночь на восьмое июля, мог оторваться от этого взгляда, даже когда шею сжимали крепкие руки, а женская пышная грудь прижималась к спине. Ох, даже целуяясь поочередно с двумя другими людьми, я не мог оторвать взгляда от глаз цвета моря и васильков. Цвета крови правителей и дворянства. И эти глаза, в которые заглядывал каждый первый отступник, завлекая пышными формами и крепкими мышцами, не отрывались от меня, прижатого к трём, скулящего от новых, прежде неизведанных чувств. Дым кружил между обнаженными, сплетенными друг с другом телами, обволакивая поляну дурманом, схожим с опиумной дымкой. В момент, когда эти голубые омуты, в которых отражались заледенелые фигуры предателей и лгунов, оказались непозволительно близко ко мне, я осознал кое-что. «Разве не будет прекрасным умереть за этот строгий, отливающий все ещё безумием и гордыней взгляд?» Дым безучастно проникал в лёгкие, гоня кровь по телу быстрее, заставляя сердце биться в узнавании Его. Но разве ритуал не должен был начаться позже, в конце празднества? Но эти глаза, в которых Его черты проскальзывали без упрёка… Они были так красивы, что я и не заметил, как пополз к обладателю этих глаз, заворожённый настолько, что не замечал рук и губ, желающих коснуться меня и Его. А голубые омуты все манили, глубже заманивали в пучину греха и разврата. Я так и не заметил, как оказался на чужих коленях, как поцелуи переросли в нечто большее, как руки, что ещё совсем недавно без стыда лапали моё тело, исчезли. Я так и не заметил, полностью погруженный в дурман из тревоги и отчаяния, как к моему горлу приблизился искусно вырезанный кинжал. Кровь, украсившая алтарь красивым красным цветом, ставшим казаться таким же темным, как и ночь, как и тьма в прекрасных голубых глазах глубже бездны, стала последним, что я увидел. Ох, как я мог забыть про дым костров выше елей и сосен и про запах одурманивающих трав? Впрочем, даже этот запах белены и опиума не смог бы сравниться с ароматом твоего мужского, голого тела, готового стать сосудом Его. И я бесконечно рад, что ты успел мокро поцеловать меня перед тем, как прикусить до боли язык и приложить головой о твердый камень алтаря. Хм, не то чтобы даже смерть моя имела значение, пока твои глаза отражались на чернильное небе с одной единственной звездой, которую не скрыл густой сизый дым.

И душа Его скажет спасибо, Даже без крови и дыма Если мы принесем ему душу, Что «той самой» слывет.

***

Пробуждение лёгким не было: правда, Антон совершенно вот не помнил, как заснул, глубже вжимаясь в местами протёртый диванчик где-то на первом этаже. Вероятность, что именно там, рядом с запасным выходом и лестницей, ведущей на другие, верхние этажи, его найдут учителя, была минимальной. Почти нулевой. Ох уж эта вероятность, не превышающая и одной сотой!.. Именно она, просчитанная Антоном до мелочей вроде как, разумеется, совершенно бессовестным образом умудрилась предать его. В который раз за этот неполный месяц? — хочет Антон спросить, но на несколько этажей вокруг никого из тех, кто был готов выслушать его, не наблюдалось. Так вот, на чем он остановился, вновь погрязнув в этой чертовой жалости к самому себе и чувству предательства? Ах да, его сон абсолютно наглым образом прервали: и опять Антон недобрым словом помянул свой совершенно не технический склад ума, не способный верно просчитать все эти вероятности и возможности. Арсений Сергеевич, чьё отчество Антон слышал не раз и даже не два за те три недели, что он учился, из уст младшеклассников и его собственных, продолжал держать его за плечо, даже когда Антон открыл заспанные глаза. Да, он был совсем немного зарёван, но это было совершенно неважно, тем более вряд ли хоть кому-то дело будет до какого-то там ученика какого-то там класса, который разрыдался из-за какой-то хуйни. Пусть Антон слова Илоны Сергеевны не считал чем-то настолько неважным, чтобы называть таким низким, омерзительным словом. Вау, погодите, он что, назвал матерное слово «мерзким»? Дядя Коля не одобрил бы! Антон не успел проморгаться или взгляда поднять, даже вспомнить про голубые глаза и виды костров, отражающихся в льдистых омутах темной лунной ночью, как… Арсений Сергеевич дёрнул его наверх, всего на секунду прижимаясь тёплыми пальцами к расписанному ручками и маркерами запястью… Антон вздрогнул, будто его неожиданно толкнули в спину первоклашки в очереди за дешёвой булкой, его руки задрожали от этой резкости, от ощущений других, неизвестных ему, но знакомых прикосновений. Они напоминали старые, древние простыни на грубом ложе, ощущение от травы, служащей кроватью перед битвой, чужие, неудобные французские кровати в недружелюбном городе, и шершавость алтаря, на которой совсем скоро расцветут алые капли, кажущиеся черными через призму дурмана и дыма костров. Антон моргнул ещё раз: видение, лёгкое, как ткань фаты, лопнуло, рассыпалось, стало лишь нечетким образом чего-то чуждого. — Пойдем, отдохнёшь у меня в кабинете, там как раз шестой класс, — Арсений Сергеевич, чьё отчество гулом отдается в ушах, несмотря на строгое желание забыть, назло коверкая имя чужого отца… Он все же ловит чуть мутный от слез и остатков сна взгляд Антона, но глаз своих голубых, поражающих глубиной и отсутствием жалости, не отводит. Антон может лишь кивнуть и поплестись следом за преподавателем, который все никак не желает отпустить чужое запястье, будто боясь, что мальчик убежит. Антон на это предположение лишь хлюпает носом, желая отыскать в карманах кусок завалявшегося бумажного платочка… Он копается, не зная, чем ещё занять свободную от крепкой теплой хватки ладонь, ещё минуты три. Пока ему не впихивают обычный, белый, без каких-либо узоров платок. Антон не собирается спрашивать, какого хуя в двадцать первом веке Арсений Сергеевич все ещё носит с собой эти тканевые квадратики, которые требуют стирки. Впрочем, его никто и не просит. Антон уже близок к тому, чтобы вспомнить что-то важное, может, свой сон, который он не успел досмотреть до конца, но образы которого приводили в чувство, близкое к истерике. Возможно, Антон слишком долго сидел в тик токе, видел слишком много трендов про типы привязанности, в каждом видя ответы на собственные вопросы… Почему тогда он чувствует себя таким жалким, будто лишь он виноват во всех делах мира, будто давно пора бы ему перестать мазолить глаза окружающим… Ох, разве не может Антон просто поспать ещё немного, пока эти осточертевшие чувства не пройдут навсегда, оставляя после себя густой белый дым и привкус знакомых ягод? Отдышка от поднятия на третий этаж пугает чуть сильнее, чем раньше, но Антон все ещё может дышать. И разве нет ничего лучше для его прогнившей душонки, тоже посмевший предать его, чувствуя усталость столь сильную? — Можешь сесть за последнюю парту и немного поспать, — наконец отпускает его руку Арсений Сергеевич, направляясь за учительский стол и даже взгляда не кидая на парочку детей, оставшихся сидеть в душном кабинете. Антон с быстротой, которой могла позавидовать разве что улитка или черепаха какая-нибудь, подошёл к парте и уселся за пустой стол, где не должен был сидеть ни один ученик. До того, как начинается занятие, Антон ещё раз вспоминает колдовские, мрачные голубые глаза, в которых горели костры и в отражении которых убивали девственников. Антон засыпает, погружаясь в другой сон, похожий на голубое небо, на котором начинают собираться тучи. Но вряд ли это означает что-то зловещее, ведь так? Сознание уплывает до того, как Арсений Сергеевич начинает занятие, взглядом сканируя учеников и стараясь не вглядываться в юношеские, но все ещё знакомые черты лица. И даже если весь мир однажды утонет в бушующем море… …Антон знает, что его обязательно спасут. Пусть это и будут его собственные руки и ноги.