Триумф непослушания

Лиза не вырывалась. Вместо того чтобы оттолкнуть его от себя и прикрикнуть — прижалась крепче. И вновь её руки скользили по его плечам, обвивались вокруг шеи, мягко касались лица. Так тепло. Лиза была намного теплее, чем он. Её тело пылало словно свеча, и Эрвин жался к ней как к живительному огню. Уже она сама целовала его, в ответ на его порывистые, немного неловкие ласки. Её мягкие губы робко и трепетно прикасались к его губам, и ему хотелось дрожать от удовольствия, волнами разливающегося в груди. Слух уловил невнятный шум, но Эрвин не обращал внимания ни на что вокруг. Лиза немного отстранилась — он снова потянулся к ней. Когда она легонько прижала кончики пальцев к его губам, пришлось остановиться. — Тише, — прошептала она. — Прислуга ещё здесь… Задыхаясь, Лиза опустила глаза. Эрвин тоже ощутил нехватку воздуха, щёки его горели. Он не сводил с Лизы взгляда и… не знал что делать дальше. Она права: консульский дом — не место для близости или откровенных разговоров. В любой момент кто-то может распахнуть дверь и увидеть их. Ему вообще нельзя находиться здесь в такой час. Нужно уходить. — Что ж… — начал он и тут же запнулся. Лиза попятилась к дверям в коридор и откашлялась: — Да… Поздно уже... — Я зайду к тебе завтра? — Ага, — кивнула она, но поспешила добавить: — Нет… Погоди. Мы собирались работать… — Также вечером? — уточнил он, и Лиза снова кивнула, глядя куда-то в пол. — Тогда до завтра. — Д-да, — пробормотала она. Как только её пальцы коснулись дверной ручки, Эрвин поспешил к выходу из крытой террасы. Всё кончилось так же быстро, как началось. Их особенные объятья и первый поцелуй длились не больше минуты, но и этого хватило чтобы перевернуть мир с ног на голову. Обратного пути не было. Она любила его. Эрвин не ошибался и не сходил с ума, когда позволял себе надеяться, что её лёгкие прикосновения и милые улыбки были настоящими, показывали, что Лиза испытывала чувства к нему. Именно так. В другой жизни… Ну уж нет! Эрвин не хотел ждать следующей жизни. Он как никто другой знал, что каждый шанс уникален и выпадает лишь однажды. Весь следующий день его внимание плыло от одной вещи к другой. Эрвин с трудом концентрировался на важных делах, одно поглядывал на часы, корчась от нетерпения. Наконец, покончив со всей бумажной работой, он отпустил Вильгельма на все четыре стороны и, чтобы наверняка уберечься от внезапного визита, вручил адъютанту десяток крупных купюр в качестве награды за упорную работу, пожелав при этом хорошего вечера где-нибудь в шикарном столичном баре. Вилли принял неожиданную премию с подозрительностью во взгляде, но предпочёл молча и незамедлительно смыться. А Эрвин умчался домой. Проходя от ворот к открытой террасе у входной двери, он вдруг почувствовал словно за ним кто-то наблюдает, но оглядевшись никого не увидел. Тем не менее, оказавшись в рабочем кабинете, он поспешил задёрнуть все шторы. Пришлось признать, что нервы шалили. Оттого ли, что с минуты на минуту ему предстоял важный разговор с Лизой, или оттого, что к концу дня Эрвин, наконец, начал осознавать всю сложность новых обстоятельств. Он умел лгать, но у каждой лжи есть пределы. Что если консул каким-то образом узнает о том, что случилось вчера на террасе? Как объяснить такое, есть ли смысл объяснять? Консул Гвин явно не относился к числу мужей, готовых спокойно уживаться со знанием о наличии у своей супруги ещё одного мужчины. «Придётся тщательнее обдумать, как сохранить это в тайне», — подумал Эрвин и сразу же одёрнул себя. — О чём я? — пробормотал он. — Она же ещё ничего не сказала… Раздался щелчок. Входная дверь отворилась. Эрвин услышал знакомый тяжёлый вздох и, взволновавшись, суетливо одёрнул воротник рубашки. Блокнот с рисунками лежал на столе, там, где Эрвин оставил его вчерашним вечером. Пальцы скользнули под обложку и осторожно подцепили слегка пожелтевший от времени, сложенный вдвое, листок. Лиза медлила. Может, не решалась передвигаться по комнатам его дома без разрешения? Эрвин вдохнул полной грудью и направился к выходу из кабинета. Только высунулся в коридор — увидел её. Лиза кралась тихо, как мышка, и, столкнувшись с ним взглядами, замерла в нескольких метрах от него. Она сминала подол длинной чёрной юбки и несколько раз пыталась заговорить, но не могла сказать ни слова. Эрвин начал первым: — Привет. Столь ощутимое расстояние между ним и Лизой раздражало. Эрвин хотел уничтожить его, снова заключить её в объятия, но сдерживался. Вчера он уже позволил себе слишком много. Лиза не соглашалась на поцелуи — он сделал это без спроса. Её черёд устанавливать правила. Эрвин ждал не долго. Глаза Лизы метнулись к его лицу. Она смягчилась, очаровательно засияла широкой улыбкой и бросилась ему на встречу. Эрвин шагнул к ней и ответил на её крепкое объятие. Лиза прижалась к его груди, и он утонул в сладком запахе её духов, а затем услышал, как она прошептала почти у самого уха: — Мне нужно знать… — Спроси, — сказал он, ловко поймав тёмный локон. Ему нравилось играть с её длинными гладкими волосами, путаясь пальцами в прядках. Как забавно. Стоило увидеть её, и он напрочь позабыл о своих волнениях. Но Лиза казалась необычайно серьёзной. — Ты же понимаешь, что я верю тебе, Эрвин? — проговорила она, не сводя с него глаз. — Безоговорочно. И вчерашнее… Если кто-нибудь узнает о том, что вчера мы… — Никто не узнает. Легонько улыбаясь, Эрвин взял её руку и поднёс к губам, но Лиза резко вырвалась и отшатнулась от него. Она отворачивалась так, будто не желала видеть его, хотя только что они крепко обнимались. На миг Эрвин испугался, что случайно всё испортил, что сейчас Лиза развернётся и убежит, но она вдруг спросила: — Зачем я тебе? Почему ты не дал мне просто… уйти? Что тебе нужно? Он растерялся и не сразу собрался с мыслями, а потому ответил первое, что пришло в голову: — Мне нужна ты. Ей такой ответ не понравился. Лиза повторила: — Почему? «Почему?» Вопрос казался странным, но ведь Лиза не знала и не могла знать ответ. Эрвин тщательно скрывал свои чувства, наверное, она просто не понимала. Что если ей страшно? Конечно, Лиза тоже почувствовала, как что-то между ними навсегда переменилось и испугалась этого изменения. Она тоже опасалась, что тайну раскроют или… что узнав о её чувствах он, Эрвин, решил воспользоваться ею? Неужели Лиза настолько плохого мнения о нём? Но она же доверяет ему, так? Доверяет и поэтому боится предательства. Когда Лиза открыла ему свои чувства, она стала уязвимой, словно вместе с признанием вручила ему опасное оружие, которым он мог воспользоваться против неё. Эрвин должен сделать тоже самое, обнажить перед ней своё сердце. — Потому что для меня нет ничего дороже тебя, — сказал он, пытаясь подойти к ней. — Потому что все мои самые счастливые воспоминания связаны с тобой, и если бы не ты, я бы ещë тогда… Не знаю зачем бы я жил, — он немного сжал руки, и листок, который всё ещё лежал в ладони, чуть замялся. Эрвин разгладил его и протянул Лизе. Она не торопясь развернула заломаную на сгибах бумагу и замерла, увидев на портрете себя. Не в силах смотреть на неё, Эрвин отвёл взгляд и продолжил: — Хочешь знать понимал ли я насколько неправильно любить чужую женщину или отвечать на её чувства? Да, понимал, и раньше мне было за себя стыдно — теперь нет. Вчера вечером я был счастлив, когда целовал тебя, и ни о чём не жалею, потому что мечтал об этом каждый день. Лиза не отрывалась от портрета, но взгляд её рассеянно блуждал по листу. Вероятно, ей требовалось время. Эрвин легонько коснулся её плеча: — Ну вот, теперь ты знаешь. А затем ушёл в кабинет и, присев на диван у стены, спрятал лицо в ладонях. Через какое-то время он почувствовал, как что-то прислонилось к колену, посмотрел вниз и увидел кусочек чёрной ткани: Лиза присела рядом. Когда он осмелился вновь взглянуть на неё, она придвинулась ближе, и еë руки ласково коснулись его лица. Голос Лизы был прерывист и едва слышен: — Прости меня… за всё. На этот раз она поцеловала его первой. Эрвин не сопротивлялся ни секунды. Новый поцелуй был не таким как прошлый: Лиза льнула к нему с большей жадностью. Её нежная робость сменилась уверенной решимостью, и когда он усадил её к себе на колени, Лиза, смеясь, поцеловала его в шею.

***

Пол прогибался и вился под ногами, когда Лиза вошла в коридор. Сердце гулко колотилось, дыхание прерывалось. Дрожащими пальцами она поправила накинутую на плечи шаль и бросилась к своей спальне, почти у самой двери вспомнила о книге, вынужденно вернулась на террасу, чтобы подобрать улику, и снова пошла к комнатам. Быстрее, пока никто не встретился на пути. Никто не мог знать, что случилось, но Лизе казалось, что об этом уже знали все. А если не знали, то сразу узнают стоит им лишь раз взглянуть на неё. Добравшись до спальни, она поспешила закрыть дверь. Хотела замкнуть, но в последний момент не стала: слишком подозрительно. «Лучше пусть всё остаётся, как прежде» — подумала она и рассмеялась собственной глупости. Нужно было думать об этом раньше, десять минут назад, когда он… Нет, она не должна вспоминать как её порочные грёзы воплощались в реальность, как приятно было чувствовать его прикосновения и ловить на себе прямой неприлично откровенный взгляд. Почему она не вскрикнула, когда он попросил молчать, почему не убежала? Она должна была забрать свои слова назад, оттолкнуть Эрвина, остаться верной клятве и мужу, а не идти на поводу у своих жалких желаний. Лиза задёрнула шторы, чтобы спрятать недавно вспыхнувшие светом окна дома напротив, и упала на кровать. Блуждая глазами по идеально ровному потолку, она пыталась опустошить голову и уснуть, но чем усерднее гнала от себя мысли, тем яснее видела перед собой родное красивое лицо, тем ярче чувствовала ласковый жар его дыхания на своих губах и растворялась в волнующем удовольствии. Лиза снова стояла посреди тёмной террасы, смутно наблюдая, как прозрачные пятна света ложились на его светлые волосы и тёмную ткань шинели. Она не вскрикнула, когда Эрвин попросил молчать, потому что не хотела, чтобы их услышали и прервали. Она не убежала потому что в тайне от всех и даже от самой себя надеялась, что он нарушит черту допустимого и покажет, что тоже любит её. Так и случилось. Но почему? Почему это произошло так быстро и просто? Неужели Эрвина нисколько не тревожил тот факт, что она была замужней женщиной и первой леди? Нет, конечно он слишком рассудителен, чтобы не задуматься об этом, но дело в чувствах, ведь он любил её… И тут она застыла от страха. «А что если нет?» Что если он просто решил воспользоваться случаем? Она призналась ему первой, полностью вручив себя и свою судьбу в его власть. Как должно быть упоительно для мужского самолюбия: знать, что замужняя женщина да к тому же первая леди предпочла тебя своему законному супругу. Какое чудесное дополнение к коллекции «покорённых» женщин. И не важно, что она никому не покорилась, а призналась ему по собственной воли потому что полюбила. Разве её чувства имеют значение? А позже, если вдруг станет известно об их связи, все обвинят именно её в том, что она совратила несчастного мужчину. Ведь так просто и удобно — всегда и во всём обвинить женщину. «Нет. Эрвин не такой», — твердила Лиза, но сомнения преследовали её до тех пор пока она не уснула, а с рассветом солнца вернулись. Однако ночь сумела принести и успокоение. Чтобы перестать чувствовать себя преступницей и ничем не выдать случившегося, Лиза внушила себе убеждение: никто ничего не знает и даже не догадывается. За завтраком и во время работы в офисе она держалась так стойко и непринуждённо, что даже самые реальные обвинения какого-нибудь свидетеля их с маршалом вчерашней встречи, не смогли бы вывести её из равновесия. Время для настоящего беспокойства пришло вечером. Лиза медленно расхаживала по гостиной с пяльцами в руках, украдкой поглядывая на соседский дом в ожидании возвращения Эрвина из столицы. Он тоже приехал раньше, чем обычно, вошёл во двор и, задержавшись на открытой террасе, скрылся за дверью. Лиза собралась с духом, по-обыкновению оповестила служанок о том, куда направляется, и вышла на улицу. Стрелки часов неминуемо привели её к соседнему дому, но войдя в прихожую, Лиза не встретила хозяина. Тем лучше. Она заранее решила, что не станет делать глупостей пока не узнает всю правду, но, как только Эрвин показался в коридоре и приветливо улыбнулся ей, все страхи утратили значение, и Лиза опомнилась только когда нашла себя в его крепких объятиях. Он ластился к ней как котёнок и так открыто радовался встречи, что ей стало стыдно от собственных подозрений, но она не могла успокоиться не получив чёткого ответа. Вместе с признанием Эрвин вдруг вручил ей листок, старый и затёртый на сгибах. Лиза осторожно развернула бумагу, ожидая увидеть полотна текста, но там оказался рисунок. В чертах женщины на портрете она узнала себя. «Маршал, что это там у вас?» «Секрет». Несколько лет назад в тот летний вечер Эрвин что-то чертил в альбоме пока она подстригала розовые кусты в его саду. Он то и дело смотрел на неё, но лишь для того чтобы снова опустить взгляд на лист и карандашный стержень, а потом позволил ей взять «новый рисунок» в качестве подарка. Но Эрвин скрыл от неё правду — в тот вечер он сделал другой рисунок, а затем годами хранил у себя её портрет. Вот как всё было на самом деле. Он снова и снова смотрел на этот рисунок, сворачивал листок бесчётное количество раз пока бумага не затёрлась на сгибах. Почему? Теперь ответ был очевиден, но все эти долгие мучительные годы, Лиза не то что не видела — даже не искала. Насколько она была слепа. Эрвин скрылся в кабинете и она последовала за ним, робкими пальцами дотронулась до его щеки, а потом развернула его лицо к себе и попросить прощения. Даже если было уже поздно. — Прости меня… за всё, — сказала она и с полной уверенностью отдалась своим чувствам. Ей не терпелось поцеловать его, снова прижаться к нему. Наконец-то, она ощущала его ласки как нечто осязаемое, а не как очередную смелую фантазию. Лиза больше ни о чём не думала, ничего не боялась. Когда Эрвин усадил её на свои колени, все былые страхи, все угрызения стыда побледнели, и любовь поглотила их, как морская пучина. Перешагнув черту единожды, было легче нарушить её снова, раз за разом. Каждый долгий поцелуй раскалывал реальность на части и собирал заново, с каждой минутой в груди всё сильнее разгоралось пламя. Лиза задыхалась от восторга. Она так долго не испытывала захватывающей жажды полной близости с мужчиной, что уже отчаялась испытать её вновь. И вот, спустя годы её молчаливое сердце снова билось от неудержимого желания. Ей хотелось, чтобы Эрвин был смелее, она тихо вздыхала и легонько выгибалась, подставляя ему свою шею, но он упорно возвращался к губам. Тогда она засмеялась, оставляя поцелуй у самого края воротника его рубашки. Эрвин вдруг отстранился. — Осторожнее, — тихо сказал он. Она попыталась ещё раз прильнуть к нему — Эрвин уклонился и удержал её за плечи. Он тяжело дышал, но мягко улыбался и, когда она прекратила упорствовать, принялся ласково поглаживать её щёку. Лиза прикрыла глаза, возвращаясь в реальность. — Когда, если не сейчас? — прошептала она. — В другое время, а главное не здесь. Ты же знаешь, если кто-то придёт. — А придёт? — Из моих точно никто, но из твоего дома… Эти слова окончательно охладили голову. Лиза поспешила пересесть с его коленей обратно на диван, кусая губы, заправила за ухо выбившуюся из причёски прядку. Когда они оба привели себя в порядок и приблизились к столу чтобы взяться за работу, Эрвин перехватил её руку, а затем обнял со спины: — Всё в порядке. Никто не знает и не узнает. Это будет наш секрет, но нам нужно приложить усилия, чтобы остальные не заметили изменений. Важно не терять бдительности. — Осталось всего лишь четыре месяца, — несмело произнесла она, ощущая ком в горле. — А потом ты уедешь… Он долго подбирал слова, но вместо долгой речи сказал только: — Я вернусь. — Можем ли мы хотя бы целоваться? — Конечно, — прошептал Эрвин. — Сколько захочешь. «Пока никто не видит», — мысленно добавила она. Лиза знала — он хотел того же, что и она, но грани допустимого не исчезли и не могли исчезнуть, пока в правительственном городке, кроме них двоих, оставалась хотя бы одна живая душа. У них всё ещё есть опасная цель, которую необходимо продумать как можно тщательнее и воплотить как можно скорее: спасти народ Хартии. Не должно быть никаких случайных свидетелей того, чем они занимаются; нужно во что б это ни стало сохранять видимый порядок вещей. Эрвин прав. Есть кое-что поважнее чувств. Их новая связь никак не повысила ставки: риски и без того были высоки. С тех самых пор, как они начали готовить мятеж, Лиза не могла полностью расслабиться и постоянно следила за собой, чтобы ненароком не выдать настоящего отношения к мужу и его консульской политики. Но скрывать измену оказывалось сложнее, чем прятать подготовку к государственному перевороту. Каждый раз, когда Эрвин приходил навестить Изи, Лиза смотрела на него и невольно вспоминала, как они обнимались или как он целовал её руки во время прошлой рабочей встречи. В присутствии служек или зайчонка он обращался к ней «первая леди», а она не могла перестать думать о том, как вчера, передавая кружку ароматного кофе, он склонялся к её уху и шептал ей нежности. Эрвин справлялся ничуть не лучше: когда в подобные моменты их взгляды нечаяно сталкивались, на губах его проскальзывала едва уловимая усмешка, словно он читал её мысли или сам думал о том же. И что же она? Вместо того чтобы стыдиться преступной любви, Лиза едва сдерживала счастливую улыбку. Наконец, она успокаивалась и с вполне убедительной формальностью называла его «маршалом», но лишь для того чтобы с наступлениям долгожданной личной встречи броситься в его объятия. В присутствии посторонних она была для него первой леди, а он для неё маршалом — наедине они снова превращались в любовников. Время лишь усугубляло дело. Дни один за одним уносились в бесконечное прошлое, неминуемо приближая апрель, а вместе с ним начало «Крестового похода». Будущее скрывалось за туманной завесой, и мысли о нём сжимали сердце тоской. Никто не знал, что случится, когда настанет переломный момент в истории Дивидеанской Хартии, оставалось лишь упорно трудиться, надеясь, что усилия не окажутся напрасны и всё пройдёт как задумано. А если нет… В случае провала их всех ждёт катастрофа. Наказание за государственную измену только одно — смертная казнь. Каждый день приближал либо долгожданную свободу и спасение сотен тысяч жизней, либо бесконечный ужас и сотни тысяч напрасных смертей. Всё или ничего. Лиза не могла не бояться. Возможно поэтому она обнимала Эрвина всё крепче, желала как можно дольше говорить с ним и больше шутила, а Эрвин по вечерам не хотел отпускать её домой. Они оба спешили жить. Перед лицом неминуемой опасности и разлуки даже самые сладкие поцелуи оставляли после себя неутолимую жажду большего наслаждения. Близился Новый год. В середине декабря маршал уехал на учения у юго-западной границы. Многие генералы уже успели вернуться в Киевус, но некоторые продолжали работать до последнего предпраздничного дня. Эрвин был среди некоторых. В письме он пообещал, что постарается приехать к празднику, однако любое внезапное обстоятельство могло помешать ему сдержать слово. Утром тридцать первого числа консульский дом гудел в суете. По комнатам разносился звон тарелок и столовых приборов; протирая мебель и люстры, перекликались между собой горничные, а на кухне шкварчало масло и запекалась свиная вырезка. В углу комнаты на пахучей ёлке мерцали цветные огни гирлянд, а за широкими окнами тихо шёл снег, и Изабелла, прилипнув к стеклу, восторженно наблюдала, как на тропинках опустевшего сада серебрилась морозная пыль. С наступлением вчера к дому стали съезжаться нарядные гости: верховная судья с мужем и сыном, директора предприятий со своими семьями, элита бюрократического аппарата, министр экономики Анджей Ковальчук и конечно же Отто Крюгер. Часам к восьми прибыл Гвин, поприветствовал депутатов и поспешил прямиком к спальне. Лиза вздрогнула, когда неожиданно столкнулась с ним в дверях, но встретила его, как и полагалось, с улыбкой и объятиями. — С наступающим, милый, — сказала она, целуя его щёку напряжёнными губами. — И тебя, дорогая, — ответил он, быстро чмокнул её в ответ и направился к гардеробной. — Катарина всё сделала как я просил? — Да, китель почистили и отпарили. — Прекрасно. Его взгляд задержался на ней и её новом платье тёмно-синего шёлка с открытыми плечами. Лиза насторожилась, представив, что Гвин собирается сделать ей комплимент или сказать ещё что-нибудь, но он молча скрылся за дверцами шкафа. Почувствовав блаженное облегчение, она осторожно выскользнула в коридор. Ей вдруг захотелось на время стать невидимкой, чтобы муж при всём желании не мог обратить на неё никакого внимания. Лиза надевала это платье не для него. Когда гостиная набилась под завязку, Изабелла раскапризничалась. Детей на праздник пришло немного, все они были младше неё, и ей предсказуемо не хотелось возиться с ними. Скучающая Лиза с любопытством наблюдала, как дочь, обегая кругом весь зал, ловко отделалась от сюсюканья верховной судьи и депутатских жён, успела скрыться от отца, когда тот, наконец, заметил её, а затем юркнула в коридор, разумеется, лишь для того чтобы поскорее добраться до своей комнаты и спрятаться от пустой шумихи. Гвин подошёл к Лизе с шипящим бокалом шампанского в руке и наклонился к уху. Его полушёпот тонул в общем гаме: — Куда подевалась Изабелла? Лиза выдавила улыбку: — Вероятно, такая толпа её утомила, и она убежала к себе. — Так приведи её обратно, — он тоже улыбался через силу, едва скрывая раздражение и нарастающий гнев. — На публичных мероприятиях наследница обязана быть рядом с консулом. Люди должны видеть свою будущую правительницу. Ты объясняла ей? — Да, — непринуждённо ответила Лиза, невольно впиваясь пальцами в свой клатч. — А ты? Гвин глянул на неё, но она продолжила смотреть в сторону зала и смеющихся гостей. — Ребёнок должен быть послушнее, — бросил он. — Позже поговорим об этом. Приведи её. Гвин снова покинул её, чтобы присоединиться к компании Анджея, а Лиза устало вздохнула и чуть ли не бегом направилась к дверям. Она прекрасно понимала зайчонка: ей тоже не терпелось покинуть душный зал, наполненный чужими, абсолютно непохожими на неё людьми. Напыщенные чиновники пировали в доме консула, пили дорогое вино и поедали тигровые креветки, а в этом время сотни солдат мёрзли на полигонах или в казармах, доживая последние месяцы перед тем как принести себя в жертву ради того чтобы властьимущие могли подольше продолжать свой праздник жизни. Среди пёстрой, пляшущей на костях, толпы находились те, кто не считал происходящее правильным, но всех этих людей Лиза знала в лицо и могла пересчитать по пальцам. Остальные заботились только о себе и своих непомерных желаниях. «Если бы только Эрвин был здесь…» Усилием воли Лиза прогнала от себя эти мысли. На званом вечере в собственном доме первая леди должна оставаться весёлой. Несмотря ни на что. Изабелла стояла рядом с огромной расписной вазой у двери коридора и почти не двигалась, словно играя в прятки. Она заметила приближение Лизы, но даже не шелохнулась. — Изи, ты почему здесь? Тебе нужно быть с гостями. — Ага, я скоро приду, — небрежно ответила она, заглядывая за угол. Лиза устало вздохнула: — Зайчонок. — Ну сейчас мам, — Изи продолжала упрямиться, — ещё чуть-чуть… — Уже все собрались… — Не все. Лиза хотела возразить, но не нашла нужных слов. Изи говорила правду: собрались не все. — Значит, ты ждёшь его… — в голос нечаянно просочилась грусть, и Лиза поспешила взять себя в руки, чтобы дочь не заметила печали на её лице. — Он пообещал, что придёт, — заявила Изабелла. Лиза снисходительно улыбнулась: — Да, но… Хлопок двери оборвал её слова. Изи юркнула за угол и уже неслась к прихожей. — Дядя Эрвин! Лиза задохнулась от внезапной взволнованности и бросилась за дочкой. Изабелла вовсю обнимала Эрвина, а тот неловко топтался у двери, пытаясь удержать равновесие. Изи сильно вытянулась и макушкой почти доставала до его груди, но всё ещё не привыкла, что стала тяжелее, чем пару лет назад. — Ох… — улыбаясь, Эрвин снял перчатку и взлохматил её белокурые волосы. — Здравствуй, зайчонок. — Я боялась, что ты не придёшь! Как в прошлый раз! — Именно поэтому в этот раз я просто не мог не прийти. — С Новым годом, дядя. Он поздравил её в ответ и ласково прижал к себе, а затем, пока зайчонок не видела, посмотрел на Лизу. В его живом светлом взгляде искренняя радость сменялась восхищением и нежностью. Как хотелось обнять их обоих прямо сейчас, но Лиза не могла позволить себе сдвинуться с места и, улыбаясь, чувствовала, что краснеет от смятения. — Добрый вечер, маршал, — робко проговорила она. — С праздником вас. — И вас с праздником, первая леди. Вспомнив о том, что Изабеллу ждут в зале, Лиза поспешила воспользоваться её хорошим настроением: — Изи, пора идти к гостям. Дочь тут же нахмурилась: — Ну ма-ам. Эрвин аккуратно высвободился из её объятий и потянулся вниз — позади него на полу стоял небольшой пакет. — Зайчонок, пока не началась суматоха с подарками… — только из пакета показалось что-то завёрнутое в бумагу, Изи попыталась выхватить свёрток. Эрвин среагировал мгновенно и дёрнул пакет на себя. — Ага! Ну уж нет, юная леди. Больше терпения. Я же ещё не объяснил правила игры. Давайте так: я вручу вам подарок прямо сейчас, а вы сделаете над собой усилие, выйдите к гостям и будете паинькой хотя бы до того как часы пробьют полночь. Справитесь? — Угу, — зайчонок нехотя кивнула, и Эрвин вручил ей пакет. Изи чуть развернула бумажную обертку. Лиза украдкой заглянула за её плечо и увидела кусочек красивой книжной обложки. Это был явно не новый, но прекрасно сохранившийся фолиант «Истории мира» в подарочном издании. — О! — Изи едва не прыгала от радости. — О, это то, что я хотела! Спасибо-спасибо! Дядя Эрвин, ты же почитаешь её со мной? Сегодня. Можно? Эрвин вежливо усмехнулся: — Неужели вам настолько скучно на праздничных ужинах? — Ну пожалуйста, — начала упрашивать она. — Ладно. Договорились. — Класс! — воскликнула Изи и с широкой улыбкой понеслась по коридору. Лиза успела подумать, что та всё-таки пойдёт в зал, но дочь, спеша спрятать добычу, резко развернулась в направлении своей комнаты. — Зайчонок… — Лиза окликнула её, и внезапно услышала, что сделала это одновременно с Эрвином. Они переглядываются, неловко сдерживая улыбки. — Иди уже к гостям. — А что я? — Изабелла хитро усмехнулась. — Я играю по правилам, только занесу подарок к себе и сразу в зал. Как и договаривались. — Не задерживайтесь, — сказал Эрвин. Шаги Изабеллы затихали, смешиваясь с отдалённым шумом зала. Когда она ушла, коридор превратился в самый тихий кусочек дома, а Лиза, наконец, решилась взглянуть на Эрвина прямо и смело. Она не могла перестать улыбаться, после двухнедельной разлуки ей так много хотелось сказать: как сильно она тосковала по нему, как рада, что он всё-таки сдержал слово и успел закончить дела, чтобы увидеться с ней на празднике и избавить её от одиночества. Но вместо всего этого с губ сорвалось лишь скупое: — Нам тоже нужно идти… маршал. Она медленно пошла по коридору, и Эрвин последовал за ней. Он ненасытно смотрел на неё, то и дело собираясь заговорить, но, видимо, как и она, не мог подобрать подходящих слов. Любая двусмысленная фраза, сказанная в порыве чувств там, где нельзя быть уверенным, что не услышит никто чужой — угроза. — Первая леди… — произнёс Эрвин естественно, но не слишком громко. — Да. Он вдруг понизил голос так, чтобы слышала только она: — Для вас тоже есть подарок. Лизу пронзил страх и внезапное, невыносимое желание оглянуться по сторонам. Что-то скользнуло по кончикам пальцев — движение было вялым, словно Эрвин абсолютно случайно задел её рукой. Лиза бросила на него быстрый, вопросительный взгляд, и он легонько кивнул головой в сторону закрытых дверей нежилых комнат. В огромном доме хватало пустых закутков. Чаще всего малую гостиную, — не слишком просторное помещение с увешанными картинами и зеркалами деревянными стенами, камином и диванчиками, — посещали горничные, а в праздничный вечер здесь не было даже их. Лиза аккуратно открыла дверь, осмотрелась перед тем как войти, и, не увидев ни единой живой души ни внутри слабоосвещённой комнаты ни снаружи, улыбаясь, взяла Эрвина за руку и увела за собой. Уединиться с ним в то время как в доме находились десятки людей, было безумной, опасной прихотью, но Лиза не могла ждать. Лучше на пять минут позволить чувствам показать себя, чем потом весь вечер бояться сказать хоть слово. Эрвин обвёл комнату взглядом. — Здесь безопасно? — едва слышно спросил он. — Насколько возможно. Лиза изнывала от нетерпения, однако даже несмотря на то, что в комнате было абсолютно тихо, не могла полностью расслабиться. Эрвин шагнул к ней с раскрытыми руками, но в последний момент отступил. Он тоже колебался и долго собирался с мыслями прежде чем, наконец, сказать: — Повернись спиной и закрой глаза. Она опустила клатч на край ближайшего дивана и послушно подчинилась, опустив веки, услышала слабый шелест, а затем ощутила прохладу на ключицах и тёплые прерывистые касания на обнажённой спине. По телу побежали мурашки, Лиза медленно облизала пересохшие губы: — Всё? — Да, — прошептал он у самого уха. Она приоткрыла глаза и посмотрела вниз, чтобы убедиться в догадках: у края выреза поблёскивала тонкая цепочка и подвеска с прекрасным камнем её любимого, нежно-голубого цвета. — Где ты это взял? — вздохнула Лиза. Мастерство ювелиров Хартии и их европейских коллег пока ещё не достигло такого же высокого уровня, на каком находилось несколько десятилетий назад. Кольца, цепочки, колье, серьги и печатки, изготовленные прошлыми поколениями, давно разошлись по свету — изящные драгоценности тонкой работы стали редкостью. — Нашёл и выкупил у одного мастера, — ответил Эрвин. — Успел до отъезда. Тебе нравится? — Да, очень, — Лиза рассмеялась, повернулась к нему и уже почти поцеловала, но успела сдержаться. С трудом вернув спокойствие, отвлеклась на большое зеркало в раме у камина. Она смотрела на своё отражение, когда Эрвин внезапно приблизился и припал губами к её затылку. Лиза вздохнула от испуга и удовольствия, запоздало попыталась отстраниться, но он не позволил; долгие жаркие поцелуи продолжали медленно скользить от её шеи к плечу. Эрвин словно напрочь позабыл об осторожности. Когда, она решилась подать голос, он остановился и прошептал: — Если захочешь свидание в приватной обстановке — скажи. Я всё устрою так, что никто не узнает. Только она начала приходить в себя — вздрогнула от резкого звука. Двери комнаты распахнулись. Кто-то собрался войти. Лиза похолодела, не двинулась с места, но Эрвин успел заслонить её своей высокой фигурой и, как ни в чём ни бывало сказал: — Подумайте сколько потребуется, первая леди. — А я думала вы пойдёте со мной! — раздалось у входа. Всего лишь зайчонок. Лиза вздохнула с облегчением. — Конечно пойдём, — Эрвин развернулся к ней. Прячась за его спиной, Лиза торопливо сняла подвеску и сжала в руке. — Нам с мамой нужно было обсудить одно важное дело, но… — Мы уже закончили, — произнесла Лиза, и, чувствуя как кровь всё ещё стучит по вискам, показалась дочери. Зайчонок странно притихла. Она всё-так же весело улыбалась, но губы её подрагивали, а взгляд с некой растерянностью метался между Лизой и Эрвином. Она почувствовала их смущение? Или что-то увидела? — Поняла, — Изи, наконец, заговорила. — Ну если вы поговорили, пойдёмте уже. А то папа, наверное, ждёт. Лиза нервно заулыбалась и, пропуская Эрвина вперёд, бережно спрятала подвеску в клатч. Минула первая январская неделя. Он больше ни разу не напоминал о своём предложении, а она отчего-то стеснялась спросить. Во время рабочей встречи Лиза несколько раз пыталась плавно направить беседу к обсуждению свидания, но затем резко отступала, мучаясь в сомнениях. Страх и желание преследовали её словно тени. Наконец, она решилась и к следующий встречи подготовилась как следует. Пока Эрвин, читая рукопись, сосредоточенно чёркал ручкой на полях, она тихо встала со своего места, вялыми ногами сделала круг по комнате и, как бы невзначай, опустила сложенную записку на стол перед ним. Эрвин сразу заметил, отнял взгляд от страниц — Лиза быстро отвернулась к полузашторенному окну. Кровь её кипела, грудь вздымалась и опадала в тяжёлом дыхании. Нежное вожделение и тревога сливались в одном томительном порыве и, вновь разделяясь, рвали душу на части. Наконец, Эрвин встал из-за стола — она услышала его шаги за спиной. Он не спеша подошёл к ней и бережно вложил в руку Лизы ответную записку. Сложенное в квадратик послание отправилось в кармашек юбки. Она развернула листок вечером, когда одиноко лежала в кровати посреди прохладной спальни. Внутри оказалась подробная инструкция о том, что ей делать дальше. Весь план строился на лжи. Первая леди не могла потеряться даже в таком большом городе как Киевус: гвардейцы окружали её, приглядывали за ней на каждом шагу, а за ними приглядывали солдаты «Отряда сто тридцать семь». Авантюра состояла из нескольких этапов: первым делом Лиза должна была найти убедительный повод не возвращаться домой в конце рабочего дня, а задержаться в столице на двое суток. Она сказала Гвину, что уже давно собиралась устроить проверку городских больниц, находящихся на попечительстве «Сестёр единства», и он без возражений согласился с тем, что сделать это необходимо, учитывая скорое наступление войск на запад. Обмануть Гвина было просто, в отличии от Изабеллы: она решительно не понимала зачем маме задерживать в городе на целую ночь и следующий день, если раньше она всегда возвращалась домой даже когда у неё было много работы. Лизе впервые пришлось врать ей прямо в глаза, а затем долго успокаивать совесть: это всего лишь один день. За многие годы это был первый и единственный день, в который она могла подумать о себе, а не о ком-то другом. Сказанное Гвину не было полнейшей ложью. Уезжая в город, Лиза действительно отправлялась на объезд госпиталей, но с одним нюансом — по пути ей пришлось сменить несколько гвардейских автомобилей и выдержать несколько кругов по городским улицам, чтобы наверняка сбросить с себя след Крюгерских соглядатаев. В последнем авто, она оказалась не одна — на заднем сидении Лиза обнаружила черноволосую женщину. Остренько лицо незнакомки с лисьими глазками выглядело совсем иначе, нежели Лизино, но в остальном сходство было пугающим. Лиза закрыла створку между водительским местом и салоном, затем вынула из своей сумки комплект одежды. Подставная первая леди получила её строгий брючный костюм, белую шубку с меховой шапочкой и пушистый шарфик, чтобы прикрыть подбородок, как бы от холода, а Лиза сменила свой наряд на полную противоположность: чёрное длинное платье и такую же чёрную меховую накидку с капюшоном, прикрывающим собранные в тугой пучок волосы и шляпку-таблетку с плотной вуалью, ниспадающей на лицо. «Первая леди» вышла из машины и отправилась в свою заранее выкупленную в отеле комнату, а Лиза поехала дальше, до пятиэтажного старинного здания прямо посреди правительственного квартала в старой части города. Ну не безумие ли — снять номер в правительственном квартале? Когда настало время выходить из авто, на Лизу напал дикий страх. Что если кто-то из знакомых увидит её и узнает? Что если Эрвин доверился не тем людям, и милая незнакомка-замена прямо сейчас писала донос на имя главы комитета безопасности? Задыхаясь, Лиза собралась с силами и, наконец, покинула салон. Солнце опускалось к горизонту, теснящиеся друг к другу дома отбрасывали глубокие тени. Холодный ветер пробирался сквозь подол платья, вгрызаясь в ноги, гнал её к порогу гостиницы. Она взбежала по лестнице и быстро нажала на звонок. Дверь отворилась, и на пороге показалась рыжая женщина. — Здравствуйте! — весело сказала она, пропуская Лизу в тёплый холл. — Мы ждали вас. Госпожа Эвридика Милик? В целях безопасности госпожа Эвридика была немой. Лиза при всём желании не смогла бы сказать ни слова. Пальцы её подрагивали, когда одной рукой она протягивала хозяйке гостиницы пустую обложку паспорта, а другой чуть приоткрывала шею, чтобы показать настоящее удостоверение своей личности — подвеску с голубым камнем. Синие глаза шустро метнулись к украшению, женщина кивнула: — Пройдёмте со мной, госпожа. Я проведу вас к вашему номеру. Раскачивая округлыми бёдрами, хозяйка поднималась по лестнице, а Лиза, не отставая, послушно шла за ней. Разрежённые ряды дверей без нумерации на самом верхнем этаже тонули в полумраке, а роскошный ковёр мягко касался ног, поглощая стук двух пар каблучков. Управляющая остановилась у самой крайней двери. — Госпожа Эвридика, мне сообщили, что вы не переносите шум, — защебетала она. — Не беспокойтесь, во всех номерах нашей гостиницы прекрасная шумоизоляция, — Лиза боязливо взглянула на неё сквозь прикрытие шали и увидела как женщина приложила палец к губам. — Я гарантирую, что никто не потревожит ваш покой. Лиза кивнула в знак благодарности. Хозяйка гостиницы мило улыбнулась, впуская её в номер, а, уходя, заперла дверь снаружи. В номере царила тишина. Лиза аккуратно сбросила обувь и, пройдя чуть вперёд, очутилась в просторной комнатке. Осмотревшись кругом, она увидела искусственный камин у двери, диванчик и пару кресел, а затем повернулась к широким окнам. Тихая обстановка и приятный запах свежего хлопка рассеивали тревогу; Лиза, вздохнув полной грудью, наконец, почувствовала блаженное успокоение. Наблюдая, как последние лучи зимнего солнца мягко просачиваются сквозь складки молочного тюля, Лиза начала снимать накидку. — Как поездка? Она испуганно вздрогнула и оглянулась на Эрвина. Тот вальяжно опирался о дверной проём между комнатами и глядел на неё с весёлой улыбкой. Лиза скорчила гримасу, высвободив руки, запустила в него накидкой: — Дурак! Эрвин, смеясь, поймал меховой сверток, аккуратно разгладил и повесил на спинку дивана, а затем вдруг предложил ей немного выпить. Лиза не стала отказываться. — А если честно, ты не злишься на меня за то, что я выбрал такое место? — поинтересовался он, возвращаясь в комнату с бутылкой сухого вина. Лиза глубоко вздохнула и опустилась в кресло: — Нет, но почему именно эта гостиница? Здесь… — Слишком много знакомых лиц? — Именно. — Знаешь какую вещь сложнее всего обнаружить? — спросил Эрвин, разливая красную жидкость по двум бокалам. — Ту, что лежит на видном месте, прямо перед глазами. Да, в этом доме очень много людей из правительства, именно поэтому, если нас и станут искать, то точно не здесь. Подавая ей бокал, он слегка наклонился, и Лиза случайно столкнулась с ним глазами. Эрвин смотрел на неё так пристально и серьёзно, что она стушевалась и опустила голову. Она ещё не выпила, а мысли её уже начали путаться. Обнажённые плечи под бретельками платья взволнованно подёргивались, нервно кусая губы, она снова и снова обводила комнату взглядом, украдкой поглядывая на Эрвина. Что теперь? «Ты слишком много думаешь, Лиза…» Эрвин тоже медлил. Он не отходил от камина и, скрываясь в полутени, с удивительной сосредоточенностью растягивал каждый глоток вина. — Привык видеть тебя в немного другом фасоне, — вдруг сказал он, и Лиза нервно усмехнулась. — В белом? — она опустила пустой бокал на пол, встала и подошла к окну, опасливо вглядываясь в городские дали по ту сторону прикрытых тканью стёкол. — Вся Хартия к этому привыкла. Но за годы мне уже осточертел этот цвет. Терпеть его не могу. Тебе… не нравится как я выгляжу? Лёгкое тихое прикосновение к волосам заставило замереть — Эрвин осторожно снял с неё шляпку. Когда робкие пальцы дотронулись до её щеки, Лиза затрепетала и прикрыла глаза. — Чёрный тоже замечательно смотрится, — прозвучало над ухом. Приятный, родной голос плыл в нежном воздухе. Лиза медленно развернулась в кольце рук, глядя на Эрвина сквозь пелену ресниц, медленно потянулась к нему и почувствовала вкус вина на его губах. Они на миг отстранились друг от друга, а затем он притянул её ещё ближе, и они поцеловались снова, уже более уверенно. — Не открывай глаза, — едва шевеля губами, сказал она. Эрвин послушался. Она отступила от окна в глубь комнаты и, дрожа от волнения и страсти, смахнула с плеч тонкие лямки. Платье бесшумно опустилось на пол, а вслед за ним и всё остальное. От прохлады обнажённая кожа покрылась мурашками. — Теперь можешь смотреть, — сказала Лиза и дождавшись, когда он оглянётся, с трудом удержалась чтобы не прикрыться руками. — А так? Эрвин рассматривал её с головы до ног. Медленный взгляд его блуждал по всему её телу, словно оглаживая кожу. Облизнув пересохшие губы, он заулыбался: — А так ещё лучше. Они потянулись друг к другу одновременно. Лиза вздохнула, когда тёплая ткань рубашки прильнула к её груди. Смелые трепетные руки скользили по спине, спускаясь всё ниже, а жаркие ласковые губы терзали шею и ключицы. Затем всё вдруг прекратилось. — Оставайся на месте, я сейчас. На этот раз отстранился Эрвин. Она с досадой ожидала его возвращения посреди темнеющей комнаты. Миг и комната совсем почернела: что-то закрыло Лизе глаза. Осознав произошедшее, она возмущённо открыла рот, но тут же рассмеялась: — Эрвин! Не думала, что ты настолько злопамятный. — Расслабься, — сказал он, — мы не на улицу. — Ты просто дурак… — Молчи. Иначе придётся и рот завязать, а не хотелось бы. Эрвин опустил руки на её плечи и начал идти, а ей не осталось ничего иного кроме как доверчиво следовать за ним. Лиза собиралась сказать, что он шутит слишком много, но не стала нарушать томительное молчание. Ничего удивительного, если Эрвин тоже немного взволнован и пытается скрыть это шуткой. Она не успела опомниться как лёгкий толчок повалил её на прохладное пуховое одеяло. — Как тебе больше нравится, — вдруг спросил он, — быть сверху или снизу? И тут её сковало напряжение. Что ей больше нравилось? Она не знала и даже не задумывалась об этом: Гвин никогда не задавал ей подобных вопросов. А ещё она не знала, сколько женщин было у Эрвина до неё. Какими они были, насколько они моложе, искуснее и лучше по сравнению с ней? Раньше ей казалось, что это не имеет значения, но, лёжа перед ним на постели, Лиза внезапно начала сомневаться и в собственной привлекательности и возможности сделать ему так же приятно, как это делали другие. — Ну… мне… Он заметил её смятение и поспешил успокоить: — Всё хорошо, Лиз. А затем снова поцеловал её долго и сладостно. Их языки и губы сливались воедино. Она не видела его движений и оттого яснее ощущала каждый вздох и каждое касание. Тревожные мысли, что вызывали неловкость, без следа растворились в ласках; его тихие поцелуи плавно спускались всё ниже, и, когда он нашёл особенно чувствительное местечко на её теле, Лиза замерла в блаженстве, а потом задрожала. C её уст сорвался тихий, исполненный желания, стон, и Эрвин сильнее прижал её к кровати. Всё ещё ощущая под горящей ладонью плотную ткань, она тянула его за рубашку, пытаясь сорвать с него одежду, а он лишь смеялся, избавляясь от последней преграды между их влажной плотью. Когда пальцы Лизы дотронулись до его нагих плеч и груди, когда он прижался к ней всем пылающим телом и скользнул рукой по внутренней стороне её бедра, она потянулась к повязке. — Что-то не так? — спросил он. — Я хочу видеть твоё лицо. Ткань исчезла, и Лиза увидела потемневшие, затуманенные дымкой страсти глаза. Эрвин смотрел на женщину, девушку, девочку, которую знал почти всю свою жизнь, а в следующее мгновение всё вдруг изменилось. Весь прошлый месяц конец был близок, балансировал у края, и теперь свершился окончательно. Она прошептала его имя, и он, вновь ощущая оглушающий грохот своего сердца, прошептал её имя в ответ, разбивая его по слогам так, словно обращался к ней в первый раз, а затем произнёс три до нелепости простых слова, самых банальных, и в то же время самых значимых из тысяч и тысяч слов на всех живых и умерших языках. Лиза повторила за ним, как заворожённая. Эрвин старался обращаться с ней бережно, пока она сама не попросит об обратном. В решающий миг во всём мире для него не осталось ничего более важного, ценного и прекрасного, кроме неë одной. Они перестали понимать кем были и где находились. Не осталось ни воспоминаний о прошлом, ни грёз о будущем — все они сплетались в сладостном восторге. Лиза была снизу, потом, плохо понимая, как так получилось, оказалась сверху; всё происходило до смешного просто, легко, как в увлекательной игре. Они двигались навстречу друг другу всё глубже, всё отчаяннее. Больше не существовало ни пространства, ни времени — только нежные, доводящие до безумия ласки. Окна уже белели от рассвета, когда Лиза открыла глаза. Она немного потерялась, не сразу поняла, что находится не в своей спальне; ожидала обнаружить рядом привычную пустоту прохладной кровати и удивилась, когда, сквозь забытье сна, вдруг почувствовала что-то тёплое за своей спиной. Откинув упавшие на лицо волосы, она вяло обернулась и увидела знакомое лицо. Лиза осторожно наклонилась к нему и лёгким касанием поцеловала в губы. Эрвин спокойно спал. Его пробуждение наступило с пляской солнечного света на кончиках ресниц. Он осмотрелся и, столкнувшись с Лизой глазами, прижался к её плечу, тыкаясь лицом в пахнущие волосы и в щёчку. Ленивые и сонные, они лежали, одурманенные дымкой медлительных мыслей, и говорили, не зная, произносят ли слова вслух или всё ещё пребывают в игре погружённого в сон воображения. Им мечталось о мире, где они бы смогли быть вместе всегда, и они даже осмеливались верить в осуществимость своих желаний. В этот утро, в этот момент им казалось, что возможно всё. Мысли о будущем дышали надеждой, но воспоминания о прошлом меркли, переполненные горечью сожалений. — Прости, — сказал он. — Мне нужно было рассказать обо всём раньше? — Я тоже думала об этом, — вдруг ответила Лиза. — На самом деле, когда мы ещё жили в твоей квартире. Ещё тогда я иногда представляла, как ты и я… — У меня был шанс? — Тебя это удивляет? — она заулыбалась. — Ты был моим самым близким другом. Сама бы не предложила, но если бы предложил ты, я бы не отказалась стать твоей девушкой. Или если бы тогда ты остановил меня, не разрешил встретиться с незнакомцем… — Тогда я не мог, — сказал Эрвин, кусая губы. — Знаю. В твоём состоянии было не до романтики. — Ты могла не пойти к нему во второй раз. Я предлагал тебе переехать ко мне насовсем. — Чтобы его люди не выследили меня, мне бы пришлось безвылазно сидеть в квартире, а без моей работы мы бы умерли от голода. Тогда я не представляла, что Гвин не станет меня преследовать. Он глухо усмехнулся: — Если бы тогда мы оба были хотя бы вполовину такими же смелыми, как сейчас, смогли бы убежать. Да, нам нужно было бежать подальше. — Но куда? — спросила она. — В «Тёмный сектор»? К Вильгельму и его товарищам? — Почему нет? — Боюсь, Гвин бы нашёл нас там. — Не нашёл. Если бы не ты, он бы не дожил до весны со своим пристрастием к кокаину. — Эрвин… Мне очень жаль. — Как и мне. Он поспешил поцеловать её, и пока она, прикрывая глаза, с азартом покусывала его нижнюю губу, пощекотал её между рёбер. Лиза взвизгнула, а затем рассмеялась, и Эрвин снова увидел перед собой её очаровательную улыбку. Они хотели, чтобы время остановилось.

***

Собрания Генерального штаба проводились там же где и раньше. Всё тот же широкий зал, всё тот же резной стол и стулья, тот же граммофон с классическими пластинками; разве что хрустальная люстра сияла теперь всеми огнями, а не двумя жалкими лампочками. Столица больше не утверждалась экономией электричества. Лиза перешагнула порог зала, и взгляды всех собравшихся застыли на ней. Она вежливо улыбнулась, приветствуя генералов и, набравшись смелости, посмотрела во главу стола. А ей предстояло занять своё привычное место — по правую руку от консула и прямо напротив маршала. Как и раньше, Гвин и Эрвин сидели рядом. Она всё ещё слишком ясно помнила самую прекрасную ночь в своей жизни — смутный стыд заставляли её смотреть куда угодно только не на Эрвина, но она не могла поддаваться эмоциям. Никто не должен заметить странности в её поведении. Лиза присела, вполне убедительно улыбнулась мужу, а затем решилась посмотреть вперёд. В лице Эрвина была лишь полнейшая невозмутимость, он едва заметно кивнул ей и приветственно улыбнулся. Если уж он так спокойно сидит рядом с Гвином после всего того, что делал с ней той ночью, значит и ей не стоит переживать. Лиза понемногу вернула самообладание. — Итак, — Гвин грузно поднялся со стула, опираясь ладонями о столешницу и легонько похлопал Лизу по плечу. — Теперь все в сборе. Введите первую леди в курс дела. Она должна знать, что делать в случае, если какие-нибудь ублюдки меня прикончат. Генералы понимающе загалдели, а Лиза кивнула. Когда Гвин тяжёлыми шагами пересёк зал и вышел, Анджей начал зачитывать ей текст плана. Она делала вид, что внимательно слушала, задавала заранее подготовленные вопросы, будто слышала всё впервые, а тем временем вспоминала, как вечерами Эрвин делился с ней новостями с Собрания и одновременно пытался развлечь. «Не сочтите за грубость, маршал», — говорил с нарочито-уважительной интонацией Отто — «но я считаю в том, о чём вы говорите — во всяких подобных планах, — нет необходимости. Мои люди в течении всех этих лет отлично справляются с охраной консула. Почему понадобилось разрабатывать такой “план” именно сейчас?», — а затем, сделав два шага вперёд, разворачивался на пятках в сторону воображаемого оппонента-Крюгера и имитировал интонацию Гвина. — «Верная мысль Эрвин. Нужно сохранять бдительность: в жизни надо предвидеть любой расклад, даже такой. Особенно в военное время». — Операция будет носить название «Венский вальс», — объявил Анджей. — Пункт первый: констатация смерти консула. Способ убийства пока ещё был неизвестен. Эрвин говорил, что это станет ясно позднее, когда завершиться подготовка всего остального. — После подтверждения факта гибели консула… — продолжал Анджей, откашлявшись. — Пункт второй. В связи со сложившейся ситуацией, всем войскам, находящимся в подчинении столичного гарнизона, предписывается: первое — занять правительственный квартал; второе — необходимо как можно быстрее перекрыть все входы и выходы, а также установить блокпосты на перекрёстках; третье — взять под стражу парламент, Верховный суд, бюррократический аппарат и резиденцию. При необходимости допускается применить силу. Операция «Венский вальс» на самом деле существовала в двух вариантах: первый, разработанный и дополненный всеми членами Собрания, — для Гвина и Отто Крюгера, второй, исправленный Эрвином с учётом внесённых Крюгером дополнений, — для всех остальных. «Захвата бюрократического аппарата не будет» — заявлял Эрвин, когда рассказывал Лизе о «правильном» варианте — «они и так выполнят любой приказ сверху». — Пункт второй. Гарнизону предписывается изолировать и арестовать всех заговорщиков. Необходимо осмотреть место преступления и выполнить все необходимые меры для скорейшего задержания убийц или их сообщников. При необходимости допускается применить силу. «Но заговорщики — мы», — возражала Лиза. «Нет. Об этом будем знать только сами мы, для остальных же заговорщиками станут солдаты «Отряда сто тридцать семь». Связисты распустят дезинформацию о том, что Отто Крюгер устроил покушение на консула дабы попытаться узурпировать власть. В суматохе никто не станет разбираться где правда где ложь, а затем, когда начнётся расследование, это уже не будет иметь никакого значения: следствие раскроет дело так, как нужно нам». — Пункт третий. Созвать срочное заседание Генерального штаба для формирования временного правительства, организации «обращения» первой леди к нации и назначения её регентом при несовершеннолетней наследнице консула. Пункт четвёртый. Обеспечить условия для продолжения войны. Когда Эрвин зачитывал ей план, последний пункт оказался самым долгим. Он делился на несколько десятков подпунктов, в которых говорилось о дальнейших действиях каждого из родов войск. Почти все подпункты не несли в себе ничего, касающегося переворота, кроме двух: руководств для обеспечения связи и снабжения. Поставленные Эрвином командиры связи, под видом взлома каналов Конфедерации, должны выйти с конфедератами на связь, чтобы запросить переговоры; в это же время Анджей Ковальчук начнёт посылать приказы в части снабжения. Суть этих приказов сводилась к одному — саботажу. Уже через несколько дней после нарушений в работе поставок ни одно подразделение не будет в состоянии вести активные боевые действия, и части, сами того не подозревая, начнут прекращение огня. Этими приказами и заканчивалась операция «Венский вальс». «В конечном итоге всё будет выглядеть так, что в сложившейся тяжкой ситуации, регент примет единственное разумное решение — прикажет войскам отступить и пригласит ВЕК за стол переговоров», — объяснял Эрвин. — «“Венский вальс” — операция не по спасению наследия консула. Это операция по завершения войны». Она принималась расспрашивать его о подробностях: всё ли он предусмотрел? Точно всё? Может, в плане ещё остались слабые, нуждающиеся в доработке, места? Эрвин лишь уверенно улыбался ей. «Разумеется, в любом плане можно найти слабое место», — говорил он, ласково поглаживая её щёку и волосы. — «Но слабость — вовсе не слабость, если о ней никто не знает». К концу все члены Генштаба окончательно утвердили операцию, Анджей собрал все бумаги в папку и объявил о скорой передаче документа на подпись консулу, после этого генералы начали расходиться. Захват власти был уже на полпути к своему осуществлению; после того как Гвин поставит подпись, останется только приступить к воплощению плана. Эрвин неторопливо собирал, заготовленные Вильгельмом отчёты, а Лиза вставала со своего места, когда Крюгер вдруг задержался в дверях зала и оглянулся. — Маршал, — вдруг начал Отто, — должен признать, в стратегиях вы умнее многих. С этой вашей операцией. Наш Великий консул всё же, как всегда, прав: в такое неспокойное для страны время нужно предвидеть всё, — тут он вдруг обернулся к Лизе. — А вы первая леди. Участвовать в обсуждении уклада жизни после предполагаемой смерти вашего любимого супруга должно быть нелегко такой восприимчивой женщине, как вы. Ведь вам от одной только мысли об этом становится дурно? Консул без единого сомнения согласился, что в случае его гибели, именно вы должны стать регентом. Это говорит о большом доверии к вам. Очень большом доверии. Небрежная лесть в его тоне сплеталась с вкрадчивостью, а взгляд пристально впивался Лизе в глаза. На секунду она застыла в растерянности, сердце её забилось от страха. Что всё это значит? Зачем Отто вдруг понадобилось говорить такое? — Спасибо, господин Крюгер, — наконец, она смогла улыбнуться. — Как первая леди, я обязана заботиться о государственных делах насколько бы это ни было тяжело для меня. Даже когда приходится задумываться о смерти моего любимого мужа, если это важно для сохранения его жизни и покоя наших граждан, я готова ко всему. Едва заметная улыбка пробежала по тонким губам Отто. Он быстро кивнул: — И это заслуживает уважения, первая леди. До свидания. Двери распахнулись, и Крюгер скрылся в коридоре. Опираясь на высокую спинку тяжёлого стула, Лиза вздохнула и пугливо посмотрела на Эрвина. Тот сосредоточенно следил за дверями, глаза его были похожи на два металлических осколка. — Боже… — проговорила она едва слышно. — Мне показалось, он… — Исключено, — отрезал Эрвин. — Отто ничего не знает. Но нам нужно быть начеку. Лиза согласно кивнула.

***

Заканчивался февраль. Командировок становилось всё больше, времени для семьи всё меньше, «быть начеку» всё сложнее. Эрвин мастерски умел притворяться, но ему не нравилось изворачиваться вечно; не хотелось обманывать самому и следить, чтобы не проговорились те немногие, кто своей верностью заслужили узнать опасную тайну и даже способствовать его январскому свиданию с первой леди. При всём понимании необходимости, осторожность с Лизой казалась Эрвину всё более унизительной. Другие не скрывают существование своих жён или любовниц, а он, маршал Дивидеанской Хартии, не имеет права любить? Он уже давно избавился от сомнений совести; Лиза принадлежала ему, а он ей. Единственный раз за свои жизни они делили общее счастье, но при этом прятались так, будто это что-то плохое. Иногда — Эрвин сам не всегда успевал присечь такие моменты, — в его поведении проскакивало нечто, что могло его «выдать». Почти никто не мог наблюдать за ним достаточно долго, чтобы разглядеть обычную человеческую слабость за стройным образом сурового командующего, кроме, разве что, одного человека: Вильгельм постоянно крутился где-то рядом. Идеальный адъютант, чтоб его. Несколько раз случалось так что Эрвин забывал о присутствии этого молчуна в своём кабинете или мобильном штабе и, приступая к разбору не связанных с работой писем привычно искал среди них «то самое» и откладывал в сторону, а остальные даже не смотрел; бывало он, покончив с отчётами, сразу же раскрывал Лизино письмо и, читая его, не удосуживался держать лицо или хотя бы отворачиваться от адъютанта. А однажды произошла особенно неудобная штука. Эрвин постарался вернуться домой пораньше, Лиза пришла вскоре после этого. Порой складывалось так, что их жажда становилась нестерпимой, и оба не могли справиться со своими желаниями, тогда они делали безумные вещи: украдкой ласкали друг друга в укромных комнатах его дома. Один начинал — другой поддавался. Иногда они просто целовались долго и много, соприкасаясь телами не снимая одежды, иногда использовали руки и ничего более, иногда заходили дальше. Они уже закончили и пожелали друг другу хорошего вечера, Лиза уже открыла дверь, чтобы выйти, как вдруг едва не столкнулась с Вильгельмом. Он припёрся почти под вечер с срочным донесением. Ситуация могла показаться самой обычной, если бы не парочка деталей — Лиза не успела привести в порядок растрепавшуюся от поцелуев причёску и страшно побледнела при виде Миклонского. Ещё секунду назад она улыбалась, и Вилли конечно не мог не заметить перемены в её лице, но самым худшим было то, что он ничего на это не сказал. Вилли на всё отвечал угрюмым молчанием. С подобными кадрами всегда сложно: трудно понять о чём они знают, а о чём нет, когда на их физиономии ни единой эмоции. Работая в столице Эрвин запросто мог укрыться от вездесущего адъютанта у себя дома, но стоило командировочному багажу оказываться в машине, адъютант репейником приклеивался к своему маршалу и находился рядом почти круглые сутки. В очередной раз багаж был погружен; закончив проверку вещей Эрвин взглянул на ограду соседского дома. Он уезжал на три недели, почти до конца марта, чтобы потом в первых числах апреля уехать снова уже на неопределённый срок с призрачной возможностью редких отлучек в столицу по делам военного командования. В целях осторожности Лиза больше не выходила к нему на проводы — чтобы попрощаться он должен был зайти к ней сам. Вильгельм никогда не задавал вопросов относительно того к кому и зачем ходил Эрвин и почему посещал консульский дом перед каждой своей долгой поездкой. Никогда, но не в этот раз. — Зачем? — спросил он и не удовлетворился небрежным ответом о необходимости обсудить с первой леди несколько новых досадных проблем в подготовке переворота. — Почему вы обсуждаете такое дело прямо в консульском доме? — Потому что, дорогой адъютант, реже всего с Гвином можно столкнуться у него дома. Такой ответ немного усмирил Вильгельма, хотя, — Эрвин сразу заметил, — не полностью. К чему это? Он начал что-то подозревать? Смерив адъютанта взглядом, Эрвин вошёл в прихожую консульского дома. Они обе ждали его в гостиной; зайчонок, как всегда, подбежала к нему и сразу бросилась обниматься, а он ласково потрепал её по макушке. Ладонь всё легче доставала до её головы. Изабелла тянулась к солнцу подобно молодым деревцам. — Надо же, как вы выросли, — неловко проговорил он. — Да ладно тебе, дядя! — посмеялась Изи, но гордо выпрямилась. Как и всем детям, ей не терпелось поскорее стать взрослой. Она пожелала ему удачи и скорейшего возвращения домой. Эрвин не хотел раньше времени смотреть на Лизу, но посмотрел и поймал на себе взгляд полный молчаливой печали. Вдруг зайчонок отпустила его и тут же пошла к дверям. — Пожалуй, пойду прогуляюсь, — сказала она. — Ещё раз до встречи, дядя! Эрвин с недоумением оглянулась на Лизу, но она была растеряна не меньше него. — Ты сказала ей… что-то? — Нет. Но ей и не нужно было ничего говорить — её могла выдать бледность лица или погасшие глаза. — Лиза, — он подошёл поближе, чтобы никто кроме неё не мог услышать. — Где Вильгельм? — спросила она, едва шевеля губами. — Я приказал ему ждать меня в саду. Лиза едва заметно дёрнула его за рукав и беззвучно пересекла гостиную. Они вышли к зимнему саду: здесь, среди безмолвной полутени, их было сложно увидеть или услышать. Эрвин плотно закрыл за собой дверь, и Лиза бросилась к нему на шею. Он хотел отстраниться, но руки вновь перестали слушаться и вместо того чтобы мягко оттолкнуть Лизу, сомкнулись вокруг её тонкой талии. Лёгкий поцелуй оказался солёным на вкус. — Ты что плакала? Лиза промолчала, отвернулась и отошла к прозрачной стене покрытой зарослями плюща. Эрвин приблизился к ней, но она не отреагировала. Он проследил за её взглядом; сквозь стёкла затемнённой густой тропической растительностью террасы Лиза смотрела на пустынные дорожки сада. Весна ещё не вступила в свои права, воздух пронизывал своим холодом, а железная земля только начинала поростать хрупкими зелёными травинками — сад выглядел серым и печальным. Эрвин терпеливо ждал, когда Лиза найдёт в себе силы вновь посмотреть ему в лицо. — Три недели, — сказала она, наконец, и тут же оборвалась, — а потом… — Мне тоже страшно, — признался он. — Но я обязательно вернусь. «А вот другие…» Лиза кивнула. Голубоватый свет мягко пробежал по её лбу и щекам, заблестел на влажных глазах, когда она снова обернулась к саду. В саду не было никого кроме Вильгельма. Он курил, как всегда, когда ему нечем заняться. Сигаретный окурки, искрясь, крошились о роскошную плитку консульского сада. Вилли выглядел напряжённым; вероятно, безмятежность правительственного городка успела стать для него непривычной за то время, что он провёл в армии. Вдруг откуда-то раздался странный скрип, будто кто-то провёл гвоздём по стеклу. Глаза Лизы метнулись к калитке, и Эрвин увидел, как во двор вошла Изабелла. Быстро же она вернулась. Должно быть, оказалось совсем не весело гулять одной по пустынным улицам. Приближаясь к крытой террасе, зайчонок с осторожным интересом взглянула на незнакомого человека в военной форме, дольше всего задержав взгляд на его сигарете. Её личико скривилось от отвращения: — Фу. Почему вы, взрослые, вечно держите во рту эту гадость? Из-за преграды толстых стеклянных стен голос её звучал глухо, но Эрвин хорошо разбирал слова. Вилли молча отвернулся. — Кстати, — продолжила она, — кто ты и что делаешь в нашем саду? — Лейтенант Вильгельм Миклонский, адъютант главнокомандующего маршала Эрвина Кнута, — сухо пробубнил Вилли свой заученный ответ, уставившись на безлистный куст сирени. Это означало, что он совсем не слушал собеседницу. — Ах, так ты друг дяди Эрвина? — Ну, если тебе... — Вилли оборвался на полуслове и уставился на зайчонка, а Эрвин тихо усмехнулся. Определённо ни шиша не слушал. Если бы слушал, мигом сложил два и два. Девочка, живущая в особняке консула, белые волосы, властная, несмотря на возраст, осанка, только глаза другие — тёмно-карие, как у матери. — Если вам, — Вильгельм вовремя поправил себя и вытянулся как струна, — будет угодно именовать меня другом маршала, я сочту это за честь. — Эх, — Изи разочарованно покачала головой, — а я уже думала, что ты, в отличие от его прошлого друга, обойдёшься без этой вежливости. Друг дяди Эрвина, можно спросить? — Конечно, — кивнул он. — Почему у тебя такое печальное лицо? Вильгельма перекосило. Пытаясь справится с внезапной вспышкой гнева, он впился зубами в нижнюю губу. Лиза тоже это увидела — Эрвин почувствовал, как она нервным движением схватилась за его локоть, и успокаивающе погладил её пальцы. Вилли не обидит маленькую девочку. Даже если эта девочка — дочь злейшего врага, который отнял у него всё. Вильгельм быстро вернул твёрдое выражение лица, глубоко вдохнул, а затем, старательно подбирая слова, ответил: — Очень давно… ваш отец сделал одну очень плохую вещь и она... Она сильно меня огорчила. Изи долго молчала, раздумывая над ответом. В тишине Эрвин слышал учащённое дыхание сосредоточенной Лизы. — Мой отец делал много плохих вещей, — наконец, сказала она. — Но, если это было давно, почему ты всё ещё грустишь, друг дяди Эрвина? Мама говорит, что нужно уметь прощать. Если люди не будут друг друга прощать, то однажды от человечества ничего не останется. Вилли фыркнул и, наплевав на рамки приличия, потушил окурок о ближайший цветочный горшок. Когда Эрвин вышел за порог консульского дома и направился к садовым дорожкам, зайчонок ещё раз попрощалась с ним. При виде него Изи притихла, её личико стало почти таким же грустным как у Лизы. Она снова обняла его, а Эрвин осторожно глянул на Вильгельма. Тот не спускал с них глаз. Ряды особняков молчаливо теснились у дороги или прятались за зеленеющими лужайками. Эрвин шёл к машине почти прогулочным шагом, Вилли держался рядом. Оба молчали, но Эрвин чувствовал, что Миклонский с трудом держит язык за зубами. — Маршал, у меня к вам вопрос личного характера, — наконец, сказал он. — Ну рискни, адъютант. Вилли колебался. — Кто та женщина, к которой вы вечно спешите и чьи письма постоянно читаете? Посты охраны и солдаты из отряда находятся на своих постах у ворот, патрульных гвардейцев не было видно. Эрвин знал, что этот разговор никто не услышит, но всё равно напрягся. — А есть догадки? — спросил он небрежно. — Первая леди. — С чего вдруг? — Вы… — Вилли с какой-то странной, несвойственно для себя неловкостью, потупил глаза в дорогу, а затем нахмурился: — От вас пахнет её духами. Эрвин ничего не ответил. Так вот что могло его выдать. Не штамп на письмах, не его взгляды на Лизу — её запах, чёрт возьми. — Какого рода эти отношения? — Вилли продолжал допрос, хотя после такого внимательного замечания любые вопросы могли быть только риторическим. Отшучиваться бессмысленно. Эрвин промолчал, но не смог сдержать лёгкой улыбки. — Маршал? — глаза Вилли снова сверкнули опасным блеском. — Да вы оба психи! — Спокойнее, Вильгельм. — Я конечно всё понимаю, но это… безумие. Зачем? Вас обожает каждая женщина в Хартии, вы могли выбрать любую — ни одна бы не отказала, — но нет, нужно именно первую леди. А Элизабет? Выйти замуж, чтобы потом зажиматься по углам со старым другом… Больные! Что вы, что она. Эрвин усмехнулся: — Почему раньше не спросил? Вильгельм быстро вернул самообладание: — Какое мне дело до вашей личной жизни. Главное чтобы эта маленькая деталь не порушила планы. Конечно, это было притворство. Эрвин не мог сказать, что научился читать Миклонского как читают давнего друга или хорошего товарища, но кое-что в нём понимал. Если бы Вильгельму было всё равно он бы не утруждал себя ни вопросами, ни злостью. Стало быть, ему всё же есть дело до того что связывает маршала и первую леди. Или Эрвина и Лизу? Эрвин осторожно оглянулся на городок и негромко сказал: — Слабость — не слабость, пока о ней никто не знает. Вилли посмотрел на него с вызовом и хмыкнул: — К счастью для вас, я пока ещё в своём уме, — а затем, когда они почти поднялись на холм за которым внизу виднелась ворота, вдруг добавил: — Я только рад, маршал. Только рад, что у кого-то ещё может быть счастливое будущее.

***

Хартия развернула на границе с Конфедерацией свыше миллиона человек. Конфедерация смогла собрать триста тысяч. В Берлине предполагали, что главный удар будет нанесён через поля, между северными болотами и горами Карпат. Поэтому основные силы принялись окапываться на этом направлении. Хартии было известно, где ждут её танковые клинья. Маршал Эрвин принял дерзкое решение: нанести основной удар через болота, где их не ждут, а затем зайти основной группировке противника во фланг. Несколько месяцев военнопленные и заключённые изнурительным трудом прокладывали линии снабжения, превращая непроходимые дебри в скоростные трассы. Многие из них утонут в болотной трясине. Эрвин наблюдал за последними приготовлениями к наступлению. Маршалу стало паршиво. Хотелось выть и рыдать, напиться до потери пульса, а затем пустить себе пулю в голову — только не отправлять людей в бой. Никакие жертвы не помогут Хартии выиграть эту войну. «Крестовый поход» закончится «Венским вальсом». На этот раз солдаты будут умирать абсолютно напрасно, но они этого не понимают и уже никогда не поймут. За спиной послышались знакомые шаги. — Я хочу побыть один, лейтенант, — сказал Эрвин не оборачиваясь. Вильгельм замер на месте: — Солдаты хотят видеть вас, господин маршал. Эрвин глубоко вздохнул: — Мы вид с тысячелетней историей, но нас осталось немного. А сколько сегодня погибнет по моему приказу? Вилли саркастично усмехнулся: — Что может быть благороднее, чем умереть во имя спасение мира от хаоса? — Он немного смягчился, — Вы сами говорили, маршал: нужно выиграть время до начала переворота. Жизнь солдат — плата за будущее всего человечества. Эрвин резко развернулся. Он сжал губы, едва сдерживаясь, чтобы не повышать голоса: — Тебе легко говорить. Не ты пошлёшь их на смерть. — Верно, — хладнокровно ответил Вилли, — я поведу их к ней. Эрвин горько усмехнулся. Странное чувство теснилось в его груди при виде непоколебимости этого человека. Вильгельм вообще не должен находиться здесь, бросаться в бой с авангардом — его место в столице, во главе гвардейского гарнизона, охраняющего правительственный квартал. Не Миклонскому сражаться за Хартию — он презирает хартийцев, насмехается над всем во что они верят и ненавидит их обожаемого вождя. И всё же он сам пожелал идти в наступление бок о бок с самыми верными подданными консула. — Тебе незачем рисковать своей жизнью. Ты мог остаться в столице и ждать, когда для командующего Гвардии настанет час действовать. — Гвардейцы всегда выполняли самые сложные и опасные задания. Все до единого, и в первую очередь командиры. Почему для кого-то вроде меня должны быть исключения? «Потому что ты — особенно важен в плане», — сказал про себя Эрвин. «Потому что ты хороший товарищ, Вилли», — ответил внутренний голос. — Зря вы согласились, лейтенант. Это всё слишком опасно. Зачем? — Ради вас, маршал, — вдруг заявил Вильгельм. — Вы дали мне надежду, что в этой стране ещё не всё потеряно. Не я, но только такие, как вы, смогут построить будущий мир. И вы это сделаете позже, а сейчас вы очень нужны вашим солдатам, маршал. Возвращайтесь. — Лейтенант… Вильгельм уверенно вскинул руку к фуражке и отчеканил: — Ave consul! Спина его была прямой, лицо высеченным из камня, но стальной взгляд горел живым блеском, и Эрвин устало в тысячный раз повторил: — Ave Hartia…

***

В огневой точке скучали два наблюдателя. Один отмахивался от комаров, а другой читал книгу. Каждому на плечо пришили тёмно-зеленый шеврон — знак различия Конфедерации. Позади шумела радиоволнами рация. — Пойду заварю кофе, — сказал солдат и закрыл книгу. — Витя, иди к дьяволу. Твоё кофе дерьмо. — Конечно оно дерьмо. Кофейные зерна хрен достанешь. Но оно отлично бодрит. — А потом из-за него из кустов не вы… — наблюдатель не успел договорить. Ему в горло попало лезвие ножа. Солдат начал задыхаться, отчаянно борясь за жизнь и протягивая руку своему боевому товарищу. В глазах ещё теплилась жизнь, но уже начинала затихать. — Твою мать, — Виктор ломанулся к рации. — Центр! Центр! Код двести три! Код двести три! На пост совершено нападе… — его спину нашпиговали пулями, и солдат завалился на рацию. — Чёрт, — сплюнул Вильгельм. — Всё-таки успел сообщить. Вилли вытянул из ещё тёплого трупа нож и вытер от крови. Первая кровь пролита. И вскоре маленький ручеёк превратится в огромный поток, который будет не способна остановить ни одна в мире сила. Через реку переправлялись БТР-амфибии и выгружали штурмовые отряды. Наводились переправы. Гвардейцы занимали позиции на берегу и готовились продвигаться дальше. На запад. До самого Ла-Манша.