Триумф непослушания

Прогуливаясь от Дома правительства до Военной академии, Эрвин мысленно переносился к своему дому в правительственным городке? Летом, когда деревья покрывались листвой, за оградами зацветали сады, а засеянные поля вокруг городка трепетали под порывами тёплого ветра, там становилось особенно хорошо. Следующим вечером Эрвин должен был возвращаться на запад, у него не имелось ни одной официальной причины для посещения городка — только личная прихоть. Раньше он бы не поддался своему желанию. Но тогда было другое время, другая война. Другой он. Его приезд стал для Лизы неожиданным. Они не договаривались о встрече, и, конечно, изначально никто из них не думал идти на подобный риск. Как она и намекала в своём письме, с недавних пор и по непонятным причинам, охрана консульского дома претерпела изменения: теперь она состояла не только из гвардейцев, но и из солдат отряда Крюгера. Это было решение Отто, которое Гвин одобрил, а Эрвин не смог оспорить — сейчас он был полностью занят войной с ВЕК. Лиза тоже переменилась за эти несколько месяцев. Лицо её стало серым, как грубая мука, губы бескровными и искусанными, рука холодной и прозрачной. — Они следят за мной, — коротко сказала она, когда осталась с ним наедине. — Давно? — спросил он. — Месяц. Когда она посмотрела на него, взгляд её запылал жадным огнём. Глаза Лизы казались необычайно живыми на измученном бледном лице. Эрвин вдруг пожалел о том, что приехал: теперь, когда он не в нескольких сотнях километров, а всего в паре шагов от неё, ей хочется поговорить с ним, подойти ближе, обнять и почувствовать, что он рядом. Но она не может. Своим присутствием он только больше изводит её и самого себя. Вероятно, Лиза подумала о том же. — Тебе не следует задерживаться здесь, со мной, — сказала она, а потом как бы невзначай добавила. — У Изабеллы каникулы, она сейчас дома. Играет в саду. Эрвин кивнул и направился в сад через террасу. По крайней мере навещать наследницу Хартии ему, как маршалу, никто не запретит. Искать девочку не пришлось: она в одиночестве пинала мячик по газону. В отличии от матери, Изабелла ничуть не изменилась. Щёки её румянились, а живой нрав так и рвался наружу. Увидев Эрвина, она бросилась к нему на шею, как всегда не заботясь о том кто и что мог подумать об этом. После объятий восторга и обмена приветствиями зайчонок небрежно отмахнулась от вопросов о школьных делах и принялась просить его поиграть. Эрвин без раздумий согласился. «Хоть что-то в этом мире остаётся неизменным», — думал он, перебрасывая ей мяч. Со временем, когда игра и смех Изабеллы очистили его голову от гнетущих мыслей, Эрвин, наконец смог расслабиться. — У вас хорошо получается отбивать атаки, зайчонок, — сказал он после того как Изабелла в очередной раз ловко остановила мяч ногой. — Вам бы понравился футбол. — Что такое футбол? — спросила она. — Спортивная игра. Когда-то была такая. Есть две команды, в каждой по одиннадцать человек. Изи заинтересовалась: — Что они делают? — Пинают мяч на огромном поле с газоном, в пять раз больше вашего двора. На противоположных концах поля, — примерно так, как мы сейчас стоим — ворота. У каждой команды свои. Суть игры в том, чтобы забить как можно больше мячей в ворота соперника. — Хм, — задумчиво протянула Изабелла пытаясь представить эту картинку в уме. — Звучит весело. Целых одиннадцать человек и все заняты одним делом! А кто собирал их всех и устраивал игру? Эрвин улыбнулся. Ему вспомнились тихие дни семнадцатилетнего мальчика. — Эту игру устраивал весь мир, — сказал он. Изи недоверчиво нахмурилась: — Команды игроков съезжались со всего мира в одну страну, чтобы… поиграть в мяч? Эрвин рассмеялся: — Именно так. — И тебе нравился футбол? — спросила она. — Мне, честно говоря, не особо. Я этого не понимал. Но, думаю, тебе могло бы понравиться. Изабелла улыбнулась ему. Они продолжали играть, пока она не устала и не попросила пощады. — Вообще мы с мамой собирались пойти на пикник сегодня, — проговорила она, беря мяч и вытирая вспотевший лоб. — Мне нравится гулять за воротами городка. Она говорит, что ей тоже. «Ещё бы», — подумал Эрвин. Роща и поле были единственном местом, которое не просматривалось охраной: оно находилось за пределами охраняемой территории, слишком далеко от ограды городка. Он ничего не ответил, и зайчонок вдруг спросила: — Дядя, а ты не хочешь пойти с нами? Она глядела на него с неприкрытой надеждой, и Эрвин поспешил отвернуться. Конечно, ему хотелось, но… Всегда есть какое-то «но». — А вы приглашаете? — спросил он, натягивая вежливую улыбку. — Ну… ты, наверное, не можешь, но… — Изи запнулась в нерешительности. — Мне бы хотелось, чтобы ты пошёл с нами! Уже не помню когда в последний раз мы гуляли вот так, вместе. «Нет, Эрвин. Слишком рискованно». — Вам правда этого хочется, зайчонок? — спросил он. Вместо ответа Изабелла вцепилась в его локоть, а затем обняла, обвив руками живот Эрвина. Голова её крепко прижалась к его кителю. — Я скучаю по тебе, — проговорила она едва не плача. — Я так скучаю по тебе, дядя… Пожалуйста, останься ещё немного. Со мной и с мамой. Он должен был сохранить стойкость, осторожно отстранить от себя ребёнка и объяснить, почему не может исполнить её маленькое желание. Но Эрвин не смог. Руки сами собой поглаживали светлую голову Изи, и ради её улыбки он уже был готов на всё. — Нужно спросить у мамы, — ответил он. — Если она согласится пойти вместе, я пойду. Изабелла вдруг посмотрела на него: — Вы поссорились? — Что? Нет, нам не из-за чего ссориться, — осторожно ответил Эрвин. — Всё в порядке. Зайчонок заулыбалась: — Тогда она не будет против. Всё уже решилось в тот момент, когда зайчонок пожелала провести время с ними двумя одновременно и никак иначе. После заявления Изабеллы, во взгляде Лизы отразился испуг, но она не долго мучалась от сомнений. Изи ничего не придумала — они действительно собирались идти на пикник. Покрывало, сендвичи и пара свежих маковых булочек — любимой сладости зайчонка, — уже были подготовлены. Перед выходом, пока Изабелла искала карты, которые хотела взять с собой, Лиза поймала Эрвина и напомнила о том, что им обоим следует делать в такой ситуации: держать дистанцию. Он согласился с этой разумной предосторожностью. Но всё, как всегда, оказалось несколько сложнее. Они покинули территорию городка чуть заполдень. По пути Изи снова принялась расспрашивать Эрвина о футболе, а затем и о других играх, в которые играли во всём мире, об Олимпийских играх; она удивлялась тому, что подобное существовало не только в Древней Греции, но и совсем недавно, до того как с лица земли исчезли все взрослые и традиция оказалась забыта. Изабелла шумела и веселилась, постоянно пыталась втянуть Лизу в беседу, иногда та поддавалась и даже немного улыбалась. Чем дальше они уходили от городка, тем чаще улыбка трогала её губы. Эрвин замечал, что ей становится легче, и в глубине души радовался этому. Возможно даже слишком сильно, потому что она это заметила. Когда густые кроны рощи и высокие травы скрыли их от глаз любых нежелательных свидетелей, Лиза словно ожила. Она снова научилась смеяться, начала шутить. Теперь они шли совсем рядом, почти соприкасаясь плечами, и её пальцы при каждом шаге легонько скользили по его руке. Эрвин попытался отстраниться, но этого хватило ненадолго — Лиза снова оказалась рядом. Что ему было делать? Она не могла не заметить, что нарушала своё же правило. Но ей это явно нравилось. И Эрвину тоже. Впервые за несколько месяцев тяжёлой работы, вечных разъездов, беспокойной жизни с редкими перерывами на сон и дней без единого тёплого лучика кроме Лизиных писем, он оказался там, где его по-настоящему ждали и любили. Следующим вечером ему предстояло снова сорваться в путь и исчезнуть на неопределённый срок, но сейчас, в эту самую минуту он не хотел думать об этом. Ему хотелось забыться в детском внимании и в детской радости, в глубоких глазах Лизы и в её ласковом голосе, потеряться среди зелёных ветвей, вместе с пением птиц воспарить к голубому небу и хотя бы немного, хотя бы на один час побыть счастливым. Он больше не противился Лизе, не пытался оттолкнуть её от себя. В глубине души ему нравиться предаваться мыслям о том, что со стороны они могли выглядеть как самая настоящая семья. Протоптанная среди высокой пахучей травы лесная дорожка привела их к берегу озера, поросшему высоким камышом. Изи сама развернула плед, вытащила из сумки булочки и раздала всем карты. Лиза налила ей чай из термоса и поделилась с Эрвином заранее сваренным горячим кофе. Его было совсем немного. Раньше кофейных зёрен закупалось много — теперь они стали дефицитом. Зёрна привозились с далёкого полуострова Индостан, но сейчас, когда все страны оборвали торговлю с Хартией, достать его стало практически невозможно. После небольшого чаепития, Изабелла попросила Лизу дочитать ей сборник рассказов и пока она слушала, уложив голову на колени к матери, Эрвин оставил их наедине. Он медленно бродил по берегу и глядел на воду. Мысли его долго блуждали от одного предмета к другому пока, как закатившийся в лунку шарик, не застревали на подготовке переворота. Эрвин просчитывал ситуацию наперёд: переворот затевался для того, чтобы страна перестала вести бессмысленные войны, устраиваемые не ради оправданных разумных целей, а ради аморфных фантазий о своём высоком назначении на этой земле. Чтобы хартийцы, а в первую очередь их военная верхушка и рядовые солдаты приняли переговоры о мире с Конфедерацией как единственную верную меру нужно подорвать их веру в силу армии и в дело Хартии. Конфедерация начала контратаку, а у Хартии естественным образом усугубились проблемы с линиями поставок и боеспособностью — нужно было искусственно надавить на эту главную слабость. Анджей уже получил поручение о саботаже наземных поставок, однако кроме них велись морские поставки, за которые отвечал Эрих Денёц. Но теперь Эрих мёртв, на его месте новый, лояльный Гвину, адмирал, который из кожи вон вылезет, но доставит боеприпасы куда надо и сколько потребуется лишь бы поскорее выслужиться перед консулом. Это проблема. Причём почти нерешаемая. В слишком долгом саботаже и «поддавках» с Конфедерацией тоже виделась проблема — срыв поставок провоцирует ещё большие потери хартийской армии. Солдатам нечем отбиться от противника, раненым не встать на ноги без лекарств, всем им нечем наестся, не во что обуться. Эрвин знал каково сидеть на передовой в ожидании поставок. Он пережил это во время «Балтии». Чтобы избежать жертв, подрыва хартийской боеспособности недостаточно. Нужно приостановить военные действия. С обеих сторон. Но это невозможно без контакта с ВЕК, а Эрвин не имел никакой возможности связаться с ними. Сделать это в тайне, через хартийских агентов? Сначала нужно найти подходящих людей, а затем каким-то образом забросить их к конфедератам так, чтобы они не попались на глаза своей же разведке. В противном случае они окажутся в руках Отто, а дальше… Кто знает? Даже если им удастся проскочить, нет никакой гарантии, что правительство ВЕК станет их слушать или поверит в то, что Генеральный штаб Хартии, после того как сместит Гвина и назначит консулом его жену, предложит переговоры в обмен на приостановку наступления. В том что они собираются наступать Эрвин не сомневался. Очевидно, они наращивают силы и сдаваться не намерены, значит, наступление — вопрос времени. Этого он не мог допустить так же как и усиления Хартийской армии. Чем больше он думал обо всём этом, тем больше казалось, что они в тупике. Шелест за спиной вырвал Эрвина из раздумий. Лиза осторожно пробиралась к нему через высокую траву. Он осмотрелся — она была одна. — Изабелла? — Спит спокойным детским сном, — легонько улыбнулась Лиза. — Счастливая. Эрвин окинул её долгим взглядом. Воздух у озера пах сыростью, душистым котовником и слабым ароматом Лизиных духов. Теперь их никто не видел, Эрвин попробовал взять её за руку, и она покорно вложила пальцы в его ладонь. — Как ты? — спросил он. Лиза пожала плечами: — Устала. От всего. Сейчас у нас особенно много работы. Все госпитали переполнены… но, думаю, ты и сам это знаешь, — не находя что сказать Эрвин молча кивнул. Они немного помолчали, а затем она вдруг продолжила. — Как-то неловко… — Что? — Наслаждаться летом, зная что прямо сейчас в несколько сотнях километров отсюда людей разрывает на части. — Лиза, — он вздохнул, мягко поглаживая её ладонь, — старайся не пускать эти мысли в свою голову. Если думать об этом постоянно, можно сойти с ума. Сейчас ты всё равно ничем не можешь им помочь. Лиза задумчиво протянула: — …Дай мне спокойно принять то, чего я не могу изменить… — Дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, — добавил он. — И мудрость отличить одно от другого, — сказали они одновременно, и Лиза тихонько посмеялась: — Я никогда не умела отличать. — Я тоже, — небрежно ответил Эрвин. Они медленно шли вдоль кромки воды, но вдруг Лиза остановилась. Она вглядывалась в густую рощу осин, клёнов и белых берёз на противоположном берегу. — В последнее время я много думала о том, что ты сказал мне тогда, в гостинице, — проговорила она. — «Если бы не ты, он бы не дожил до весны со своим пристрастием к кокаину». Он понял к чему её клонит: — Лиза… — Нет-нет, — она его перебила. — Это же правда. Признаться честно, я ему в этом ничем особо не помогала, кроме, разве что, своим присутствием и словами поддержки. Гвин сам решил жить, сам нашёл для себя цель. Но я помогала ему во всём остальном: мы строили эту страну вместе, пока мои слова ещё имели для него хоть какое-то значение. А потом он поверил в себя настолько, что я стала ему не нужна; сразу же после этого я растеряла всю свою власть. А может у меня никогда и не было власти? Как бы то ни было это уже ничего не изменит. Погибших из-за дела Хартии не вернуть. Те люди, что ненавидят меня, абсолютно правы: я тоже часть дела Хартии. Хартийская сука. — Гвин всегда сам отдавал приказы, — возразил Эрвин, глядя ей в глаза. — Ты не должна брать на себя ответственность за то, что сделал он. Лиза качнула головой и горько улыбнулась: — Я ответственна не за то, что сделал он, а за то, чего не сделала я. Моя вина — в моём молчаливом бездействии. — Ты говорила с ним… — Но этого было недостаточно. Я всегда делала недостаточно… — Ты пыталась образумить его, хотя уже не могла ничего сделать. Но даже с нехваткой власти ты пыталась. В отличие от меня, — мрачно признался Эрвин. — Хотя я мог помешать ему. Сколько лет я был маршалом? Сколько Собраний провёл? Мне хватало ума и смелости вести армию на захват чужих земель, но я оказался слишком труслив, чтобы сказать консулу всего одно слово. Я всё прекрасно понимал, мог предпринять действия задолго до того… Но я даже не пытался. И ради собственного спокойствия убеждал себя, что обе пирамидки белые. Пальцы Лизы крепче обхватили его руку. — Не будь так строг к себе, Эрвин. Ты принёс присягу. Ты должен был служить делу Хартии и… выполнять приказы. — И тем самым раз за разом повторять ошибки. — Мы их исправим… — Один путч не отменит годы моей трусости, — серьёзно сказал он. — Нет, Лиза, это так не работает. Слишком много ошибок было допущено, слишком много. Сочини я хоть сотни планов по прекращению войны — мне не отмыться. Ты абсолютно права: жизни тысяч случайных, абсолютно напрасных жертв не вернуть. За своё бездействие и самообман мне не заслужить ни сочувствия, ни прощения — ничего хорошего. Тебя я тоже не заслуживаю… — Погоди… Эрвин невольно отступил от неё: — Ты стоишь здесь случайно. Если бы тогда, на террасе, ты ничего мне не сказала, всё бы до сих пор оставалось, как прежде. Лиза шагнула к нему. Эрвин почувствовал, как её ладонь мягко коснулась его плеча. — Прости меня… — сказал он едва слышно. — Это я должна просить у тебя прощения, — вдруг ответила она. — Я втянула тебя во всё это. Мне не нужно было просить тебя стать частью дела Хартии… Он обернулся и убедившись, что они всё ещё одни, решился обнять её. Лиза прильнула к нему, как и множество раз до этого, обвила руками его шею. — Я никогда ни в чём не винил тебя, Лиза. Она слабо улыбнулась и посмотрела на него. В глазах Лизы отражались и искрились десятки солнечных всполохов, пляшущих на водной глади озера. Её губы манили его к себе, и Эрвин, поддавшись, наклонился к ним. Лиза обхватила его лицо ослабевшими ладонями, жадно отвечая на поцелуй. А потом они ещё немного прошлись вдоль границы рощи. Эрвин больше не отпускал её руку. Они проводили время вместе, как в последний раз в жизни. Когда они вернулись к месту привала, Изабелла всё ещё мирно спала в тени покачиваемой ветром листвы. Лиза легонько тронула её за плечо: — Вставай, зайчонок. Нам пора возвращаться домой.

***

Эрвин уехал в тот же вечер, и жизнь снова вернула свою первоначальную серость. Наступление сумерек успокаивало Лизу; сидя в мягко освещенной гостиной за вышивкой, она снова и снова вспоминала разговор и встречу с ним, и на губах её играла лёгкая улыбка. Она изредка поглядывала на дочь: та сидела рядом, на диванчике и, как всегда, читала вслух книгу, делая пометки в учебном блокнотике. Эрвин приучил её к этому с год назад. Сначала зайчонок протестовала и наотрез отказывалась заниматься такой нудятиной, но сопротивление довольно быстро сошло на нет. Лиза не знала, что такого должен был сказать Эрвин, чтобы убедить Изабеллу учиться. А может, он вовсе ничего не говорил, и Изабелла стала усерднее корпеть над книгами только чтобы порадовать его, пока сама не прониклось любовью не только к чтению, но и к труду ума. Изабелла казалась молчаливой. Она почти не задавала вопросов, почти не говорила; несколько раз чтение вдруг обрывалось, а взгляд её задумчиво устремлялся к потолку или к тёмным окнам гостиной. Так они и сидели до наступления ночи. Перед тем как лечь в кровать Лиза выпила две таблетки. Она уже месяц не могла спать без снотворного: после трудного засыпания её мучили кошмарные сны. Стоило немного расслабиться, опустить голову на подушку и прикрыть глаза, как ей послышался какой-то шум. Что-то распахнуло дверь спальни, преодолело комнату и упало рядом с ней. В полусне Лиза медленно оглянулась и увидела заплаканные глаза дочки. Изабелла прильнула к её спине, крепко впиваясь пальцами в сорочку и жалобно поскуливая. — Что такое? — встрепенулась Лиза, скорее прижимая её к своей груди. — Что такое Изи? Приснился страшный сон? Зайчонок только шевельнула головой, кивая. Она долго хныкала, но уже не дрожала. Лиза медленными, ласковыми движениями поглаживая её белую голову, и целовала прохладный лоб, пока дочка не успокоилась. — Мама, можно мне спросить… — проговорила она тихо. — Конечно, зайчонок, — отозвалась Лиза. Но вопрос всё не звучал. — Изи? — Нет, — Изабелла вдруг вырвалась из её объятий и села. — Ты разозлишься, если узнаешь. — Что узнаю? Снова молчание. Лиза дотянулась до светильника на кровати и нажала на кнопку. Желтоватый свет очертил опухшее личико дочери. Она хрипло вздохнула и опустила глаза. Лиза попыталась улыбнуться и взять её за руку: — Ох, Изи… Разве я когда-нибудь злилась на тебя из-за вопросов? — Мой настоящий папа это дядя Эрвин? Смысл слов не сразу достиг сознания, но когда Лиза поняла, сердце её застыло. — Нет, — поспешила ответить она. — Разумеется нет. Изи, твой папа — Гвин. Консул. С чего ты решила, что это Эрвин? — Я видела, как вы целовались, — Изабелла несмело посмотрела на неё, и Лиза с трудом выстояла под этим чистым детским взглядом. — Сегодня у озера. Он так крепко тебя обнимал, а ты так улыбалась. Прости, я не хотела подсматривать. Я случайно! Мысли судорожно заметались в голове. Лизу бросило в холодный пот. Она оставила спящую дочь в тени под деревом, пока та мирно спала. Как она могла увидеть? Нет, этого просто не может быть. Она проснулась и… заметив, что никого нет рядом, пошла искать их, по пути затерялась где-нибудь в траве или за высокими ветвями прибрежных кустарников, а потом… — Всё в порядке, зайчонок. Я не злюсь на тебя, — Лиза осторожно протянула руки, привлекая Изи к себе. Неудивительно, что весь вечер она была так задумчива и тиха. Мир, который Изи хорошо знала все девять лет своей ещё такой маленькой жизни, сегодня вдруг пошатнулся и рассыпался, перемешался с детскими попытками найти объяснение увиденному. Лиза едва не дрожала от страха, сгорала со стыда. Но зайчонок не виновата. «Это всё я. Я просто ужасная мать». Изабелла обвила руками её шею и тихо спросила у самого уха: — Ты не любишь папу. Да? Лиза не смогла ответить. Горло словно сжало удушающей хваткой. — Иногда я думала… — медленно прошептала Изи. — Было бы очень здорово, если бы дядя Эрвин был моим настоящим папой. — Что? — едва осознавая пробормотала Лиза. — Он любит меня! — Изи с жаром посмотрела ей в лицо. — И я люблю его, очень-очень люблю. Но он мне не папа, и даже не настоящий дядя. Совсем не родной. И всё равно любит меня. Я знаю! Вот и подумала… Боясь чтобы никто не услышал её звонкого голоса, Лиза снова обняла дочь и судорожно сжала в руках. — Ты права, — спешно сказала она. — Эрвин любит тебя. Изабелла притихла и на какое-то время спальня погрузилась в безмолвную тишину. Ветви акации за окном не шумели, оставались недвижимы без жестокого натиска ветра, ни единая птица не кричала в ночи. Кругом лишь гробовое молчание и тяжёлое давление тревожной тайны. Общей тайны, которую никто из них никогда не расчитывал разделить. — Мама… Это секрет? — Да, Изи. Это секрет. Никто не должен знать о том, что ты видела, — ответила Лиза усталым полушёпотом, и зайчонок кивнула. — Я не скажу папе. Никому не скажу.