проигранные войны

Томе кажется, что после их поцелуя с Господином проходит целая вечность, и за это время он так и не успевает понять, что на самом деле думает и чувствует касательно всего случившегося. На самом деле, вечность является только неделей, в которую Тома тренируется особенно отчаянно, несколько раз едва ли не ломая к чертям свое полюбившееся копье. Ссадины на коленях и руках Тома воспринимает как должное, и даже на собственную кровоточащую губу, которую он прокусывает от боли, пока Аяка перевязывает ему раны, он не обращает никакого внимания. – Ты не должна заниматься таким, – тихо произносит он, но все равно позволяет чужим фарфоровым рукам раз за разом вымачивать марлю в теплой цветочной воде, порозовевшей от крови. – Я хочу, – шепотом отвечает Аяка и не поднимает головы, будто боится того, что может случиться, если они встретятся взглядами. Тома спит в гостевой комнате, где мебель из секвойи и благовониями пропитаны даже стены. Конечно, спит – слишком громкое слово, его истязает бессонница и пробирающее до кончиков пальцев желание найти Аято прямо сейчас и все-таки подраться с ним, схватить за воротник его атласной пижамы и впечатать в стену, потому что он не имел никакого права использовать свою власть, чтобы делать с Томой это все. Однако Тома знает, что он бессилен, потому что едва он попытается хотя бы коснуться кого-то из клана Камисато не из благих намерений, – стражники снесут с плеч его голову еще до того, как он сможет что-то понять. Больше всего в этой ситуации Тому задевает собственная импульсивность. Почему-то вся гордость, которую он собирал в себе веками, тщательно соскабливая с прожитых историй, разбитых сердец, неудачных влюбленностей, просто испаряется, стоит ему лишь на мгновение оказаться рядом с Аято. И тот прекрасно об этом осведомлен, он знает, что заставляет Тому чувствовать себя лишь подростком, разъяренным на весь мир от собственного бессилия. Неудивительно, что всю следующую неделю они не разговаривают, и Тома проводит эти дни в гордом одиночестве, все еще изредка обедая или прогуливаясь вместе с Аякой и одним только взглядом умоляя ее о каком-нибудь поручении. Желательно даже выездном. Просто чтобы больше не быть здесь, не думать обо всем происходящем, не дышать этим вишневым воздухом, не вести и не чувствовать себя, как мальчишка в разгар пубертата. Но что в этот момент в голове у Аяки Томе невдомек. Он отчаянно пытается найти в ее глазах хоть малейший намек на то, о чем она может думать, но с треском проваливается. Тома прекрасно осведомлен о том, что между ними есть недосказанность, всегда была, но вплоть до последнего времени он отчаянно пытался об этом не думать. Да и сейчас, едва он пробует наладить хоть какой-то контакт, Аяка, будто безошибочно чувствуя его намерения, мгновенно прикрывается очередной работой и сбегает, ничего толком не объяснив. Сбегает она к той рыжеволосой девушке, Еимии, Тома видел ее однажды издалека – вся искристая и сияющая, будто посланница солнца, она выглядит как полная противоположность Аяки. Из-за этого, наверное, когда они рядом от них исходит такой пугающий магнетизм. Тома ощущает его, даже не приближаясь, оставаясь на безопасной дистанции. И разговоры их он никогда не позволяет себе подслушивать, ведь понимает, что ему самому было бы неприятно, если бы кто-то, даже столь близкий ему, как Аяка, попытался вмешаться в их личные дела с Аято. Но, минутку… с каких пор Тома считает, будто у них с Аято могут быть хоть какие-то личные дела? То, что произошло прежде, нисколько их не сближает – наверное, даже наоборот отдаляет, будто бы между ними разрастается все большая неприступная стена. Она пугает Тому. Отчего-то ему даже как-то неподдельно печально, потому что теперь всякий раз, когда он оказывается – то ли по случайности, то ли по подсознательному желанию – в библиотеке, там пусто и совсем тихо. Поэтому Тома остается в этой чертовом безмолвии один и читает книги залпом, вновь же неосознанно ожидая чего-то. Так глупо. Тома чувствует себя бессильным и слишком увлекшимся ребенком. Страницы книг читаются только фоном, их содержание совсем не запоминается, потому что голова занята совсем другим. Дурацкие назойливые мысли. Смехотворные надежды. Опасные желания. Тома теряется во времени и возвращается в реальность лишь тогда, когда оказывается на последней странице очередной книги. «Так и закончилась их история, не успев толком начаться», – читает он последнюю строчку, и почему-то ему от нее становится как-то дурно. Она отзывается у него неприятным притупленным чувством где-то в груди, чуть левее ее середины. – Ты все еще тут? – мягким эхом звучит голос Аяки в библиотеке, освещенной приглушенным вечерним солнцем. Тома почему-то вовсе не пугается от неожиданности – не чувствует нужды пугаться Аяки, ведь знает, что она, наверное, единственный человек на свете, которому он может доверить собственную спину. Тома закрывает книгу, оставляя последнюю прочитанную строку на подкорке сознания горечью. – Зачитался, – отзывается Тома и вовсе не врет. Он смотрит на нее и улыбается, чтобы не было никаких неловких пауз, бессмысленных допросов и слишком откровенных признаний. Просто чтобы хотя бы между ними все оставалось привычно легко. Аяка умеет его читать и по тону речи, и по фальшивым улыбкам – Тома это прекрасно знает, но все равно строит эту сцену в надежде, что Аяка ему подыграет. Но не в этот раз. – В последнее время ты сам не свой, – присаживаясь рядом, произносит она тепло. Тома не хочет продолжать разговор, сразу, едва он успел начаться, потому что знает, что в итоге он приведет к чему-то абсолютно неправильному. – Что случилось? На самом деле, случилось слишком многое, чтобы это можно было так просто взять и рассказать, – хочется ответить Томе, но вместо этого отвечает не слишком громко, чтобы заглушить песнь цикад за окном, и не слишком тихо, чтобы слиться с серебристым сиянием вечернего солнца, запутавшегося в прядях волос Аяки: – Ничего серьезного, просто я очень устал. Кажется, в этот миг Аяка хочет что-то сказать – это видно по ее еле заметно нахмуренному взгляду – но вместо этого она касается его плеча, ссадины на котором она перевязывала ранее. Тома вздрагивает, ощущая ее тепло – так непохожее на те ожоги, которые он получил от Аято. – Тебе нужно отдохнуть. – Думаешь, это поможет? Аяка молчит, потому что наверняка знает, что некоторая усталость не проходит просто так. Не пропадает после долгого, глубокого сна. Не исчезает после прогулок в тишине. Не испаряется и после горячих источников, книг и улыбок самых близких людей. – Не знаю, – честно отвечает та, потому что она сама точно испытывала или даже испытывает прямо сейчас эту самую усталость. Они сидят некоторое время в тишине – для них это привычно, обыденно, поэтому это безмолвие их вовсе не смущает. Тома чувствует, что Аяке есть что сказать. Знает, что это не приведет ни к чему хорошему, а потом спешит ее опередить, когда она уже собирается что-то сказать. Тома произносит на мгновение раньше. Так им двоим будет спокойнее. – Как прогулка с Еимией? – Все замечательно, – легко улыбается Аяка, а затем точно ребенок наиграно хмурится и добавляет: – и вообще-то это была не просто прогулка, а деловая встреча. – Конечно, – смеется Тома и краем глаза замечает смущение Аяки, застывшее в уголках губ радостью, а на щеках – румянцем, – деловая встреча, никак иначе. Библиотека этим вечером впервые за долгое время наполняется каким-то почти осязаемым родным теплом. / Аяка теряется в часах, когда подходит дата намеченного праздника. Вообще забывает о времени: работает сутки напролет, засыпает под самое утро, когда начинают петь соловьи, а после просыпается спустя несколько ничтожно коротких часов и снова принимается за свою ответственную работу. Оплошать нельзя. Ни в коем случае. Иначе на клан Камисато клеймом станет печать позора, а этого допустить никак нельзя. Точно не Аяке – она лицо семьи, а посему обязана делать все возможное, а порой даже невозможное во имя чести клана, а также народа Иназумы, даже если ради этого нужно чем-то пожертвовать. В этот раз Аяка жертвует собственным отдыхом. Хотя знала ли когда-либо в своей жизни Аяка, что такое настоящий отдых? Наверное, нет. С самого детства она находится в непременной окружающей ее со всех сторон суете, не позволяющей расслабиться ни на секунду даже наедине с самой собой. Нужно держать лицо. И – весь клан на своих плечах. В первую очередь – всегда долг клана. После – все остальное. Аяка наизусть запомнила это правило и всегда неукоснительно его исполняет, несмотря на собственные желания и стремления. Такова ее роль. К праздничному дню Аяка вовсе выбивается из сил, а потому засыпает прямо за собственным письменным столом и просыпается ближе к вечеру, когда все веселье – в самом разгаре. Все идет по плану, в точности, как задумано. Значит, свой долг она исполнила. Позднее, когда над поместьем постепенно сгущаются сумерки, к ним наведывается неожиданный гость. Ее присутствие Аяка чувствует на подсознательном уровне, потому что за ней всегда следует какая-то солнечная аура, будто бы все ее существо озарено переливами радужных фейерверков. Еимия ожидает ее в саду под цветущей сакурой – под такой же они когда-то прощались в Иназуме. Лепестки сакуры с того дня по-прежнему щекочут грудь Аяки изнутри своей нежностью. – Пойдем вместе на праздник, – уговаривает сходу Еимия Аяку, – ничего ведь страшного не случится, если ты позволишь себе отдохнуть. – Ты же знаешь, что я не могу, у меня слишком много дел, – отнекивается Аяка, отводя взгляд на пурпурное небо, опаленное алым на горизонт. Еимия поджимает губы в драматично-недовольном жесте, а потом игриво улыбается, берет ладонь Аяки в свою – у той из-за этого почему-то неожиданно по коже бегут мурашки – и полная энтузиазма произносит: – Я же знаю, что ты хочешь пойти, – хотя на улице становится все темнее, Еимия сияет и тем самым действительно становится похожей на небольшое солнце, – мы попробуем яблоки в карамели и всякие другие вкусности, посмотрим на танцы и будем гулять по городу до самой поздней ночи, пока на небе не зажгутся яркие-яркие фейерверки, – она рассказывает это так красочно, что Аяка представляет все в своей голове, словно наяву, – и тогда будет казаться, что вдруг наступил день от света и пестрых огней. Сейчас в глазах Еимии горят фейерверки, и Аяка никак не может ей отказать. С ней происходит что-то странное, но ведь иногда действительно нужно позволять себе делать то, что хочется душе. Это ведь не может привести ни к чему плохому, правда же? Улицы Иназумы пестрят яркими красками, заливаются звонким смехом и увлекательными разговорами, звенят песнями и музыкой. Аяка, вырвавшаяся впервые за долгое время из поместья, немного теряется в толпе, становится частью ее неуемного течения и в конце концов поддается ему, потому что рядом остается Еимия – путеводный луч в этом стихийном море. Вместе они пробуют закуски из всех магазинчиков, громко смеются, теряются между улиц и долго-долго смотрят друг на друга. Этот вечер становится только лучше, и Аяка чувствует, что чуть ли не впервые в жизни по-настоящему отдыхает, потому что сейчас в ее голове совсем нет места этим проклятым обязанностям, правилам, долгу и всему прочему, что тяготит ее изо дня в день. Сейчас ей легко и просто. – Мы еще не пробовали яблоки в карамели, – произносит Еимия, а Аяка легко улыбается, глядя на нее растрепанную, но все такую же яркую, как и всегда. – Тогда пойдем, – скромно, но с прежней улыбкой отвечает Аяка и тянет Еимию за руку обратно в толпу, которая встречает их с радостью. И вот они вновь становятся ее неотъемлемой частью. Частью всеобщего гомона, превращающегося в волшебную монотонную мелодию. Частью всеобщего движения, похожего на танец, когда приходится постоянно пробираться в толпе меж людей. Частью чего-то значительно большего. Яблоки в карамели тают на губах кисловатой сладостью. Аяка невольно вспоминает, как в детстве вместе с Аято тайком сбегала в город, чтобы посмотреть на торжества и поесть их, таких привычных, но почему-то до невозможного вкусных именно на фестивале в городе. Сейчас она ощущает привкус того дня – счастливого и спокойного. Но на этот раз уже не с Аято, а с Еимией. Яркие огни играют перед глазами радужными зайчиками, когда Аяка слышит звучный грохот, разносящийся над городом в небе вспышками разноцветных фейерверков. Она поднимает взгляд, чтобы в тот же миг затаить дыхание от невероятного зрелища, которое похоже на какое-то непостижимое волшебство: небо окрашивается во всевозможные краски, искрится мириадами звездочек и становится похожим на искусно расписанное полотно, шелковую ткань с замысловатым узором. Аяка знает, что к созданию всех этих фейерверков непременно приложила руку Еимия, стоящая сейчас совсем вплотную в этой толпе восхищенных зрелищем прохожих. Аяка чувствует на себе скользящий взгляд Еимии, ощущает ее присутствие каждым своим нервом, а после понимает, что та осторожно касается ее руки – несмело, смущенно, робко. Она сама понимает, что не смеет отвести ладонь, даже когда Еимия переплетает их пальцы. Аяка следом инстинктивно сжимает их ладони крепче в замок, и это похоже на фейерверки, но на этот раз уже не в небесах, а в груди, заставляя ее сердце колотиться, словно сумасшедшее. И почему-то еще на мгновение проскальзывает чувство вины, как будто Аяка кому-то что-то должна, что недалеко от правды – вся ее жизнь состоит из сплошных обязательств и обещаний. Вот и сейчас, когда у нее есть единственный свободный вечер на ближайшие, быть может, несколько месяцев, она ни на мгновение не может позволить себе расслабиться. На секунду в голове проскальзывает мысль – а что подумает Тома? И сразу за этим Аяка останавливает себя, потому что прекрасно знает, что Тома – последний, у кого стоит просить разрешения на что-либо. Даже мысленно. Ни на секунду не заглушая осознание этого в своей голове, она только крепче сжимает горячие пальцы Еимии в своей ладони и не может не отметить, как та чуть ближе склоняется к ее плечу, будто хочет уложить на него голову или хотя бы коснуться виском. Аяка знает, что ее ледяное сердце, вероятно, покроется мелкими трещинами, если Еимия хоть попытается это сделать, но заранее приносит себя в жертву. Однако Еимия не делает ничего. Позднее, оставшись в гордом одиночестве расчесывать свои серебристые волосы перед зеркалом в спальне, Аяка почти готова – впервые за долгое время – бесконтрольно глупо расплакаться. Неподвластное ей чувство вины за всю жизнь успело так глубоко прокрасться в каждую клеточку тела, что сейчас при малейшем его уколе Аяка уже ничего не чувствует. По крайней мере, она думала, что не чувствует. – Ты как? – раздается чужой прохладный голос за спиной, и Аяка вздрагивает, опуская взгляд и спеша стереть постыдные слезы с щек. Хотя, казалось бы, в присутствии Аято ей стыдиться давно уже нечего. Именно брат видел ее первые слезы от разбитых коленок или разбитого сердца, насмехался – каким-то образом всегда беззлобно – и позже успокаивающе гладил по голове, предлагая вместе заплести косички любимой кукле Аяки. У брата всегда было слишком много секретов, но в то же время только перед Аякой он обнажал свою по-настоящему беззащитную, освещенную солнцем сторону. – Я в порядке, – стандартный ответ Аяки на все вопросы касательно настроения и самочувствия. – Ложь, – хмыкает Аято, будто для него в этом факте нет ничего хоть сколько-то удивительного. – Искусство лжи у нас постиг в совершенстве лишь ты, – не без усмешки парирует Аяка, слишком поздно осознавая, что непроизвольно добавила в свой голос больше яда, чем ей хотелось бы. Но отступать уже некуда. – Что у вас с Томой? Практически беззвучно хмыкнув, Аято складывает руки на груди и, не спрашивая разрешения, проходит в спальню. Он присаживается на самый край кровати Аяки, ее осторожно приглаженные атласные простыни, и нарочно не смотрит в глаза, когда задает встречный вопрос: – А что ты хочешь, чтобы было? Аяка откладывает в сторону расческу и только вновь тяжело вздыхает, забирая блестящие волосы на одну сторону и затем глядя на брата в зеркальном отражении. Она почти уверена в том, что продолжать этот разговор нет никакого смысла, ведь ее брат слишком независимый, чтобы прислушиваться даже к ней, своей родной крови. Он – из тех, кто всегда поможет остальным, но сам ни за что не станет просить помощи или хотя бы совета. – Будто тебя это интересует, – наконец холодно отбрасывает Аяка и одним рывком поднимается на ноги, чтобы подойти к кровати. Аято прослеживает за каждым ее шагом, движением, жестом. Как она невесомо откидывает в сторону мягкое одеяло на своем высоком, пухлом футоне, как слишком демонстративно забирается под него, укрываясь до самой шеи, будто прячась в доспехи. Она ждет, что брат уйдет, оставит ее в одиночестве, и так и случается, но напоследок он еще бросает одну холодную и колкую в этом холоде фразу: – Мне лишь интересно, насколько больно тебе будет, если однажды утром ты найдешь его с клинком в горле.