проигранные войны

Аято наверняка и не подозревает, что оставляет Аяку в собственной пустой комнате плачущей, спрятавшей румяное от прохлады и слез лицо в шелковую ткань наволочки. Он не удосуживается объяснить, что именно подразумевает под словом клинок, и что намерения его более чем чисты. Клинок – поцелуй, который он оставляет на шее Томы, чуть правее кадыка, возникнув из темноты его спальни, будто призрак, несколькими минутами позже. Тома вздрагивает, но расслабляется, дрожат только его ресницы, словно в преддверии боли, которую Аято способен причинить его телу. Тихий выдох в волосы, в висок, и комната будто погружается в туман, который заставляет Тому задыхаться, не в силах произнести ни слова отрицания. Аято прекрасно об этом осведомлен, ведь прямо сейчас он вершит последний этап их безмолвного поединка. И, достав из-за атласного пояса домашнего кимоно отполированный до блеска серебряный клинок, он небрежно отбрасывает его в сторону – гулким стуком о карминовый пол из секвойи – тем самым заставляя Тому вздрогнуть всем телом, вплоть до кончиков пальцев. В это же время Аяка, измученная бессонницей, подрывается с кровати и, кое-как вытерев слезы с щек, бежит прочь из поместья. Прямо так, растрепанная, в домашнем кимоно, без единой пылинки рисовой пудры на аристократически-бледном лице. Босая по лепесткам сакуры, которые рвутся под ногами и застревают меж пальцами, она бежит к фейерверкам Наганохары в надежде поймать хотя бы мимолетный отблеск золотых глаз Еимии за непроглядно-темными окнами дома. И слишком наивно было бы полагать, что Еимия способна спать крепко и беспробудно, будто младенец, когда сама Аяка мечется под ночным беззвездным небом и под ее – Еимии – окнами, тщетно ожидая уловить хотя бы то, как эфемерно колыхнется занавеска. А сама Еимия в это время – на безлюдном склоне у залива, сидит совершенно одна в позе лотоса и рисует в карманном альбоме с плотными страницами из бамбука искры фейерверков, которые однажды еще хотела бы узреть в таком безграничном и таком пустом небе над Иназумой. – Почему ты рисуешь их углем? – вырывается у Аяки, и она тут же мысленно корит себя за то, что заставляет Еимию вздрогнуть от испуга. Кое-как совладав с собой, но не убирая удивленного блеска из самой глубины своих глаз, Еимия тихо прокашливается и вновь являет взору Аяки рисунок, который прежде от неожиданности смущенно прикрыла ладонями. И говорит только одно: – Главное, что в моих глазах у них есть все цвета мира. Садись, – она двигается немного в сторону на примятой траве, как будто места и так не достаточно, и Аяка слушается беспрекословно, присаживаясь рядом с ней и почему-то ни капли не стесняясь собственной наготы под тканью домашнего кимоно. – Как тебе этот набросок? Все десять скетчей, которые Еимия успевает сделать за эту ночь, выполнены одним только черным углем без единого вкрапления хоть какого-либо иного оттенка. Но вместе с тем, как она озвучивает вслух свою фантазию о каждом из фейерверков, они постепенно обрастают красками и в воображении Аяки тоже. Все рисунки – абсолютно серые, размытые, пыльные, но в то же время – алые, терракотовые, изумрудные, синие, золотые. – Мне нравится последний. Еимия немного хмурится от удивления, когда Аяка это говорит. И предупреждает: – Я еще не знаю, каким цветом его сделать. Аяка в ответ только пожимает плечами. – Тогда давай придумаем вместе. Еимия лишь неуверенно качает головой и угукает, отдавая зарисовку в руки Аяке. Та какое-то время рассматривает замысловатый рисунок и представляет каждую искорку фейерверка в ярких цветах, будто бы они прямо здесь и сейчас у нее перед глазами. Совсем как еще несколько часов (или почти десятилетие) назад. Эти фейерверки с особым буйством взрываются у нее в груди, и она искренне не может с ними ничего поделать, как бы ни старалась успокоить собственное дыхание и унять дрожь в руках. – Мне кажется, этот нужно сделать в красках закатного неба, – негромко произносит Аяка глядя куда-то вдаль, представляя себе все будто наяву: и фейерверки, и закат, и саму Еимию – самую яркую вспышку. – Сначала яркий золотой и огненно-оранжевый, какими бывают небо и облака в последние мгновения перед тем, как солнце прячется за горизонтом, – Аяка невольно переводит взгляд на свою ладонь, которая лежит в считанных милиметрах от ладони Еимии. Стоит ей лишь чуть двинуться, и они соприкоснутся, как в прошлый раз, и Аяка даже не знает, сможет ли в этот раз не задохнуться. Еимия слушает и глядит на Аяку, как ей самой кажется, абсолютно восторженно, с детским неподдельным интересом и вселенской преданностью. – Затем пурпурный и розовый, когда смотришь вверх на небо, под куполом которого зажигаются мириады серебряных звезд, – мягкий ветер в этот момент будто бы подталкивает их друг к другу, и они оказываются почти плечом к плечу, ладонь к ладони, щека к щеке, и Аяке становится тяжело не только говорить, но и думать. Но образы все еще так же ярко пестрят у нее перед глазами чудесным видением. – Наконец, синий, когда землю укрывает тихая, мирная ночь, и единственным свидетелем всех деяний остается полная луна. Как сегодня. Такая же яркая и- – Красивая, – заканчивает Еимия, и Аяка осознает, что между ними – считанные сантиметры, и она этому вовсе не противится, не пугается, не сбегает, а лишь подается вперед, чтобы ее холодные губы накрыли чужие, горячие на контрасте и невероятно живые и мягкие. И в этот раз Аяка по-настоящему задыхается, но на этот раз не из-за предрассудков, ожиданий, долга, обязательств, а из-за самых нежных чувств, которые она испытывала в своей жизни, пускай и совсем недолгой. Еимия в эти мгновения становится ее путеводной звездой, самой яркой и самой близкой. Солнцем. Оно ее не сжигает, не опаляет пламенем изнутри, а только мягко согревает, касаясь ладоней, запястий, предплечий. Оставляет следы, которые еще долго будут греть ее даже в самые холодные дни – Аяка знает это наверняка даже сейчас. Подсознательно ощущает. Мысленно молит о том, чтобы этот миг никогда не заканчивался. Но все хорошее рано или поздно обрывается, как фейерверки, как беззаботное детство, как и этот безмятежный поцелуй, на мгновения которого Аяка наконец-то чувствует себя абсолютно свободной, пускай и осознаёт, что вскоре ее вновь тяжелыми цепями начнут душить чертовы обязанности. Но ей хватит даже одной ночи спокойствия: просто сидеть рядом с Еимией, глядеть за горизонт, пока за ним не начнет подниматься раннее тусклое солнце, и долго-долго держаться за руки, потому что вокруг так невыносимо холодно, а Еимия настолько теплая и родная, что Аяке больше ничего и не нужно. Возможно, позже они должны будут обсудить этот поцелуй – совсем короткий и ребяческий, но в понимании Аяки каким-то образом растянувшийся на целую вечность, – но думать об этом сейчас совершенно не получается. / Этой же ночью в одной из темных спален тихого поместья Тома старается двигаться как можно тише, даже дышать как можно тише, чтобы никто и ни за что не услышал его вздохов. Его целует Аято, возникший в его спальне призраком, миражом, самым прекрасным и одновременно ужасным сном. И Тома правда не может осознать, происходит ли все это в реальности или лишь в его воображении, потому что в этот раз прикосновения Аято его не обжигают, пускай он даже не сказал ни слова, не спросил разрешения (хотя зачем ему его просить?), не попадался его взгляду больше недели. Это так жестоко, что даже приятно. Наверное, Тома просто чертов мазохист, ведь он не может найти в себе никаких сил, чтобы прекратить происходящее. Аято над ним, и это заставляет замереть, задержать дыхание. Он своими губами скользит по губам Томы, скользит по подбородку, оставляет влажный след на кадыке, в яремной впадинке, а затем целует ключицы, и это сводит его с ума. Их двоих сейчас разделяет лишь тонкое одеяло Томы и здравый рассудок, который, похоже, у них обоих в этот самый момент постепенно испаряется, оставляя единственную преграду, не дающую им поддаться искушению. Светлые волосы Аято в лунном свете, проникающем в спальню сквозь приоткрытое окно, напоминают серебро. Его ресницы слегка подрагивают, когда он оставляет каждый из своих мучительных поцелуев. Кожа сияет, словно атласная белоснежная ткань. Эта томная пытка изводит Тому: ему так этого хочется и одновременно он не может этого принять, хотя лишь недавно так невозможно сильно хотел прикоснуться к этим губам, которые сейчас терзают его кожу, пахнущую миндалем и мятой. От Аято же веет ароматом жасмина и какой-то практически неуловимой сладости. Тома теряет рассудок, потому что в следующий же миг ладонью оглаживает острые скулы Аято, заставляя того взглянуть ему в глаза. В этот миг они похожи на сверкающие аметисты, и Тома тонет. Когда он вновь приходит в себя через несколько секунд, то понимает, что в руке держит серебряный клинок, а прямо под его лезвием в считанных милиметрах – шея Аято. Он пугается, но оружие не отводит. Аято же выглядит абсолютно спокойным, находясь все так же сверху над Томой. Он знает, что Аято прямо сейчас – в выигрышной позиции, наготове, и он мог бы легко уклониться или просто перехватить руку Томы, но он поддается. В этом поединке он признает победу Томы. Тома и сам не понимает, с чего вдруг делает этот резкий выпад, почему его тело тянет к самозащите, как по наитию, вместо того чтобы позволить себе секундную слабость и сдаться. Тома отводит руку в сторону и разжимает ладонь, чтобы клинок с гулким стуком ударился о устланный расшитой тканью пол по краям от высокого мягкого футона. Никто не побеждает – но никто и не проигрывает. И ничей вкрадчивый шёпот над их головами не объявляет ничью. Только – Аято расслабляет запястья, вздыхает, сдавшийся в их мнимой борьбе, и Тома ощущает это как безмолвный призыв к действию: обвить рукой чужую талию, настолько тонкую и хрупкую, что внешне и не скажешь, и взять верх, переворачивая противника на спину, укладывая на лопатки. Именно так, как Тому всегда учили. Он знал с первого взгляда все слабые места Аято – просто не хотел ни признаваться в этом самом себе, ни раскрывать перед ним. Нежность, которая проскальзывала между ними во время случайных встреч в коридорах, нежность на лезвии меча, та самая, которая прячется сейчас, затаившись, под тканью кимоно у Аято на животе. Бледный бархат кожи встречается с губами Томы, когда он целует в ответ, тем самым защищаясь в их конечной борьбе, которая даже не была толком объявлена вслух. И Аято вздрагивает, почти скукоживается, будто прячась в самого себя – то ли от удовольствия, то ли от страха. Как очаровательно, думает Тома, пока стягивает мягкую ткань кимоно с его плеч, но сам раздеваться не спешит, дабы не рисковать остаться без своего последнего преимущества. Грубая, пропитанная вязкой кровью и запахом иназумской земли ткань встречается с чистейшей фарфоровой кожей, и на этом контрасте играет Тома, зная, что прямо сейчас ему даже не нужно делать ничего особенного, чтобы завладеть Аято без остатка. Душистое цветочное масло на шее, запястьях, внутренней стороне бёдер, задушенное чужим стоном «Не бойся», все тот же контраст местами жесткой от тренировок кожи и бархатной и мягкой, которую Тома сжимает, погружая свои пальцы будто в размякший на солнце, но все еще ледяной пломбир. Их занятие любовью больше напоминает войну, вести которую Тома уже привык, и сейчас с каждым движением он испытывает лишь больше азарта, пускай и понимает, что Аято давно уже сдался под его прикосновениями. Опустил руки, расслабил бёдра – только изредка царапает где-то чуть ниже локтей и стонет, сжимаясь, если Тома входит немного глубже прежнего. Сегодня он – сверху, но они все равно остаются на равных, без стыда глядя друг другу в глаза, и как хорошо, что футон бесшумен – никакого скрипа, только шелест, – и никто из имения кроме них не проснется от его глухого звука. Точно так же как любая битва заканчивается победой и ее приятной вибрацией вокруг всех полученных гематом и ссадин, так и оргазм ползет под кожей Томы каким-то неозвученным обещанием, и истома становится только сильнее, когда Аято, лаская себя, изливается следом, на миг сжав бедра Томы собственными, как в самом начале. До конца неясно, ничья это или победа, и если победа, то кому принадлежит поражение. Томе кажется, что это отнюдь не имеет значения, когда он валится на футон рядом с Аято, прекрасно осознавая, что только что они делали нечто, примерно похожее на случайную сцену из любого «похабного» романа Аяки. Ничего святого и безгрешного, никакой пощады, никакой справедливости, – только вожделение и смерть, которые всегда идут нога в ногу. Аято, хоть и пошатывается от бессилия, но запахивает кимоно и выходит прочь из комнаты, напоследок не одаривая Тому ни единым взглядом. Очевидно, он уходит привести себя в порядок после случившегося, а Тома так и остаётся в одиночестве на этом поле битвы, затоптанном и практически пустынном, и закрывает глаза рукой, чтобы уснуть. А уснуть хочется – ожидаемо – как минимум на ближайшее тысячелетие. Ведь ему предстоит обдумать столь многое, что хочется забыться прямо сейчас. Нужно все обсудить. Решить. Принять правильные решения. Но из Томы никудышный дипломат. Поэтому, чтобы не оттягивать этот ужасающий момент истины, он встает с футона, как бы сильно ему ни хотелось уснуть, и идет следом за Аято по тихим, безлюдным коридорам поместья. Идет по невидимому следу почти интуитивно, словно бы он зверь, охотящийся на добычу, но Томе такое сравнение отнюдь не нравится. Потому что он совсем не похож на зверя, а Аято – вовсе не добыча. Они на равных, и только сейчас Тома понимает это так ясно, как никогда прежде, потому что Аято подставил свою шею под клинок специально – он просто подсознательно был уверен, что Тома не посмеет ему навредить. Мрачная библиотека. Дуновения ветра, скользящие по комнате сквозь приоткрытые створки. Проницательный взгляд, который Тома ловит на себе спустя лишь несколько секунд после того, как оказался здесь – на личной территории Аято. Здесь он всегда куда более откровенен и честен, даже более, чем в постели. Об этом говорит все его существо – трепетное, похожее на догорающее серебристое пламя в ночи. Томе хочется подступиться, но он слишком боится любым своим движением потушить этот огонь, поэтому произносит: – Это все ведь не было просто сном. – Помешательством, – отзывается мягким эхом Аято, отворачиваясь от Томы, продолжая глядеть на пейзаж на улице, – это было помешательством. Тома сейчас чувствует, что может сократить их почти что опасную дистанцию. Он делает шаг, другой и оказывается чуть ближе к Аято, теперь слыша его тихое дыхание и чувствуя его леденящий жар. – А сейчас? – сокращает дистанцию Тома и словами, надеясь не спугнуть. – Я не знаю, – Тома подходит еще ближе, и между ними остаются считанные сантиметры, – все слишком сложно. – Тогда все это было игрой? – у Томы этот вопрос на языке оставляет горький привкус. Между ними повисает густое, неподъемное молчание. Аято, прежде разглядывающий небо, виднеющееся из-за открытых дверей, ведущих в сад, теперь оборачивается и смотрит в ответ. Тома видит его таким впервые – растерянным, болезненным, испуганным. И это отзывается в нем неприятным, тяжелым чувством, которое сдавливает ему грудь и не дает нормально дышать. Он бы соврал, если бы сказал, что для него это было просто игрой. Нет, для него все это стало чем-то куда большим – Аято стал неотъемлемой частью его существования. Вот так скоро и глупо. Они же вдвоем далеко не дети, но все равно совершают такие безрассудные поступки: тянутся друг к другу, но всегда неосознанно ранят, сами того не замечая. Томе хочется разорвать этот порочный круг. На молчание Аято он отвечает мягким прикосновением к его обжигающей ладони, он терпит жгучую боль, которая отдается у него искрами на кончиках пальцев. Эти искры затем взрываются фейерверками в груди, заставляя картинку перед глазами сиять разноцветными красками. Наверное, все эти краски – чувства Томы. Каждое по отдельности он никак не может описать, но когда наконец-то собирает их все вместе прямо в этот самый миг, то понимает, что это похоже на любовь. Любовь, которая заставляет тебя витать в облаках, а затем болезненно падать с огромной высоты, разбиваясь в щепки, труху, пыль. А после заново. Аято смиренно молчит. Боится сказать или сделать что-то не то. Томе думается, что это первый момент за все время их знакомства, когда Аято теряет все свое дипломатическое мастерство, снимает все маски, всю броню и слои одежды, оставаясь абсолютно обнаженным. – Разве ты не чувствуешь то же самое, что чувствую я? – мягко произносит Тома сжимая чуть крепче чужую ладонь, ощущая, как на коже остаются ожоги. Аято не смотрит ему в глаза в ответ – отводит взгляд. Тогда Тома его осторожно обнимает, заставляя того опешить и неровно выдохнуть, чувствуя тепло Томы, так явно контрастирующее с его привычным холодом. – Пожалуйста, – молит Тома, сам не понимая о чем. Он знает, о чем думает Аято. Все это неправильно, все, что происходит между ними, – так же бессмысленно, как пытаться догнать следы на песке, уносимые волнами в бескрайний океан. Тома думает о том же, но все равно не может остановиться, даже если в итоге это причинит ему боль куда более страшную и невыносимую, чем любую, которую он когда-либо испытывал прежде. Но самое странное – ему вовсе не страшно. Потому что их двоих связывает что-то невидимое и неосязаемое, проходящее сквозь время и пространство натянутой струной, несмотря на все обстоятельства: войну и мир, жизнь и смерть, любовь и ненависть. – Я знаю, что в итоге мы вдвоем можем пожалеть обо всех наших поступках, – произносит Тома куда-то в шею Аято, и звук выходит приглушенным, вибрирующим по коже и невыносимо теплым, словно окутывающим родным домашним уютом, который порой так тяжело найти даже здесь, в поместье, – но сейчас я хочу хотя бы попробовать. Мягкая тьма библиотеки скрывает их двоих от чужих глаз. Тихий стрекот сверчков угасает где-то вдали, поглощаемый звуком клонящейся к земле травы от веса осевшей на ней росы и разбивающихся о скалы волн. Тома знает, что его слова звучат эгоистично, потому что Аято не принадлежит ему. И никогда не будет принадлежать, потому что это тоже неправильно. Ему так хочется всегда быть рядом с ним, даже если их совместные моменты будут наполнены разъедающей горечью, похожей на смертельный яд. Тома выдержит все, даже если ему придется пожертвовать собой. Будто бы до этого он не делал так же, но сейчас эта решимость его переполняет и бьет в голову потоком бессвязных мыслей о том, как сильно ему хочется Аято – во всех смыслах и прочтениях. Но больше всего Томе хочется его поцеловать – только на этот раз осознанно, не наспех, не с затуманенным сознанием и сбитым ритмом сердца. Но все это потом, ведь сейчас самое важное в другом. – Даже если все изначально обречено на провал? – наконец-то произносит Аято, все еще оставаясь неподвижным, холодным и расчетливым даже в своей ситуации. – Даже если в итоге мы проиграем эту войну, – и в этот момент Аято заметно вздрагивает, и Тома это прекрасно чувствует, потому что уже в следующий момент ощущает, как чужие руки опоясывают его в объятия. Томе хочется запомнить этот момент, эту ночь, этот день, это время, проведенное с Аято. Цвет его глаз, переливающихся синевой в свете звезд. Оттенок его домашнего кимоно. Его запах. Звуки, которые окружают их в этом поместье. Звезды, застывшие мириадами рассыпанных жемчужин на небе. Хотя Тома и знает, что если не через год, то через десять лет эти воспоминания постепенно потеряют краски, все чувства притупятся, станут почти непонятыми и слишком неразборчивыми, чтобы вновь их ощутить, а тепло и вовсе испарится. Но самое главное, что знает Тома: несмотря на прошедшее время и все события, Аято отпечатается у него на душе ярким напоминанием об этих днях, о поместье Камисато и об этих чувствах, которые больше не обжигают ему кожу ледяными осколками, а греют. / Аяка возвращается домой, когда небо постепенно сереет и звезды нехотя стираются сами по себе, предоставляя место первым далеким ранним лучам солнца. Тихий ветерок колышет листву на деревьях, а сверчки неспешно затихают, заканчивая свою неразборчивую песню. Аяка все еще слишком явно ощущает на своих губах присутствие Еимии, а потому касается их пальцами, чтобы удостовериться, что все это не глупый сон. Нет, не сон, потому что кожа слегка горит, покалывает, но это приятное чувство ее не покидает, а потому Аяка слегка улыбается, думая обо всем произошедшем, потому что прямо сейчас у нее в животе – бабочки, о которых она читала в книгах, любезно предоставленных Еимией раньше. Щекотно, а еще такое чувство, будто твое тело легкое, как облачко, и ты вот-вот взлетишь, сделав лишь еще один шаг, а еще хочется смеяться и плакать одновременно. Сад поместья все еще погружен в ленивый сон, и Аяка бродит по тропинкам кругами, чуть ли не пританцовывая, потому что знает, что сейчас не сможет никак уснуть. Слишком много эмоций. Слишком много мыслей. Слишком много непонятных чувств, которые Аяке просто жизненно необходимо еще несколько тысяч раз припомнить и вновь почти по-настоящему ощутить на коже и под ней. Так странно – так волшебно. – Как глупо, – бормочет себе под нос Аяка и прикрывает лицо ладонями в смущении от собственных воспоминаний о поцелуе, ведь они кажутся реалистичными – даже слишком. Это не похоже на правду, хотя Аяка знает – это самое истинное, что она когда-либо чувствовала и осознавала в своей жизни. Привязанность к Еимие у Аяки в груди плетется вишневыми ветвями, теплыми летними дождями, солнечными закатными лучами и крепчает с каждой секундой, даже если прежде ей этого совсем не хотелось. Слабость в теле, подкашивающиеся ноги и ускоренный темп сердца Аяку отныне больше не пугает, потому что наконец-то все постепенно становится понятным и ясным. Так приятно – чувствовать эту свободу, несмотря на то, что она кажется такой страшной и неподвластной самой Аяке. Но ведь такой она и должна ощущаться, верно? Проходя вдоль поместья, продолжая улыбаться самой себе и целому миру сразу, Аяка замечает в пороге двери, ведущей в библиотеку два силуэта, скрытых в густой пурпурной утренней тени. Сперва она думает, что уже столь ранним утром слуги трудятся, не покладая рук, а потом хочет что-то сказать о том, что им бы стоило получше выспаться, ведь уборка вовсе не к спешке, тем более таким прекрасным утром. Но, успевая лишь приоткрыть рот, чтобы произнести хоть что-то, она не может вымолвить ни слова, потому что в темных силуэтах распознает Аято и Тому. Совсем рядом. Щека к щеке. В обнимку. И теперь не может ни сдвинуться с места, ни произнести слов. Потому что внутри что-то слегка неприятно ноет, будто надламывается, словно что-то идет не по запланированному сценарию. Аяка стыдливо отводит взгляд в сторону, будто она увидела что-то столь сокровенное и личное, что теперь не имеет никакого права вновь взглянуть. Но она все равно смотрит еще раз – наверное, чтобы удостовериться (по крайней мере, так себя убеждает Аяка). От истошного чувства внутри, где-то под ребрами, она касается груди и чувствует, как ее сердце продолжает дико быстро биться, и она ничего не понимает, даже прислушиваясь к собственным чувствам, чего она не делала целую вечность. И все равно – ничего. Ей ведь должно быть счастливо и радостно. Но целый мир, который только начал оживать, вновь застыл для одной Аяки. И это так жестоко. Так бессердечно. Так хладнокровно, что ей хочется сбежать, спрятаться, исчезнуть. Теперь она даже знает, куда ей можно сбежать, но больше этого Аяка делать не хочет. Хватит этих дурацких притворств, бессмысленного избегания и игнорирования самой себя. Она не хочет больше так жить, сдерживая все в себе, в том числе эту безбожно свирепую привязанность. Ей просто нужно отпустить и радоваться, но это так страшно, так тяжело, поэтому пока что Аяка может позволить себе сделать лишь маленький шаг и снова улыбнуться, несмотря на все то, что творится у нее внутри – любовь, привязанность, одиночество и боль. Пора двигаться дальше, даже если это «дальше» абсолютно туманно и размыто. Аяка просто знает, что там ее ждет солнце, поэтому она уходит, оставляя Тому позади вместе с Аято. Так будет лучше для всех. Для нее в том числе. Сад поместья вновь погружается в тихий сон, оставляя каждого наедине со своими странными, слишком сложными чувствами, чтобы описать их любыми существующими словами. В этом спокойствии Тома остается один на один с разрывающей любовью, которая, быть может, даже не любовь, а самое жестокое наказание, но прямо сейчас он готов на все что угодно – лишь бы быть здесь и сейчас, ощущая эту близость. Аяка же бредет в свою спальню, чтобы устало завалиться на футон и принять, что не бывает так просто, как написано в глупых любовных романах, продолжая касаться своих губ, на которых все еще Еимия. Но в этот самый момент они наконец-то чувствуют себя хотя бы немного счастливыми, даже если сердце в груди обливается кровью от любви.