lupus pilum mutat, non mentem

      Снег под лапами сменили лужи, промерзшую землю — асфальт, зиму — весна, а позже и лето. Маленькую деревеньку в глуши сменила шумная Йокогама. Здесь всегда было светло — днем от солнца, ночью — от сотен тысяч фонарей и неоновых вывесок. Электрический свет гнал темноту с широких магистралей и улиц, заталкивая ее в переулки и подворотни, туда, где ей место. Там тьма была такой концентрированной, плотной, что могла скрыть кого угодно. Даже опасного дикого зверя с горящим взглядом и острыми клыками.       Волк наступал медленно, но неотвратимо. Его цель — некий человек из мафии, «неприятель», как его назвал Мори, был загнан в угол. Он дрожал от страха, волосы прилипли к взмокшему от пота лбу, сам вжался в кирпич стены так, будто хотел через нее просочиться. Но от хищника было не уйти. Скорый конец неизбежен. Юкичи замер в двух метрах от человека, пригнувшись для прыжка и оскалив пасть. Разгоряченный погоней, с животной жаждой крови, упивающийся чувством превосходства перед загнанной добычей — он был готов в любой момент прыгнуть вперед и сомкнуть челюсти на шее жертвы. Но план предполагал иной исход. Слегка порыкивая, Юкичи замер на месте прислушиваясь. Он уже здесь. Как всегда вовремя.       Воздух слева шелохнулся. В тусклом свете луны блеснуло небольшое лезвие. Выражение полнейшего отчаяния, ужаса и узнавания, застывшее на лице неприятеля говорило об одном — он разглядел нападающего, все понял. Только это уже было неважно. Слишком поздно. Через мгновение острое лезвие вскрыло его шею, как консервную банку, выпуская наружу саму жизнь вместе с фонтаном темно-красной крови.       Брызги попали на стены, на землю, на лицо того, кто нанес удар. Юкичи отступил, не желая испачкаться в чужой крови, но его спутнику, похоже, не было до этого дела — не то что руки, он сам, весь, по самую макушку в крови уже много лет, ему не привыкать.       — Хорошая работа, Юкичи, — голос у Мори тихий, однако нотки самодовольства слышны отчетливо — он и не пытался их прятать. — Все, как и планировалось.       Волк наблюдал за тем, как доктор достал из кармана платок и первым делом вытер испачканный скальпель, лишь после этого переходя к собственному лицу.       — Похоже, это была последняя преграда на пути к главной цели, — он сложил перепачканный платок и убрал обратно в карман. — Вот увидишь, к концу следующей недели я буду самым влиятельным человеком в этом городе.       Он посмотрел на своего спутника — глаза горят недобрым огнем, на губах кривая усмешка. На мгновение Юкичи стало не по себе. В последнее время он видел у Мори такое выражение лица все чаще.       — Что ж, не стоит нам тут задерживаться, — доктор покосился на лежащее у стены тело. — Как насчет того, чтобы отпраздновать удачное завершение дела?       Юкичи только фыркнул, на что его тут же потрепали за ухом.       — Идем.       Скрытые от глаз посторонних, минуя людные места, прячась в тени подворотен и подземных переходов, они удалялись вглубь города, растворяясь в ночи — худощавый человек с жаждой крови в глазах и серебристый волк.

***

      — Для начала ты расскажешь, кто ты такой.       С этих слов началось их знакомство. Конечно, отпираться было глупо — этот человек все видел. И, скорее всего, все понял, просто хотел подтвердить свои догадки. Юкичи внимательно изучал чужое лицо, без зазрения совести разглядывая каждую деталь, каждую черточку.       Человек перед ним был еще достаточно молод. Руки сцеплены в замок, на тыльной стороне ладоней под тонкой кожей проступают костяшки. Эти руки не знали тяжелого физического труда, но отнюдь не были хрупкими. Темные пряди волос спадали на бледное лицо, будто не видевшее солнечного света. Заостренные хищные черты, полуулыбка, застывшая на губах — не то показатель доброжелательности, не то обещание скорой расправы, впалые щеки, красивый разлет тонких бровей и тени, залегшие под глазами. Глаза — вот, что привлекало больше всего внимания. Свет не проникал через опущенные в комнате шторы, лишая возможности рассмотреть цвет радужки. Взгляд цепкий, холодный, а на дне его — недобрый блеск. Это были злые глаза.       Впрочем, никакой опасности от человека не исходило. Пока. К тому же именно он спас раненого волка, а значит, имел право получить ответы на свои вопросы. Удовлетворившись этим выводом, Юкичи кивнул и начал свой рассказ.       На улице вновь бушевала вьюга, выл ветер, комья снега падали с голых ветвей деревьев, прогнувшихся от их веса.       — Значит, ты можешь контролировать свое, гм, обращение в волка?       — Да.       — Почему тогда ночью пришел сюда на своих четырех?       — Полнолуние. В полнолуние я не могу этим управлять.       — То есть в полнолуние ты обращаешься помимо своего желания, а вновь стать человеком можешь лишь с наступлением утра?       — Все так.       — Интересно.       Они еще какое-то время буравили друг друга взглядами, думая каждый о своем, пока доктор вдруг не хлопнул себя ладонями по бедрам, тут же поднимаясь на ноги. Голос его звучал решительно.       — Теперь, когда мы все выяснили, можешь вернуться к отдыху. Да и мне, пожалуй, не помешает вздремнуть часик-другой. Сам понимаешь — ночь без сна… — он замер в дверном проеме. — В обед приду менять повязку, так что даже не думай о том, чтобы улизнуть.       Он уже собирался выйти, но Юкичи вдруг спохватился.       — Мы не все выяснили.       — В самом деле?       — Вам теперь известно обо мне больше, чем кому-либо из ныне живущих, но я до сих пор не знаю вашего имени.       Доктор полностью развернулся к нему. На дне колючих глаз что-то блеснуло, лицо заострилось, губы растянулись в улыбке, готовясь дать ответ.       Его спасителя звали Мори Огай.       Мори принял его легко. Настолько, что это даже казалось странным. Он ничему не удивлялся, или, по крайней мере, не подавал виду — может, это у него профессиональное. Принес из кладовки подушку с одеялом и, как само собой разумеющееся, устроил на диване спальное место для своего пациента. Вскоре о загадочном госте прознала вся деревня. Юкичи никогда не стремился нравиться другим людям, но отчего-то соседи прониклись к нему самыми теплыми чувствами. Сердобольная хозяйка постоялого двора приносила по выходным запеченную утку, сетуя на то, что доктор без ее помощи в конец заморит гостя голодом. Готовил Мори и впрямь неважно (еда всегда подгорала), а то и вовсе забывал о необходимости принимать пищу. Съедобные дары от соседей всегда принимал с улыбкой и рассыпался в благодарностях — в этом ему не было равных. Но стоило входной двери захлопнуться, восторг расплавленным воском стекал с его усталого лица. Юкичи это замечал, но ничего не спрашивал.       Поначалу доктор запрещал ему любые физические нагрузки, так что, пока тот принимал пациентов, гостю оставалось лишь праздно шататься по небольшому домику, изучая каждый его уголок. Хоть жилище и было куплено недавно, чувствовалось, что хозяин прибыл из города и многое изменил под себя. Традиционному стилю он предпочитал западный комфорт — не новое, но мягкое кресло в полосатой обивке, на диване россыпь подушечек разных форм и размеров, которые так приятно подминать под себя во сне, в спальне (туда Юкичи заглянул из чистого любопытства и лишь на секунду) широкая, явно очень удобная кровать — наверное, самый новый предмет мебели во всем доме, Мори заботился о качестве своего сна, но точно не о его количестве.       Дни тянулись однообразно, по крайней мере, первое время, когда раненую руку нельзя было тревожить. Юкичи оставалось лишь наблюдать, ловя малейшие перемены в окружающем мире. Природа изменчива, люди — тоже. В наблюдениях оставалась лишь одна константа — взгляд его спасителя.       Мори почти ласково трепал его по плечу по утрам, лечил жителей деревни, заботливо щупал горячие от жара лбы, вкрадчиво и терпеливо объяснял, как следует бороться с тем или иным недугом, дружелюбно улыбался детям, но глаза его оставались злыми. Юкичи пытался разгадать причину этой злобы, понять, в чем дело, но это оказалось задачей не из легких.       Так же просто, как и новость о том, что человек перед ним умеет обращаться в волка, Мори принял то, что волку требовалось уединение, что тот, окрепнув, уходил ненадолго в лес, что он всегда с недоверием относился к чему-то новому, старательно принюхивался и прислушивался.       Совершенно не удивило доктора и само обращение. Юкичи не хотел, чтобы он видел. Но в небе стояла полная луна, и он не мог противиться своей природе. В последние секунды человеческого сознания он вывалился во двор, затворяя двери. Лунный свет коснулся серебряных волос. И началось. Кости ныли, смещались, меняясь под новое тело, кожу будто разрывало на части, чтобы затем она вновь срослась. Это всегда было неприятно. Он видел перед глазами лишь маленький кусок земли, укрытый снегом. Чувствовал, как руки становятся лапами, как пасть наполняется острыми клыками, а еще — чужой взгляд на себе.       Конечно, он смотрел. Его, казалось, совсем не пугало это зрелище. Наоборот, он жадно наблюдал за каждым движением, каждым изменением — будто все время ждал только этого. Юкичи чувствовал себя особенно уязвимо в момент обращения, а присутствие постороннего человека не только неприятно, но и опасно для его же собственной хрупкой человеческой жизни. Волк всегда чувствует острее и реагирует мгновенно. Может задеть когтями или перегрызть во вспышке ярости горло. Но Мори это, по всей видимости, не волновало. Он все так же смотрел, причем, не украдкой, в щель между дверью и косяком — он вышел прямо на крыльцо, безоружный и беззащитный. Словно делал это специально, приручая таким образом зверя и подчиняя себе, усмиряя. Юкичи не хотелось признавать, но избранный доктором способ работал безотказно.       Мори не боялся. Для него все эти, как он говорил, «волчьи штучки» были игрой, сводившейся к притворно-строгим просьбам не залезать на диван с грязными лапами и шуткам о том, что Юкичи, как благодарный пес, должен оставлять у кровати своего благодетеля пойманных зверьков. Юкичи не нравились эти шутки. Однажды он принес из леса и положил перед Мори задушенную перепелку. Ожидал любой реакции — брезгливых гримас, смеха, просьб убрать тушку куда подальше. Мори в тот же вечер зажарил птицу на огне. Вышло почти съедобно — только соли не хватало да некоторые кусочки подгорели.       Иногда Юкичи казалось, что из них двоих Мори был более странным. Не он, оборотень, способный разорвать человека на куски, а сельский доктор — со злыми глазами, улыбкой Джоконды и таинственным прошлым, сокрытым во мраке. Порой все волчьи чувства, натянутые как струны, кричали об опасности. В иные разы Мори говорил глупости, смеялся или вытворял нечто настолько нелепое, что никак не вязалось с образом серьезного взрослого человека.       Мори предпочитал чаю кофе, что было совсем не удивительно при его профессии. По утрам его руки пахли кофейными зернами — до того, как он надевал перчатки и становился врачом. Тогда приятный домашний запах сменялся резким спиртовым.       Как-то раз, допив свой напиток, он долго сверлил взглядом дно чашки, а потом вдруг предложил:       — Погадаем на кофейной гуще?       Не дожидаясь ответа, он опрокинул чашку донышком вверх на блюдце, избавляясь от лишней жидкости. Снова поднял, покрутил в руках. В следующий миг лицо его просветлело.       — Смотри, это ты, — он повернул чашку, демонстрируя Юкичи силуэт, похожий на профиль волка. — Рядом с ручкой — значит, это настоящее.       Юкичи хмыкнул, не показывая ни восторга, ни даже заинтересованности в происходящем. Но продолжил следить за движениями доктора, возомнившего себя гадалкой.       — А вот на дне непонятно… что же это? — он все вертел чашку, подслеповато щуря глаза, а потом вдруг сунул ее под нос волку. — На что похоже?       — Не знаю.       — А я знаю! — чашку с громким стуком опустили на стол. — Это очертания города.       В очередной раз не дождавшись восторгов, Мори пояснил.       — Скоро что-то изменится.       А потом поднялся и вышел из кухни, оставляя Юкичи недоумевать в одиночестве.       Была середина февраля.       Холодными зимними вечерами хотелось, как в детстве, погреться под котацу, но в жилище доктора водились только обычные обеденные и рабочие столы. Другая часть дома была оборудована под врачебный кабинет. Туда Юкичи предпочитал не соваться — сильный запах спирта плохо влиял на его обоняние. Да и Мори частенько подшучивал, что серым и хвостатым в кабинете не место — закидает все своей шерстью, и будет полная антисанитария. Вечерами по полу гулял ветер, заставляя забираться с ногами на диван и заворачиваться в плед. Засыпать в прохладной комнате было почти приятно. Просыпаться с инеем на волосах и ресницах — совсем нет.       А потом вдруг наступило потепление. Снег таял стремительно. Также стремительно менялся пейзаж за окном. Изменились и их отношения с Мори. Пожалуй, Юкичи не смог бы точно определить момент, когда руки доктора стали дольше задерживаться на его коже во время перевязок, когда его прикосновения утратили долю профессионального автоматизма и стали чуть более ласковыми, обходительными. Серебряный волк не был против, ему было интересно узнать, что же за человек живет с ним под одной крышей. Неординарный, не такой простой, каким хочет казаться. Юкичи все пытался понять, что скрывалось за образом простодушного сельского доктора, и сам не заметил, как нырнул с головой в омут этих странных отношений. Мори был интересен он, а ему — Мори. Так, слово за слово, прикосновение за прикосновением что-то менялось между ними, и никто не был против.       Их связывала тайна. До поры — односторонняя. А потом Юкичи нашел пистолет. Рана все еще доставляла некоторое неудобство, но лежать без дела целыми днями ему осточертело. Поэтому, пока доктор был занят приемом пациентов, Юкичи решил навести порядок в его жилище. Генеральная уборка в планы не входила, но стоило хотя бы подмести пол да пройтись тряпкой по пыльным стеллажам. На одной из полок, за стеной из папок с документами он и заметил его — маленький чемоданчик без каких-либо опознавательных надписей. Вообще-то, копаться в чужих вещах было неприлично, он знал это. Но странный чемоданчик смотрелся чужеродно, а само расположение говорило о том, что его пытались спрятать, но при этом держать достаточно близко, чтобы иметь возможность воспользоваться в любой момент. В том, что им пользовались, не могло быть сомнений — в отличие от многих других вещей на этой и других полках, на чемодане не было и пылинки. Щелкнул замок. В глазах серебряного волка отразился блеск начищенного металла. В чемоданчике лежал пистолет. Маленький, почти игрушечный, но абсолютно точно настоящий.       Зачем доктору пистолет? От диких зверей такой не спасет, очевидный вывод — он предназначался для людей. И все же зачем?       Юкичи закрыл чемоданчик и убрал его на место, убедившись, что вернул все так, как было до этого. Мысли о найденном оружии не давали ему покоя весь оставшийся день. Он внимательно следил за Мори, надеясь и одновременно страшась, что тот каким-нибудь неосторожным движением выдаст себя, обличит в… в чем именно, Юкичи пока не знал. А Мори, между тем, пребывал в отличном настроении. Улыбался больше обычного, веселился, пересказывая очередные сплетни, которыми делились с ним пациенты.       Они сидели у печки, Мори — забравшись с ногами на диван, Юкичи возле него на полу. Чужая рука гладила волосы, пропуская серебристые пряди сквозь пальцы. Обычно этот жест успокаивал, но не сегодня. Ладонь скользнула с макушки на шею, слегка дергая волосы на загривке.       — Нашел, значит.       Это было сказано с такой уверенностью и спокойствием, что окончательно сбило с толку.       — Как вы узнали?       Тихий смешок раздался прямо над ухом, но Юкичи даже не думал повернуть к нему голову.       — Мне известно все, что происходит в этом доме.       Последовала пауза. Юкичи ждал, что Мори продолжит, но он молчал. Лишь теплое дыхание щекотало кожу за ухом.       — И что теперь?       — Теперь у нас тобой есть еще один маленький секрет.       Не выдержал, обернулся. Злые глаза смотрели на Юкичи с прищуром. Холодная рука еще раз коснулась шеи, на этот раз почти нежно, как бы успокаивая. В тот вечер связь между ними стала еще крепче. Мори говорил — ничто не сближает людей сильнее, чем общая тайна. У них теперь было две.       В этом году сакура зацвела в середине марта. Одно деревце как раз располагалось на заднем дворе. Юкичи любил смотреть на то, как распускаются нежные розовые лепестки, как их кружит в воздухе еще холодный, но уже не такой лютый ветер. Ему нравилось подолгу наблюдать за качающимися ветвями деревьев или за тем, как вода в ручье наполняет содзу, нравилось следить за птицами, выискивающими себе пропитание у корней деревьев, нравилось медленно вдыхать свежий воздух и улавливать в нем легкий цветочный запах.       Вышедший покурить Мори мгновенно убил сигаретным дымом даже намек на тонкий аромат цветущей вишни. Он явно это понимал, но не потрудился даже притвориться, будто чувствует вину.       — Тяжелый день?       Обычно он не курил в течение дня, и Юкичи успел это заметить.       — Тяжелый пациент, — Мори сел рядом и нарочно выдохнул сигаретный дым ему в лицо.       Юкичи скривился, получая смешок в ответ.       — Что-то серьезное?       — Может стать серьезным, если этот упрямец не займется как следует своим здоровьем.       — Не пробовали уговорить?       — Это не моя работа.       — Боитесь прослыть добряком?       Пепел осыпался на светлые брюки, и Мори с шипением и проклятиями принялся его стряхивать.       — Не говори глупостей.       Юкичи протягивает ему блюдце, служившее пепельницей, и Мори тушит об его дно сигарету. Он выглядит уставшим. Опять мало спал ночью. Юкичи знает, потому что у него чуткий сон, потому что иногда он заглядывает в кабинет посреди ночи и видит, как доктор клюет носом прямо за столом, потому что сам накрывает его плечи пледом, потому что после бессонных ночей Мори выглядит старше из-за темных кругов под глазами. Маленькие морщинки на лбу кажутся сегодня чуть более заметными. Юкичи отводит в сторону упавшие на лицо пряди и заправляет их за ухо. Теплое дыхание щекочет запястье. Мори вдруг роняет голову ему на плечо.       — От тебя цветами пахнет, — невнятно бормочет, уткнувшись носом в хаори.       Юкичи не отвечает. По-весеннему холодное солнце выглядывает из-за облака. Совсем рядом чужое дыхание выравнивается и становится глубже. Мори нужен перерыв, пускай даже на несколько минут. И до тех пор, пока доктор сам не поднимется, потягиваясь и жалуясь на чужие жесткие плечи, Юкичи не сдвинется с места.       За мартом наступил апрель. Цвели деревья, на рассвете пели деревенские ласточки, ночи становились короче и теплее. Рука наконец зажила и совсем не беспокоила. Мори с важным видом заявлял, что это — целиком и полностью его заслуга. Юкичи не возражал. Ночами он чаще выбирался в лес, чтобы размяться, погонять птиц и просто побыть наедине с собой. По возвращении неизменно выслушивал ворчание Мори по поводу притащенной в дом грязи, пока тот аккуратно доставал из спутанных волос прошлогодние желтые листочки. Казалось, они неплохо уживаются вместе.       На небе острым серпом желтел месяц.       Мир качнулся и упал. На неожиданно жесткий диван. Всегда ли он таким был, или так кажется только теперь, когда его касается оголенная кожа?       Мысли путаются так же, как чужие пальцы в его волосах. Шумное дыхание, прерывистое, тяжелое, опаляет шею. Поднимается выше. Касание губ как раскаленное железо, как клеймо преступника. Кажется, когда-то давно в далекой стране губы клеймили богохульникам… Мысли словно тонкие паутинки — рвутся, не успевая развиться и достигнуть хоть сколько-нибудь закономерных выводов, потому что уже не только губы, но и виски, и челюсть, и плечи — все покрыто несмываемыми печатями, навеки сплавившими две судьбы в одну.       Тень нависает над ним — лица не разобрать, тут не помогли бы и волчьи глаза, но ему и не нужно видеть. Достаточно протянуть руку и очертить пальцами чужие скулы, изогнутые в улыбке уголки губ. Он ясно может представить это перед внутренним взором. Тень небольно, но крепко сжимает пальцы на его запястье — считает пульс. Бешеный, сбитый, явно превышающий норму. Тени это кажется забавным.       Хочется замедлить время, хочется, чтобы пылинка, кружащаяся в лунном свете оседала на пол чуть дольше. Но тень снова припадает к его коже, выжигает поцелуями одной ей понятные слова — признания? обещания ли? Нет, он не станет обещать, если знает, что не сможет сдержать слово. Когда ты ничего не обещаешь, ты никому не должен. Это было ясно с самого начала, с этим давно пора было смириться. Но как сложно убедить себя не верить, не вручать свою жизнь как победное знамя в руки другого человека, когда этот самый человек со всем свойственным ему упорством и отдачей высекает искры из твоего сердца.       Тени ползут по стенам, по потолку — тени кривых, кое-где лишенных еще листвы ветвей деревьев, тени пролетающих в поздний час ночных птиц, тени человеческие, движущиеся в одном им понятном танце, то становясь двумя отдельными очертаниями, то сливаясь в одно целое. Руки скользят по коже, губы скользят по коже, кожа скользит по коже…       Становится душно, но окно и без того открыто. Волосы разметались по простыне — утром они будут в еще большем беспорядке. На постоялом дворе на соседней улице слышны переборы сямисена. С окраин доносится лай сторожевых собак. В комнате тихо. Только шорох ткани да несдержанный вздох. Горячее дыхание опаляет кожу над ухом. Неразборчивый шепот. Неравномерный стук сердца — своего или чужого? Сложно понять, когда одно прижато к другому.       Он пересчитывает рукой выступающие позвонки. Открыть спину, позволить ее касаться — разве это не проявление доверия? В мире серебряного волка — да, но что насчет мира людей? Люди читают намерения друг друга по глазам. Какой у него сейчас взгляд? Размытый лунный свет выхватывает из темноты чужое лицо. Оно словно в тумане. На губах — все та же полуулыбка-полуусмешка, едва заметная морщинка между приподнятых бровей и острые тени темных ресниц под сомкнутыми веками.       Он не смотрел, будто прятал специально, но Юкичи знал — даже теперь его глаза были злые.       Ночами Мори был не особо разговорчив — за него обычно говорили его действия — и весьма красноречиво. После он любил забираться на широкий подоконник и наблюдать издалека за Юкичи. Наверное, он находил забавным, как тот, лежа на животе, обнимал подушку, а может ему нравилось следить за рассеянными всполохами света от маленькой свечи на комоде, что скользили по неприкрытой одеялом коже. Наблюдал он молча, иногда — пряча кривоватую улыбку за чашкой с остывшим чаем. Первое время Юкичи пытался смотреть на него в ответ, но неизменно проигрывал игру в гляделки и разморенный засыпал лицом в подушку.       Но в одну из таких ночей Мори нарушил свой обычай. Он все также сидел на подоконнике, ловя своим цепким взглядом каждое движение Юкичи, пока тот безуспешно пытался расчесать руками безобразие, в которое превратились его волосы.       — Мы скоро уедем, — вдруг бросил Мори совершенно будничным тоном и отвернулся к окну.       Юкичи замер — настолько неожиданной была эта новость.       — Куда?       — В город.       — Почему?       Мори чуть повернул к нему голову, глядя через плечо. Глаза его были чернее ночи.       — Скажи, Юкичи, у тебя ведь нет дома? Места, куда ты бы мог пойти?       — С чего вдруг такие выводы?       Последовавший за вопросом смешок не предвещал ничего хорошего.       — Не похоже, чтобы ты спешил отсюда уйти. Не торопишься — значит, никто не ждет. Помогаешь по хозяйству, чувствуешь себя как дома — значит, настоящего дома у тебя нет. Ты в бегах, Юкичи, не так ли?       Ответом ему был настороженный взгляд из-под нахмуренных бровей. Юкичи пригнулся, как зверь перед прыжком. Одно неверное движение — и кинется на обидчика. Мори полностью развернулся к нему, свесил ноги с подоконника.       — Можешь не отвечать. Видишь ли, есть одна проблема.       Он спрыгнул на пол и подошел к постели, продолжая смотреть на волка сверху вниз.       — Не так давно я жил в городе, занимался, в целом, тем же, чем и сейчас. Вел тихую жизнь. Но потом нехорошие люди пришли и разрушили то, над чем я трудился долгое время. Не очень хорошо, как считаешь?       Не дождавшись ответа, он продолжил.       — Они угрожали убить меня и, возможно, так бы и поступили, если бы я вовремя не уехал…       — Сбежал, — вдруг перебил Юкичи.       — Это был тактический ход, — ничуть не смутившись, поправил его Мори.       — Что тебе нужно?       — Я всего лишь хочу вернуться к привычной жизни, которую у меня несправедливо отняли. И ты мне в этом поможешь, — тыльной стороной ладони он коснулся чужого лица, очерчивая скулу и линию челюсти, — правда же?       Заметив смятение в серых глазах, он продолжил, опускаясь на постель и сокращая расстояние между собой и собеседником до минимума.       — Ты — единственный, кому я могу доверить свою жизнь, — шепчет он в самые губы.       По комнате разлит дурман, путающий мысли. А может дело не в комнате, а в человеке, чьи руки тяжело давят на плечи, чье ядовитое дыхание смешивается с его собственным, делает сознание мутным, покорным. Мори целует его, и Юкичи кажется, что это поцелуй самой смерти.       В самом деле, что ему терять? Разобраться с кучкой бандитов для серебряного волка — пустяковое дело. Он жил нахлебником в чужом доме несколько месяцев, и это — первая просьба Мори за все время. Выполнив ее, он вернет доктору долг за спасение своей жизни. Это достойная плата. Внутри росла уверенность: откажи он, и Мори уедет один. Что он сумеет сделать в одиночку против своих прежних обидчиков? У него есть пистолет — подсказало сознание. Есть, но едва ли эту игрушку можно назвать грозным оружием. Если Мори не справится, он может погибнуть. И это будет на совести Юкичи. Никаких больше рук, пахнущих горьким кофе, никаких шуток о волчьей шерсти, попавшей в тарелку, никаких поцелуев в висок, молчаливых ночей и наблюдений с подоконника. Прошлое Мори было темным, его душа была темной. Того, что Юкичи уже знал о нем, было достаточно, чтобы собрать все свои пожитки и сбежать куда подальше, потому что связываться с таким человеком — гиблое дело. Он это понимал. Но было слишком поздно. Они уже были связаны, нити их судеб переплелись и сбились в клубок, распутать который Юкичи было не по силам. Пока.       Ожидающий его ответа Мори видимо решил, что пришло время для самого главного аргумента. Он откинул с чужого лба челку, и глядя прямо в глаза, пообещал:       — Если ты пойдешь со мной, я устрою твою жизнь. У тебя будет свой дом, все, что ты пожелаешь. У тебя буду я.       Юкичи смотрел на чужие пальцы, выводившие непонятные знаки на его коже.       — Ты пойдешь со мной?       — Да.

***

      Сборы заняли гораздо меньше времени, чем Юкичи предполагал. Ранним утром, пока он еще спал, Мори побросал в чемодан пару свежих рубашек, какие-то бумаги и тот самый чемоданчик с кольтом, достал из-под половицы на кухне пачку денег, спрятал за голенище любимый нож — Юкичи был уверен, что еще несколько острых скальпелей пряталось в подкладке черного пальто, которое Мори извлек из глубин шкафа. К шести утра вещи были собраны, а шарфы завязаны на шеях. Мори сверился с часами.       — Если поторопимся, успеем на семичасовой поезд.       — Пойдем пешком?       Мори усмехнулся.       — Обижаешь.       В пристройке-мастерской, куда были свалены все ненужные вещи, под тремя плотными коврами обнаружился мотоцикл. Старой модели — пожалуй, даже времен войны, но Мори заверил, что он еще на ходу. Юкичи убедился в этом, когда они вывезли железного коня за пределы деревни, завели рычащий двигатель и покатили по лесной тропе в сторону цивилизованного мира и железнодорожной станции. Пряча лицо от встречного ветра и прижимаясь к чужой спине, Юкичи думал о чашке с недопитым кофе, что осталась стоять на столе, о медкартах, веером усыпавших пол после того, как Мори достал пистолет с полки, обо всех его пациентах-жителях деревни, что остались позади, не получив никаких объяснений по поводу отъезда. Мори покидал это место без сожалений. Для него это — пройденный этап, к которому он больше никогда не вернется.       Так они оказались в Йокогаме. Тихо, не привлекая внимания, начали разыскивать информацию о нужных Мори людях, а когда нашли — пришла пора волку вступить в игру. Юкичи не нравилась эта затея. Он был словно охотничий пес, загоняющий в угол добычу. Его человеческое «я» противилось этой роли. Волк, напротив, отчего-то был более послушен и выполнял любые просьбы Мори. Тот обожал разыгрывать один и тот же сценарий — наверное, хотел, чтобы те самые нужные люди его заметили и испугались. По этому сценарию жертву выманивали ночью на безлюдную улицу, из темноты подворотен, скаля клыки и сверкая глазами, выступал серебряный волк, начиналась погоня, неизменно заканчивавшаяся в каком-нибудь тупике. Волку позволялось поиграть с добычей — поприкусывать руки, изорвать на лоскуты одежду острыми когтями, «напугать до чертиков», как выражался Мори. Волк доводил жертву до смертельного ужаса, а затем появлялся он сам, добивая человека одним точным ударом скальпеля. Они работали жестоко и беспощадно. Мори добился своего — о нем заговорили в криминальных кругах. Те, кто, по его словам, обидел его в прошлом, теперь не могли спать спокойно, потому что знали — доктор Смерть вернулся в город и не один, а с дьявольским псом, приведенным, должно быть, из самого ада.       Да, Юкичи не нравились эти жестокие убийства и то, какой кровавый след они с Мори оставляли за собой. Но, находясь в волчьей шкуре, он неизменно распалялся, входил в раж от погони. Звериные инстинкты кричали «Хватай! Рви!», заглушая остальные, более разумные мысли. Раззадоренного хищника трудно усмирить. Мори нравилось видеть его таким. Спустя пару недель их пребывания в городе, он исполнил свое обещание — положил на стол перед Юкичи ключи от квартиры. Впервые за долгое время у волка появился свой дом. Мори был очень доволен собой.       Довольно скоро Юкичи увидел его истинное лицо — алчущее мести, безжалостное и багровое от брызгов крови. От добродушного, всегда иронично настроенного сельского доктора не осталось и следа. Это пугало. Хотелось остановить кровопролитие, отмотать время назад, вернуться к безмятежным холодным зимам в богами забытой деревеньке. Но Мори не хотел этого, теперь он был в своей стихии, на своем месте. И Юкичи очень хорошо это чувствовал.       Чем дальше, тем больше они отдалялись друг от друга. Мори был занят своими амбициями, пока Юкичи проводил дни за книгами у себя дома. Чем дальше, тем чернее становились глаза доктора — колкие и очень злые. Все реже хотелось пересекаться взглядом с этими глазами — становилось не по себе. Чем дальше, тем яснее Юкичи понимал, что этому необходимо положить конец. Принять решение было тяжело, но необходимо. Если этот узел нельзя было распутать, оставалось только его разрубить.

***

      На полдороги к их убежищу Юкичи перевоплотился обратно в человека — уже светало, дикое животное на улицах города могло привлечь ненужное внимание. Мори не счел за труд даже отвести глаза, пока он одевался в заранее приготовленную одежду. Эта его привычка давно перестала смущать волка.       — Ты добился, чего хотел? — спросил он, поправляя рукава хаори.       Мори неопределенно махнул рукой. Он выглядел таким беспечным и расслабленным, очень красивым. Легкий румянец тронул щеки, глаза лениво прищурены. Как будто не его рука четверть часа назад оборвала чужую жизнь. Было почти физически больно продолжать разговор, заставлять себя говорить сотню раз отрепетированные в голове слова.       — Я выполнил свою часть договора.       Безмятежное выражение сменилось озадаченным.       — К чему ты клонишь?       Скорее всего он уже все понял, но не хотел признавать. Не мог же он быть так наивен, чтобы не замечать происходящих между ними изменений.       — Я ухожу.       Всего на долю секунды в пурпурных глазах мелькнуло невиданное доселе выражение: мягкое, уязвимое — неподдельное удивление. В тот же миг под ребрами заныло — может, не стоит уходить, может, с ним еще не все потеряно… И множество других «может». Но решение было принято и озвучено. А серебряный волк не привык отказываться от своих слов.       — Ты использовал меня. Я был удобным инструментом для достижения твоих целей.       — Ошибаешься.       От его слов внутри поднимался рокот. Юкичи упорно пытался расслышать в его голосе искренность, но не выходило. И от того было еще больнее.       — Неужели? Готов отказаться от всего достигнутого ради меня? Согласен просто уйти, оставить все это и вернуться к прежней жизни?       Мори молчал. Его лицо теперь напоминало маску — без эмоций, ни единой живой черточки, что выдала бы истинные мысли. Чужой человек. Злой человек. Юкичи не был уверен, какие чувства вызывала у него собственная правота — торжество или разочарование. Пустота в голове, пустота в сердце. Каждая секунда ожидания была невыносима. Но Мори молчал.       — Я понял.       Он развернулся и пошел прочь из переулка, по направлению к оживленному шоссе. Мори не пытался его остановить. Не оборачиваясь, волк произнес:       — Прощай.       — Еще увидимся, Юкичи.       Слова прозвучали горько, хоть он и был уверен, что Мори улыбается. Проверять не хотелось. Впереди сияли огни ночного города, позади осталась его прошлая жизнь — в разводах крови, со злыми глазами. Это был последний раз, когда Юкичи повернулся к Мори спиной.