Альма-матер

      Сиэль не знает, как оказался здесь. Как выбраться — тем более. Не знает людей вокруг, даже музыка кажется несуществующей. На языке вязнет вкус рвоты вперемешку с ураном. Образы расплываются, сливаясь в пучинный синий цвет и множество вспышек. Шаг — оглушающий удар музыки. Был ли он здесь до этого?       Незнакомцы рядом превращаются в обычные тела, тряпичные куклы. Музыка гипнотической волной накрывает их, и тела медленно, медленно покачиваются. Сиэля тянет к полу. Вновь жуткое притяжение — как противиться, когда еще и ноги дрожат?       Он пробирается через толпу тел, двигающихся из стороны в сторону, и теряет даже самоощущение. Руки ложатся на чьи-то бедра, чью-то оголенную талию и предплечья, пытаясь растолкать их, и ощущение тошноты становится слишком явным. Они скользкие, потные, горячо дышащие. Шаг. Только стопа едва ли пол чувствует.       Влажное удушье вызывает порыв кашля, но Сиэль давится и им. На подбородке засыхает слюна, слезы размывают взгляд, из носа течет, и гудящее тело вот-вот начнет ползти на коленях.       Танцпол кажется безразмерным, людей чуть меньше, чем ударов его сердца за минуту, но каждый дюйм заполнен. Все трутся друг о друга, и ему тоже приходится, чтобы проползти между порождений плоти, а они ничуть не больше этого. Все издевательски медленное, кроме его сердцебиения. Напоминает какой-то древний ритуал. Животное пробуждается и набирает силу.       Вдох, и каждое нервное окончание умирает.       Он слышит крик зверя костьми своего тела. Все остальное — будто через толщу воды.       Когда бесконечное бурлящее полчище людей пропускает его в последний раз, он хватает воздух в освободившемся пространстве. Вечное плутание между телами, инертно двигающимися в извращенном танце, вывело его… к нему. К темнеющим подведенным глазам и уверенным рукам, скользящим по кию. Вслед за тошнотой накатывает жар, и Сиэль даже не пытается увидеть других игроков или шары на столе. Ему так невыносимо плохо, что он почти ползет вперед.       На лице Себастьяна проступает ухмылка, когда его томный взгляд ложится на Сиэля. Он тоже двигается мучительно медленно, обходя бильярдный стол, чтобы приблизиться к нему. Сиэль доползает. Пальцы без разбора цепляются за него, пытаясь найти хоть какую-то опору. Сердце бьется уже где-то ниже желудка. Сиэль захлебывается воздухом, вжимаясь в Себастьяна. После следующего болезненного выдоха приходит осознание, что и собственное тело до нитки промокшее, беспокойное, словно при сильной лихорадке. Внутри затягивается узел, когда чужая ладонь ложится на поясницу, придерживая. Сиэль бессильно трется о Себастьяна, ища спасение от всеохватывающей смеси боли и смерти. Но жар только нарастает, и сознание ускользает сквозь ослабевающие пальцы.       Не поддается контролю свое же тело. Глаза смыкаются. Только благодаря помощи Себастьяна, на которого был положен весь вес Сиэля, удается доковылять до бильярдного стола. И когда Себастьян укладывает Сиэля на бильярдный стол, вся сознательность исчезает. Теперь он просто слияние тысячи физических ощущений. Ему плохо настолько, что он не может вымолвить ни слова. Пустые движения губ не рождают даже намека на звук.       Он подтягивает ноги к груди, перевернувшись на бок. Затем, не понимая, что делает, снова ложится на спину. Воздуха мало, он весь раскаленный. Сиэль — сгусток жара и боли. На него, распластавшего на бильярдном столе, уставилось все бесконечное множество глаз вокруг. Каждый смотрит и внимает.       Он кровоточил, хотя ни капли крови не пролилось. Внутренности стягивались, рождая под кожей животное, придавая ему форму. Оно прорывается наружу.       Над ним нависает тело, и Сиэль бездумно хватает руками напряженные плечи. Знакомые его ладоням, как и шелк волос. В нос бьет запах сигарет, и дышать становится невозможно. Он встречается с плеядой глаз, уперевших взгляд в его жалкое тело. Сверкают, как звезды.       К незащищенной шеи прикасаются губы, горячие и сухие, и отпрянуть не выходит. Следом кожу обжигает влажность языка, что заставляет задыхаться еще больше. Сиэль безволен, от него остается лишь способность ощущать. Все, что было человеком, превратилось в дар.       И за этим даром наблюдает тысяча любопытных глаз, вовлеченных, но не смеющих трогать. В горле теряются все слова, впитываются обратно в ткани, как в зыбучие пески. А губы на его шее спускаются ниже, словно ища под его плотью то самое животное. Тело расходится по швам.       Оцепившая его агония вырвала из горла только невнятное кряхтение, когда под рубашку проскользила ледяная рука, и пальцы сжались на его боку клещами. От Сиэля осталась лишь гниющая плоть.       Рассыпавшаяся на атомы вместе с удушьем, когда его прорезало прикосновение к плечу. Ночной мороз объял разгоряченное тело.       — Сиэль, проснись!       Открывая глаза, Сиэль ожидает увидеть совсем не Габриэля. Но именно он становится соломинкой, что вытаскивает его из кошмара.       Дыхание громкое и сбитое, а под кожей течет остаточный жар. Сиэль сглатывает ком в горле, поднимаясь на локтях, и сквозь сонную пелену дорисовывает перед собой образ Габриэля.       — В чем дело?.. — голос обращается почти хрипом.       — Потом объясню. Собирайся, — шепчет ему Габриэль, потряхивая за плечо.       — Что?       Если честно, хотелось списать на продолжающийся сон. Обезличенные касания во сне превратились в брата. Тот, возможно, сейчас тоже примет личину какого-нибудь культиста или Клода, чтобы оскалиться и вжать его лицом в подушку.       Но, к счастью или нет, Габриэль только вздыхает:       — Просто одевайся. Пойдем со мной.       Верил ли он Габриэлю больше, чем культисту или Клоду? Что ж, по крайней мере, от Габриэля не пахло потом и железом.       Он выползает из кровати под грузом вселенской слабости, ласкающей чувствительное тело. Наспех и в полубреду скидывает с себя рубашку, после чего накидывает случайные вещи. В темноте толком не разобрать.       Габриэль выводит его из комнаты и прикрывает дверь так тихо, как это только возможно. Потом прикладывает палец к губам и шипит, явно ожидая от него такой же скрытности. К счастью, отсутствующие звуки дома позволяют им тихо спуститься на первый этаж и так же тихо, к удивлению Сиэля, обуться и одеться. Входную дверь Габриэль тоже закрывает тихо.       — Куда мы идем? — все еще держа громкость голоса на минимуме, Сиэль вдыхает прохладный воздух и спешит за Габриэлем.       — Сейчас увидишь.       Ответ — тошнотворно знакомый, даже глаза закатить хотелось. Но Сиэль лишь недовольно поджимает губы и скрещивает руки, укрываясь от безразличного ночного ветра. Звезды были. Тусклые, неприметные, но все же были. Темные клубы облаков поглощали и без того редкий свет. В кровати было гораздо уютнее, несомненно.       Габриэль закрывает за ними ворота как можно тише, а на дороге их ждет обыкновенное такси. Мимолетное удивление быстро сменяется пониманием того, что ночную секретную вылазку Оливер, конечно же, не одобрил бы. Стерег бы еще у дома.       Полусонное сознание Сиэля, отравленное недосыпом, почти отдалось дреме, пока они ехали. Присутствие Габриэля умножало тепло машинного салона, создавая почти что колыбель. Его даже не пытались отобрать у сна, как прежде.       Дорога показалась бесконечно длинной, и Сиэль не уверен, была ли она такой в действительности или дрема исказила его восприятие. Но когда брат ткнул его в плечо, а зрение сфокусировалось на бескрайности вокруг, вероятность первого варианта стала выше. Он не был уверен, где они.       Он вылезает из машины вслед за Габриэлем, осматриваясь вокруг. Холодное ощущение неуюта ползет вниз по спине. Он плотнее запахивает куртку, когда освежающе чистый воздух царапает горло при глубоком вдохе. Это… поле? По другую сторону дороги высилась непроходимая чаща деревьев, а здесь бескрайние широты, заполненные высохшей длинной травой. Она доходила бы ему до колен, может, и до бедер. Ее безжизненные стебли ворошил неприветливый ветер, в поле буйствующий свирепее.       — Что мы здесь делаем? — он смотрит на Габриэля, почти ничего не понимая. Тот хмурый, как небо над ними.       Запястье обвивают пальцы Габриэля, и Сиэль поддается странному движению вперед. Такси уезжать не собиралось: двигатель заглох, и источник теплого света погас. В таком месте было бы хорошо кого-то хоронить. Его ведут вперед, заводя в полчище травы, и тихий треск засыхающей гущи почти полностью поглотился воем ветра.       Габриэль останавливается футов через пятьдесят от дороги. Запястье отпускают. Когда он разворачивается, Сиэль встречается с темным взглядом. Свободно гуляющий ветер треплет волосы и проникает под одежду. Туда же залезает рука Габриэля, когда тот вдруг вытаскивает из куртки револьвер. Отцовский. Он его знает. И знает, что его не дозволено брать никому, кроме отца.       Глаза Сиэля становятся еще шире. Он перестает быть уверенным в том, что очнулся ото сна. Это странное ощущение, но ему не страшно. Наверное, потому что ни в одном из своих кошмаров он не умирал от руки Габриэля.       В нем рождается больше смятения, потому что револьвер протягивают ему. С самым серьезным взглядом. Без слов.       И, если честно, среди накрывающих чувств лишь неуемная, родная до боли тоска. Она становится сильнее, когда он принимает в руки револьвер. В глубине вновь прорастает фиолетовый шум. Напичкать свинцом жирную свинью, распустившую руки. Пристрелить молчаливого Себастьяна. Выстроить из пулевых ранений созвездие Центавра на туше Клода. Принять патрон в свои объятия. О, он смертельно устал от каждой своей мысли.       — Ну и зачем? — спрашивает он с восхитительной невозмутимостью.       Габриэль натягивает капюшон своей куртки на голову и становится рядом, закрывая его от ветра.       — Нажимай на спуск, — после его слов Сиэль почему-то даже ничего не чувствует. Шум внутри слышен даже сквозь гул. — Направь в те деревья и выстрели.       Сиэль обнаруживает, что в его пальцах недостаточно силы. Не нажимается.       — Стреляй, — а вот в пальцах Габриэля, легших на плечо, силы достаточно. Он чувствует это, когда плечо сжимают. — Я знаю, что ты можешь.       Он может. Он поцеловал Себастьяна, а значит, способен убить.       И выстрел раздается, рассекая бескрайнее поле. Сиэль убирает револьвер, направленный вникуда.       — Я сказал выстрелить в дерево, — Габриэль приподнимает бровь, и Сиэль заранее знает, чем закончится все это. Если брат был так близко и говорил так нежно, они оба друг друга уничтожали.       — Не хочу.       Он отворачивается от дороги к траве, и чувствует горький флер усталости. Звон выстрела еще докучает ушам. Притоптав траву, Сиэль присаживается прямо на землю и поднимает взгляд на Габриэля.       — Зачем все это?       Ответом служит тяжелый вздох и взгляд, исполненный такой же усталости. Габриэль опускается перед ним на колени и снова тянется, чтобы коснуться — в этот раз согнутого колена.       — Ты заболеешь. Я хочу научить тебя стрелять. Осознанно и не полагаясь на удачу.       — Чтобы что? Габриэль, ты разбудил меня среди ночи и вывез в какое-то поле, украв у отца револьвер. Я не уверен, что беспокоиться стоит о моем здоровье.       — Сиэль, — с неожиданной серьезностью произносит брат и его руки вдруг ложатся на щеки Сиэля, поднимая на себя его взгляд. — Ты не представляешь, каких усилий мне стоит уважать твое желание самостоятельности. Ты жжешь себя кипятком, приходишь домой с перебинтованными руками, не спишь по ночам, теряешь вес. Я бы приковал тебя к кровати и никуда не выпускал, если бы мог. Но я не могу. И я пытаюсь хотя бы дать тебе возможность защитить себя. Так что прояви уважение к чужому труду.       Лицо Габриэля, такое близкое и ненавистное хотя бы потому, что было отражением собственного, вызывало тянущее чувство апатии. Ему вдруг стало до невыносимости стыдно, потому что он не увидел в глазах напротив ненависти, не слышал в дыхании безупречной выдержки и знал, что эти губы не знают никаких других поцелуев, кроме детского соприкосновения с братом. И от этого стыдно стало вдвойне. Что может быть невыносимее?       «Я целовал другого, Габриэль. Мое тело жаждало другого, Габриэль. Во мне зреет ненависть, Габриэль».       — Я уже стрелял, Габриэль. Я знаю, как это делать.       — Это была удача. Я ни за что в жизни не доверю тебя удаче, — раздраженный вздох кажется незнакомым. — Имей хоть немного пощады к моим чувствам и окажи услугу, хотя бы научись правильно держать револьвер.       Оружие снова оказывается в его руках, и Сиэль смотрит на их положение. Интуитивно, конечно, понятное, но отличающее от того, как обычно это делал Сиэль. Сталь выглядит безжалостно чистой. Отец дорожил им, возможно, в особенности потому, что эта модель уже несколько лет не производилась, а этот экземпляр работал без сбоев все это время.       — В общем, это револьвер двойного действия. Курок спускать не нужно. Просто до упора нажимаешь на спусковой крючок. Не самая удобная для тебя конструкция, но другого у нас нет. Отец почему-то не фанат пистолетов. Тут нужно приложить побольше усилий, как ты заметил, но зато ты вряд ли случайно прострелишь себе руку…       Сиэль не слушает. Ему кажется, что он знает эту информацию всю свою жизнь, хотя он не различает оружие. Он всегда просто жал на спусковой крючок. Может, стоит быть внимательнее. Но почему-то то, как двигаются руки Габриэля, то, каким спокойным и взвешенным звучит его голос, то, как ветер захватывает его волосы, интересует больше.       В этом было кое-что знакомое на многих уровнях.       — …Ну, поэтому с пистолетом тебе было бы легче. Сейчас тебе нужно почувствовать отдачу и приловчиться, иначе ты не попадешь в цель. В следующий раз я попытаюсь раздобыть нормальный пистолет и спрячешь его где-нибудь у себя, чтобы прислуга не нашла. Будем тренироваться. А пока хотя бы привыкни к тому, что есть.       Брови Сиэля непроизвольно ползут вверх, он впечатлен в отрицательной степени. И почему все норовят впихнуть ему оружие?       — Мне не нужно оружие, — он перебивает Габриэля, который выглядит таким же искренне невпечатленным этим.       — Насколько я могу судить, нужно.       — Нет. Это глупо.       — Глупое твое поведение сейчас. Что ты пытаешься отрицать? В нашей семье вообще каждому нужно оружие, если честно.       Сиэль качает головой, не давая выхода ни единому чувству из внутреннего карнавала апатии. О, какая жертва. Незадача.       Но каждый из его убийц действительно невосприимчив к пулям.       — Я защищу себя оружием только если застрелюсь. Так что оставь это. Бестолку.       Конечно, Габриэль хмурится, и конечно, Габриэль откладывает револьвер в сторону. Но, конечно же, Габриэль сделает то, что может сделать только такой близкий до невозможной степени человек, желающий помочь и не умеющий отступать. Возьмет силой каждую до единой мысль, надругавшись над ним. Скарлетт, если бы ты знала…       Потому прежде, чем брат обронит еще хоть одно слово, Сиэль накрывает ему рот ладонью и кладет голову на плечо, сдаваясь добровольно. Он ценит только войну, в которой может выиграть.       — Ты все и так знаешь.       У Габриэля не было запаха, по крайней мере, Сиэль его не различал. Не чувствовал и сейчас, находясь так близко. Он слышал спертый вздох, чувствовал руки, опустившиеся на плечи, но совсем не ощущал никакого запаха, кроме земли и влаги.       — Знаю, — Габриэль не отрицает, и его дыхание обдувает волосы. — Я чувствую. Всегда.       Признание на вкус как желудочный сок. Как проглоченная рвота, затолканная обратно в глотку. Все, что он ищет, и так перед ним. И он не сможет найти этого у Себастьяна.       — Ты делаешь больно нам обоим, — дополняет Габриэль, лишь усиливая тошноту.       Их отношения — долгая, грустная и рекуррентная история. С высоты всего пройденного Сиэль точно может сказать, что у них нет выхода. Ему было больно, было до ломоты тела тесно и до удушья тепло, его сломанные кости срастались, а воспоминания обретали плоть и вытесняли внутренности, но он знает — бывало и хуже. Он наложит швы на раны, скроет синяки тканью и вытащит лезвия из-под языка, потому что знает — только руки Габриэля держали его в той клетке, пытаясь защитить.       Ему… скучно. В той степени, когда хочется вешаться. Он приподнимает голову лишь немного, чтобы положить подбородок Габриэлю на плечо и уставиться на тоскливую чащу оголенных деревьев по ту сторону дороги.       Деревья впитывали влагу корнями, поставляя ее все выше и выше, к разветвлениям и листьям. Примерно так внутри него разрасталась мигрень, пульсируя где-то между глазных яблок. Боли, связанные с неисправностью тела, посещали его не так уж часто.       — Ты делал мне больно гораздо чаще. Придется тебе потерпеть.       Рука Габриэля зависает в полукасании, и Сиэль сдерживает неправильный порыв оскалиться, скрывая мрачное ликование за опустившимися веками.       «Я уже владею оружием, Габриэль».       Только ему мешали дурные воспоминания, в конце концов.       Его берут за плечи и отстраняют, чтобы осмотреть встревоженным взглядом, и Сиэль хотел бы стрелять на поражение. Он даже знает, куда стрелять, чтобы наповал, но боится, что этот урон придется не только по Габриэлю, так что позволяет себе лишь робкую улыбку.       — Ты настолько злопамятный?       Что ж, можно было сказать и так.       Сиэль не знает, чего пытается добиться, но знает, что того требовала какая-то часть внутри. А может, все тот же фиолетовый шум. У Габриэля всегда были ласковые руки и уместные речи, взгляд оберегающий и улыбка милосердная, если они были обращены к нему. И, конечно, он сейчас лично разбивал в щепки единственную возможность поговорить о наболевшем. Это было бы непросто, но оно бы того стоило. Какая же цель сейчас?       А есть ли разница? Сиэль обнажает зубы в улыбке и подается вперед, обхватывая лицо напротив руками.       — Ты настолько слабак? Не можешь выдержать последствий своих же поступков? — его голос, конечно, едва ли мог звучать так сахарно-сладко, как у брата, но даже это позволило вкусить победу: настороженно-испуганного взгляда добиться удалось. — Ведешь себя, как будто непричастен ко всему этому.       В момент, когда Габриэль сводит брови и склоняет голову снисходительно, Сиэль вздрагивает. От того, как сильно это похоже на Себастьяна, остальное едва ли имеет вес.       — В том, за что ты пытаешься на мне отыграться… я вряд ли виноват, — отвечают ему коротко.       И Сиэлю хочется ударить еще больнее за то, что даже сейчас тело подводит его. Колющий ветер не отрезвляет.       — Думаешь? — губы трогает улыбка, еще более злая, чем прежде. — Привел меня сюда и ведешь себя так заботливо, и я теперь должен простить тебе все? Расклеиться и рассказать тебе все? А может, тебя, бедного, пожалеть?       Тон неузнаваемо едкий. Габриэль не радует желанным страхом, напряженностью или на худой конец удивлением, ничего. Кроме жалости. О, достижение не лучшего толка.       — Веришь или нет, но я хочу помочь.       У Габриэля всегда были ласковые руки, и сейчас, когда они осторожно убирали волосы с лица, Сиэль ненавидел их до глубины души.       — Тебе было плохо. Но последние месяцы тебе не просто плохо, ты разваливаешься. Я все это чувствую. Мне не все равно.       Укол приходится куда-то под диафрагму, заставляя вытолкнуть из легких последний воздух. Ласковые до искренней ненависти руки отнимают его ладони и сжимают их. Каждое трепетно подобранное слово лишает обороны, а взгляд снова укрывает, как клетка. Следующий этап знаком, и прежде, чем губы растянутся в этой тошнотворно милосердной улыбке, Сиэль буквально выплевывает:       — Я целовал его.       Болезненно, как электрический удар. Он выигрывает. Все оружие Габриэля валится из рук, и в награду остаются распахнутые глаза, наполняющиеся ужасом, и застывшее дыхание. Сиэль освобождает руки из ослабевшей хватки и снова хватает брата за лицо, наклоняя к себе.       — Дважды, — добивает он и поднимается на колени. В таком положении он немного выше Габриэля, осевшего ниже, чтобы снизойти до своего разваливающегося, беспомощного брата. — Я трогал себя, думая о нем. И мне было хорошо, Габриэль, мне было так хорошо.       Он врет, примерно во всем. Но никто в их семье не гнушался лжи.       Растущий ужас в глазах напротив подпитывает темное удовлетворение внутри, и Сиэль жадно вбирает в себя каждое мгновение этого кошмара. Он знал уже давно, что однажды Себастьян станет его оружием против брата.       — Я делился с ним всем, и он понимал меня, как никто и никогда.       Милая, родная ложь.       — Ты все еще веришь, что у меня нет никого, кроме тебя? — он стискивает пальцы, видя краснеющую под ними кожу, и прижимается к Габриэлю достаточно близко, чтобы произнести на самое ухо: — У меня никогда не будет такой сильной связи с кем-либо еще. Но теперь я распоряжаюсь своим телом. И своими чувствами. И я не отдам тебе ничего.       Есть кое-что, что Габриэль осознавал всегда, а Сиэль обнаружил только недавно, чувствуя въедливое неудовлетворение от всего, что он испытывал с Себастьяном. Он не находил искомое, и дело далеко не в чувствах, а корень проблемы даже не Себастьян как таковой. Статус близнецов — никогда про плюсы. Потому что даже самая ценная и светлая сторона их отношений обрекала на проклятие.       Сиэль познал с рождения то, чего больше никогда не сможет.       Все низменное, вожделеющее плоть испытывать в рамках их отношений не доводилось, но иметь связь ближе, чем с близнецом, тоже не доведется. Может быть, он не верил в Бога и все к нему подлежащее. Но у них была одна душа на двоих, что бы это ни значило. В разной концентрации, всегда изменчивой, но одной. Он почти готов был в это поверить. После такого все будет недостаточным.       Габриэль молчит, будто не знает, что именно ответить. Или выбирает из всех всплывающих в голове слов что-то, что не будет оскорблением. Сиэль держит с ним зрительный контакт в кровожадном желании расковырять все его раны, выстрелить еще больнее и точнее. Уже открывает рот, чтобы выплюнуть еще одну ложь, когда Габриэль закрывает ему рот рукой.       — Кому ты врешь? — раздается вопрос, и во взгляде его появляется что-то более разочарованное. — Посмотри на себя. Никто не поверит, что тебе было хорошо.       Сиэль сжимает зубы и перехватывает его запястье, отстраняя руку.       — А мне было. С ним — было. Мне плохо каждую секунду рядом с тобой и остальными, а с ним — поверь, было.       — Сиэль…       Увы, это не триумф. На него смотрят как на душевнобольного, а не победителя. Все же человек?       — Прекрати. Я не поверю. Уж точно не в то, что ты дашь к себе прикоснуться. Ты даже маму целуешь усилием.       О. Из всей его лжи он не готов верить именно в правду? Занятно.       Сиэль чувствует натяжение в мышцах лица и через пару секунд осознает, что смеется. Да, его тело все-таки знает жажду, Габриэль. Он ничем не лучше.       Со стороны смех, наверное, казался истерическим, потому что Габриэль просто молча прижимает его к себе и гладит по спине, будто утешая. Будто Сиэль нуждался в нем и проявлял слабость. Будто все по-прежнему.       Ему хотелось сотворить с Габриэлем нечто настолько больное и жестокое, что сама эта мысль казалась безобразно ненастоящей. И он дергает Тварь за поводья, не позволяя порыву обратиться явью. Что он делает? Его смех смолкает, потому что он искренне не понимает, откуда в нем столько гнили. Взгляд снова падает на деревья.       Он чувствует себя металлом, тронутым коррозией. Чувствует себя прецессией планеты, красным приливом. В чем цель?       Заставив себя сделать глубокий вздох, он пытается найти выход из ситуации. Оставить все как есть — принять свое поражение, но сдаться эмоциям — тоже проигрыш.       Еще один.       …Да, точно.       — Я не враг, — но его снова опережают, и в этот раз Сиэль чувствует дрожь. Стало быть, от ветра. — Я знаю, что мои поступки оставляют желать лучшего. Но… Ты мой брат. И я ни разу не соврал, когда говорил, что для меня нет ничего важнее тебя.       Сиэль… прострелен. Без единой пули.       Он чувствует, что обмякает. Это чувствует и Габриэль, потому что его хватка укрепляется. Еще один глубокий вздох заставляет ощутить только полную пустоту. Но если проронит хоть слово о слабости, полностью докажет правоту Габриэля. Приходится вспомнить все, что остановит.       — Знаешь, Габриэль, это ничего не окупает, — говорит он уже спокойным голосом, выпутываясь из объятий. Ему холодно: земля продрогла и ветер ледяной, а внутри температура падала ниже нуля, замораживая все пробудившиеся чувства.       Он поднимает взгляд на Габриэля, чтобы напомнить самому себе. Он не может прощать каждого, кто намеренно причинял ему боль. Габриэль бы делал это до сих пор, если бы Сиэль не дал отпор. И ему нельзя отдавать ни единую свою мысль. Он не Себастьян, хотя все одинаково паршиво. Ему нельзя доверять так, как этого хочется.       Сиэль выжигает эту мысль на своих костях то недолгое время, что они молча друг на друга смотрят.       — Я тебе тоже не верю.       Связь может быть сколько угодно глубокой и неповторимой, да, Габриэль действительно был его второй половиной, но он не заслуживал ни капли доверия.       Когда в глазах напротив проступает боль, а уголки губ вздрагивают, прежде чем опуститься, Сиэля одолевает удовольствие с цепкой тоской. И так, должно быть, правильно.       — Знаешь, Сиэль, — кроме этого, Габриэль отражает даже глубокий вздох. — После безрезультатной работы с психологом, тебе, помимо… — он заминается, будто боясь озвучить то предательство, что он совершал на протяжении восьми лет. — …помогли занятия. Ты вовлекался в процесс, думал об этом, даже ставил себе какие-то цели. И, в конце концов, перестал думать о произошедшем.       С лица снова счесывают прядь отросших волос, открывая вид на повязку. Взгляд темнеет, набираясь грузности.       — Попробуй снова. Ты зациклился на всем этом и не можешь найти выход. Поставь себе цель. Личную. В болоте неизбежно утонешь, если не тянешься вверх, — он улыбается с зеркальной тоской. — Так отец говорил.       Сиэль собирается с духом, чтобы закрыть глаза и отмахнуться от услышанного. Ему приходится сделать заключительный вздох. Пора заканчивать. Все. Он окончательно отстраняется от Габриэля и отталкивается коленом, начиная подниматься. Берет револьвер, покоящийся рядом на земле. Выстрел оглушает слух, когда Сиэль вслепую стреляет в чащобу деревьев. Отдача посылает неприятную боль в руку.       — Поехали, — говорит он, впихивая револьвер обратно брату. — Урок окончен.       Может быть, именно такого урока хотелось от Себастьяна год назад. А сейчас это не приносит ни пользы, ни удовольствия. Если уж он захочет научиться стрелять всерьез, у него есть кандидат привлекательнее на роль учителя.       Когда они приезжают домой, то бесшумно проделывают все тот же путь, что и прежде. И Габриэль очевидно хочет сказать что-то до того, как они разойдутся, но Сиэль не ждет и не хочет слышать. Глупость была его пороком слишком долгое время, больше уже недопустимо.       Он бросает все вещи в корзину для белья, возвращается в спальню в исподнем и пронизанный холодом. В полумашинальном состоянии находит ночную рубашку и возвращается туда, где все и началось, — на кровать, застегивая пуговицы.       Он думает, к сожалению.       Если бы было возможно надуматься до смерти, он бы это точно сделал.       А пока что, скрываясь под одеялом, он ищет в себе причину не согласиться со словами Габриэля. Найти себе цель, как же. Будто бы это помогло. Он так уже метился стать полноценной личностью, и что в итоге? Вся жизнь развалилась. Нет, больше он не совершит эту ошибку. Да и потом, у него и так предостаточно дел. Не застрял он ни в каком цикле.       Но если…?