Альма-матер

      Если подумать, то долговая история Себастьяна началась после одного из первых его поцелуев. Первый забрала опрятная сиротка Марлин в тот же день, когда призналась в любви. Роковым был второй, а может быть, третий. Когда его купила одинокая двадцатисемилетняя девушка, страдающая от недостатка внимания со стороны мужчин. Хватало одного вида ее желтой, покрытой зубным камнем улыбки, чтобы понять причину. Таким был второй, а может быть, третий поцелуй Себастьяна, после которого он стал счастливым обладателем кариеса. На его лечение пришлось отдать абсолютно все выплаты за месяц и почти все полученные за клиента деньги, отставив в сторону коммунальные платежи. Избавившись от кариеса и денег, Себастьян дошел до осознания важности медицинской страховки и утопической мысли запретить клиентам целовать его. Но, как оказалось, нельзя ставить запреты людям, которые платят сотни фунтов за одну ночь с тобой. Так Себастьян научился сразу занимать свой рот, чтобы о поцелуях даже не вспоминали.       Сейчас утешало, что Сиэль Фантомхайв хотя бы знал о существовании зубной щетки и нити и даже умел чистить язык. Да, требования Себастьяна были невелики. Но они были специфическими.       Себастьяну за свою жизнь пришлось часто встречаться с осознаниями, что он верит в ложные вещи. Забавные моменты. Просветительский удар по голове. В конце концов на руках осталось только одно, самое рациональное убеждение, в которое он верил. В нем не было чувств. Эмоции? Да, иногда. Он умел получать удовольствие от некоторых вещей, к некоторым испытывал отвращение, но ничего глубже.       Первой трещиной на этом убеждении стал Мессир.       Вторая и (желательно) последняя трещина воплотилась в Сиэле.       Каким-то образом все, что выводило его из себя, сконцентрировалось в одной точке в один момент времени.       Итак, Сиэль Фантомхайв…       Несмотря на слова о двух клетках мозга, скорее всего, в мозгу Сиэля их немного больше. По средним оценкам науки, до ста миллиардов. Сто миллиардов способов испортить себе жизнь.       Что было известно о Сиэле Фантомхайве? Он был во всех отношениях ниже нормы. Он плохо реагировал, когда к нему подходили справа. Его тело всегда стремилось назад при соприкосновениях. У него был влиятельный отец, миллиард загонов, аллергия на кошек и астма. По всем подсчетам, они с Себастьяном не сходились. Но, к сожалению, у Сиэля также был плохой вкус в людях, так что они все же сошлись.       Не то чтобы это было неожиданно. Но была надежда, что этого не произойдет. Даже правдоподобная некоторое время. Но все повторяется: так прекращались отношения со многими людьми в его жизни.       Без эмоций было замечательно. То, что теперь терлось под кожей в присутствии Сиэля, замечательным не было совсем. Просчитался.       Легкое чувство восторга захватывало: плесень действительно росла. Истеричка обрастала шипами. И он позволил себе относиться к этому легкомысленно.       В конце концов, Сиэль начал отдаляться первым. Давал отпор, больше не пытаясь любой ценой сохранить их отношения, кусал руки, оскорблял одним взглядом и заострял язык. Да, все было прекрасно. Их общение естественным образом разграничивалось, пока не сошло на нет. Да, Сиэль Фантомхайв просто перестал искать с ним контакта.       Себастьян был доволен… по крайней мере, головой.       Тропа его жизни петляла, но, кажется, наконец вывела в правильную сторону.       Розмари была одинокой молодой женщиной, которой не везло с мужчинами. Хотя зубы у нее были в прекрасном состоянии. Они познакомились почти случайно: Себастьян тогда не выходил из запоя, а она запивала очередной развод за баром. Плакалась бармену, затем случайно разлила свой джин-тоник. Должно быть, тогда у них завязался диалог. Себастьян не помнил. Помнил, что после этого они никогда больше не пересекались.       Почти. Когда Себастьян увидел ее снова, то не узнал. Он подрабатывал, надеясь получить хотя бы половину от обещанной суммы, на складе, когда администратору вдруг понадобились ткани. Так он оказался в текстильном магазине, где и встретил Розмари. Она развернула его и начала много говорить. Себастьян посчитал ее сумасшедшей. Но затем она рассказала, откуда его знает, и тогда Себастьян решил, что она просто пьяная.       Но таковой была Розмари. Вечно флиртующей со всеми подряд, ищущей внимания, одинокой молодой женщиной. Решила ограничиться легкомысленными заигрываниями и поставить крест на мужчинах. Он не слишком изменился за четыре года, в отличие от нее. Она покрасила свои светло-русые волосы в черный, стала носить более смелую одежду, а губы подчеркивать бордовой помадой. Решила выразить разочарование в мужчинах, создав свой бренд одежды для женщин — мрачный, вызывающий, изысканный. Да, Себастьяну даже понравилось.       Он пошутил, что в рекламе женщины точно должны убивать. Розмари сказала, что он станет лучшим креатором. Что ж…       Это было легчайшее собеседование в жизни. Себастьян стал частью ее новой команды, цель которой было запустить и раскрутить бренд.       Какой бы бесполезной ни казалась ему учеба в сфере социологии, знания о людях и обществе все-таки помогали. Хотя опыт в эскорте и преступной группировки помогал больше. Игра на слабостях людей. Ходить по грани морали. Лгать и продавать. Он учился этому всю жизнь. Совместными усилиями и скандальной рекламой они поднял бренд на слух. И хотя пока что все было ненадежно и шатко, старт был прекрасным. Розмари отдала ему слишком большую заслугу в этом деле, обидев рекламного менеджера, и в честь первой полутысячи продаж устроила корпоратив. Она пила и заигрывала — так было все время, Себастьян даже свыкся. Хотя бы потому, что в ее глазах не было ничего, кроме доподлинного одиночества, и переживать было не о чем. Рекламный менеджер стрелял в него недовольным взглядом, явно считая теперь за соперника. Ну, что поделать. Бывало и такое.       Вечер протекал скучно. Играть в бильярд еще куда ни шло, но в остальном… Флирт Розмари не развлекал, недовольство коллеги тоже удовольствия не приносило, а еще его мучила жажда и голод. Розмари не отпустила даже в магазин, боясь, что он сбежит.       Вздохом он укрывал раздражение. Так себе вечер. Однако резкий взлет бренда дал ему неплохие деньги, а Розмари получала признательности в виде самых разных подарков в излишнем количестве, потому делилась со всей командой. Ему, впрочем, доставалось чуть больше. Так что перетерпеть ее безобидный флирт было вполне возможно. Она не спрашивала о личном, не интересовалась ничем, кроме рекламных идей. Вот и все, что она ценила. Все, чего хватало, чтобы держать его за полезного сотрудника и исправно платить зарплату.       Партию в бильярд он проиграл. Но выиграл в другом. Когда ехидная улыбка Розмари, решившей накрасить ему глаза в честь поражения, сменилась недоумением, потому что он спокойно согласился. Не худшее наказание в его жизни. Закончив, Розмари даже отвесила ему пару комплиментов. Утомительно, но у этой женщины все-таки был прекрасный вкус, так что можно было принять на веру.       Было невесело, пока он не услышал звон телефона в разгар игры. «Сиэль».       С этого момента все пошло под откос.       Предполагалось, что Сиэль возымел хоть сколько-то самоуважения и решил больше не иметь с ним ничего общего. Судя по звонку, нет. Что ж, по крайней мере он мог бы спасти его из этой клоаки и заодно принести воды.       Спустя час отсутствия Себастьян вернулся к мысли о том, что Сиэль не желает контактировать с ним. Это не объясняло звонок, но объясняло то, почему он решил не приезжать даже после согласия. Легкий способ сбежать отсюда подвел.       По прошествии двух часов надежда испарилась. Он успел устать, отдохнуть, снова устать и набраться сил. И к моменту, когда пропажа действительно объявилась, Себастьян уже и не ждал ничего.       — Ты не особо торопился, да?       Так он подходил к тому, кого не видел… два месяца? Себастьян не считал. Учитывая, что в последний раз он ненарочно вызвал истеричный приступ своими касаниями, было разумно дать Сиэлю пространство. Себастьян привык быть там, где его хотят видеть и где он быть не хочет, но не наоборот.       Что бы ни происходило у Сиэля, два месяца его здорово помотали. Спрашивал про накрашенные глаза так, будто не стоял здесь с чуть ли не прозрачной кожей и убитым взглядом. Это приобретало прогрессирующий характер.       У Сиэля были явные проблемы.       Как минимум с тем, что его посттравматическое стрессовое расстройство набирало жуткие обороты. Даже касания Себастьяна, которые раньше не слишком его тревожили, в последний раз вызвали приступ. Все становилось хуже.       И толпа мужчин, окруживших его, стерли с лица даже вежливую улыбку. А господин рекламный менеджер решил проявлять враждебность еще и к этому одноглазому несчастью, наконец выползшему из своей изоляции и осмелившемуся снова выйти в люди. Решил отыграться на нем за Себастьяна? Что ж, это было бы ни к чему…       Отогнать их несложно. Стерпеть флирт Розмари тоже не слишком-то сложно. По крайней мере, теперь он точно может уйти, только партию доиграет.       И заодно мягко донесет уважаемому рекламному менеджеру, что целиться в слабых — очень неуважаемо. Это тоже не составляет труда. Он подозревает, что именно его коллега испытывает к Розмари и что заставляет его особенно сильно ненавидеть Себастьяна. Так что нужно всего лишь покрасоваться перед начальством, которое на него точно смотрит: с особым усердием продемонстрировать все свои сильные стороны и удачные углы. Это работает, и его противник без слов признает поражение, выражая ревность и злость так открыто. А заодно проигрывает партию.       К сожалению, у плана были и слабые стороны. И без того встревоженный Сиэль не оценил проявление того, что ужасало до костей.       Как он и думал. Сиэля трясло и тошнило, когда он нашел его снова. Блеф тоже не мог привести его в себя.       Проблема, конечно, не столько в нем, сколько в самом Сиэле. Но теперь он хотя бы может передаривать ему большинство подарков Розмари. Розмари, видимо, сама не особо любила шоколад, так что пусть хоть кто-то им насладится.       После не очень удачной попытки восстановить связь Сиэль снова отстранился. Безопасности, которую от него ощущали до этого, больше не было. Паршиво. Но это было закономерным исходом. Если раньше он не был угрозой потому, что сам не тянулся навстречу, то теперь он был обыкновенным представителем мужского пола в глазах Сиэля — самым опасным и отвратительным, что могло существовать. Себастьян глотает воду, но она тоже горчит. Как мило.       Сиэль остается неизменно спокойным с девушками. Он не сбежал от девушки Комиссара во время танца, как сделал это с Себастьяном. На своем выступлении он без каких-либо трудностей подает своей напарнице руку, помогая ей спуститься, и мирно принимает касания женщины. Предположительно, это его мать. Но, конечно же, резво отвергает подошедшего старика.       Да, у Сиэля Фантомхайва явно серьезные проблемы.       Предсказуемо, он игнорирует Себастьяна, когда они встречаются вновь — в этот раз в университете. Предсказуемо, теперь он сидит за столом в женской компании. Что ж, все-таки между ними все кончено.       Переживет.       Пора заняться своей жизнью. В этом гнилом месте делать больше нечего, раз у Себастьяна теперь есть официальная работа. Истеричка в нем больше не нуждается, пользуется уважением среди всех этих идиотов, Комиссара нет, так что… Отчислиться невозможно, а вот выйти на заочное обучение — вполне.       Сиэль узнает об этом вполне скоро — когда вдруг подсаживается к нему за стол. Чем он руководствуется? Себастьян не понимает, потому что диалог ограничивается буквально этим, а на следующий день истеричку вообще нигде не видно.       Себастьян чувствует раздражение — самое привычное из чувств, которые он питал к людям. Если они все обрывают, то что Сиэль делает?       Через день они встречаются в коридоре перед парами. Взгляд. Долгий и безжизненный. Вот и все, что Сиэль ему отдает.       Непонимание растет с критической скоростью. И Себастьяна невыносимо раздражает, что он вообще перестает что-либо понимать. Что еще хуже, он не может из этого выпутаться. Будь на месте Сиэля кто-либо другой? Себастьян бы ни думал об этом ни секунды, игнорировал бы и просто все бросил. Почему же он не может сделать это сейчас?       Пару месяцев назад он только этого и хотел.       …Не может. Выходит, что не может, когда Сиэль врывается в столовую, истекая кровью и задыхаясь. Он снова отбивает мужские руки. Конечно же, все плохо. Произошло что-то поистине плохое — количество крови пугающее. Судя по осколку в руке, насильников в этой дыре меньше не стало.       Что было делать? В единственном глазу столько ужаса. Нет никакой вероятности, что он вообще подпустит к себе кого-то. Даже касание Керри провоцирует истеричное движение в сторону. Готовить смирительную рубашку?..       Придется делать все силой, пока он не задохнулся.       Он ожидает, что Сиэль пырнет его осколком, но он лишь пытается отстранить руку. Силы закончились? Он помогает дышать — на удивление, Сиэль реагирует не так уж плохо.       Когда его руки становятся способны сами удержать ингалятор, Себастьян чувствует в полной мере свое недоумение. Сиэль… принял его касания. В слепом ужасе, в крови и в таком глубоком ощущении опасности. Притом, что в таком же ужасе сбегал от простого обучения вальсу.       Это не имело логики.       Он тянется к ладони, сжимающей осколок, чтобы убедиться. Сиэль даже не вздрагивает. И спокойно отдает осколок.       Что?       Дальше Сиэля забирают под опеку его подруги, и Себастьян отступает. Что это было? Оставшись с его кровью на руках, Себастьян сглатывает. Он вдруг встречается с ощущением холода в своем теле и легкой тошнотой.       У Сиэля Фантомхайва были большие проблемы. Дело не только в его голове. Конечно, это место не стало безопаснее с исчезновением Комиссара, о чем он думал?       Осколок зеркала. Сиэль защищался им. Вероятнее всего, зеркало из дальнего туалета на первом этаже, уже треснувшее чьими-то усилиями…       Следы крови подтверждают теорию. В туалете, кроме крови, находятся разбитые очки. А сговорчивые студенты быстро разносят слухи, что кое-кто раненый и слепой покинул университет несколько минут назад.       Разумеется, это сделало самое жалкое существо в этой дыре.       Что-то темное и давно забытое зрело под кожей. Может, он потерпит еще год без заочного обучения.       На следующий день тот, кто ему нужен, в университете не появляется. Что только подтверждает всю историю. А вот истеричка, чьи руки теперь забинтованы, выглядит до странного нормально после произошедшего. Но полностью игнорирует Себастьяна. Ради всего святого, что… Нет, лучше не думать.       Проходят выходные, но жалкий насильник так и не появляется. Зато появляется какой-то навязчивый придурок. Заводит дружелюбную беседу, умом не блещет, ни одним из интеллектов тоже — и не отступает, даже когда Себастьян перехватывает его руки. Этот день обречен. Дальше к нему подходит Сиэль с благодарностью и пачкой сигарет, и Себастьяну хочется застрелиться. Что с ним происходит?       Слова кончаются, и Сиэль просто смотрит. Себастьян надеется, что он готов сказать что-то. Готов сказать, что происходит и чего он, черт возьми, от него хочет.       Но он снова уходит. Ну замечательно.       Себастьян опускается за стол. Подаренные сигареты хочется скурить уже сейчас.       А затем навязчивый товарищ возвращается. Мелтон, как он представляется. Себастьян бы игнорировал его, но сейчас он не готов терпеть хоть чье-то присутствие. Он пошлет — как можно дальше и как можно доходчивее.       Внезапное возвращение истерички вызывает еще большее недоумение. «Я хочу поговорить» — боже, только не передумай. Когда запястье вдруг обхватывают и тянут за собой, это сбивает с толку еще больше, но Себастьян поддается. Так он все-таки нормально переносит физический контакт с ним? Или…       — Какие сигареты ты куришь?       Себастьян убьет его. Прямо сейчас.       Ему нужно закурить.       И закинуть таблеток десять. Пиздец. Просто пиздец.       Несколько глотков воды успокаивают зудящее от раздражения горло. Что не так с Сиэлем Фантомхайвом? Он пошлет его, окончательно. Плевать, что он чувствует. У Себастьяна была сотня других способов усложнить себе жизнь. Еще сто миллиардов не нужно.       Либо они сейчас расставят все по местам, либо это все идет к дьяволу.       Все было бы очевидно, если бы он просто боялся его, как и остальных, но он же, блять, не боится. В один момент он наполняется ужасом от рук Себастьяна, а в другой принимает их, как что-то безопасное? Его рвет от вида мужского тела, но он сам инициирует физический контакт? Игнорирует неделями, никогда не говорит после собственных предложений поговорить, но подходит опять и опять?       Что ж, пора выяснить. Он прижимает Сиэля к раковине, зажимает телом и делает все, чтобы выглядеть угрожающе. Он яснее некуда выражает свои чувства. И следит.       В Сиэле напряжение, в Сиэле много недосказанности и отчаяния, но в Сиэле нет страха. Себастьян ни черта не понимает. Кажется, что ему хотят сказать что-то безумно очевидное, но просто не могут. Что?       Сиэль расколется при должном усилии. Себастьян может попробовать. Если же и это не сработает… пусть идет к черту. Жизнь Себастьяна налаживалась явно не для того, чтобы он ее портил чужими загонами и травмами.       Он дает немного времени. В конце дня его снова замечает Мелтон, и Себастьяну хочется бежать. Он и так на взводе, а это дружелюбное убожество просто добивает его. И закономерно идет нахуй.       Нужно успокоиться. Истеричка все-таки приходит на встречу. Значит, все-таки готов сказать. Наконец-то.       Либо страх, либо…       — Мне нечего сказать.       …Нахуй. Да, это конец. Прекрасно. Значит, так они и закончат.       Пусть выметается.       Но запястье снова перехватывают, и задушенное «стой» заставляет злость под кожей разойтись по всему телу. За кого он принимает Себастьяна? Если в его жизни есть кто-то, кто хочет жалеть его и терпеть эту неопределенность, это точно не Себастьян.       — Я не собираюсь тащить то, что ты выкидываешь при первой же возможности.       Он-то выкидывает? Истеричка-то тащит? И как это выглядит в его больной голове?       У него же есть понятное, нормальное объяснение. У него же есть желание что-то сказать. Он даже за что-то, блять, злится, хотя едва ли прав хоть в чем-то.       И он снова напуган, когда Себастьян его хватает. Никакой логики. Просто ничего даже похожего на логику. Его правда трясет.       С другой стороны, может, в таком состоянии он и расскажет все? Главное — держать уровень стресса оптимальным.       Внезапной визг кошки рушит все планы. Сиэль тянет его на себя, и Себастьян даже не успевает среагировать вовремя. Потому приземляется не самым приятным образом. Осознание, что его ладонь смягчила Сиэлю удар затылком, приходит только тогда, когда Сиэль уже отпихивает его с воплями. Да, истеричка, не стоит благодарности. Кровь от твоей размозженной головы с пола оттирать не хочется.       Отпрянув, Себастьян пытается понять, что происходит. Какая-то несвойственная заторможенность. Его мозг прекрасно работает в стрессовых ситуациях, а сейчас он просто… Злость снова скрипит на зубах.       Сиэля лихорадочно трясет, и его не успокаивают никакие заверения в чистоте мотивов. Это был абсолютно не оптимальный уровень стресса. Себастьян сглатывает, когда Сиэль вжимается в столешницы. Ярость остывает до раздражения, и внутри появляется желание просто… дать ему успокоиться. Но в груди снова тянет, и раздражение набирает обороты.       Хорошо, его надо успокоить. Тогда он расскажет. А вот отпускать его в таком состоянии — идея явно не лучшая.       Но Сиэль снова отбивает его руки в отчетливом ужасе. Все-таки он боится. Почему же тогда подпустил его, истекая кровью и давясь воздухом?       Себастьян не сдерживает вздох, а Сиэль выглядит просто ужасно. Ладно, может, вода поможет ему прийти в себя.       Помогает. Но происходит то, чего Себастьян не совсем ожидает, — Сиэль замахивается ударить. Обе руки он останавливает. В них абсолютно никакой силы, и становится на мгновение забавно, что они все же нанесли вред кому-то, а кого-то и вовсе убили.       Однако…       Приходится перехватить еще и ногу. Конечно, будет глупо сейчас обездвиживать вторую ногу — опора будет неустойчива. Но это может помочь Сиэлю почувствовать хоть какой-то контроль над ситуацией и включить хоть одну клетку мозга.       Сиэль оказывается сверху. Борьба прекращается. Действительно берет себя в руки хоть немного — и на том спасибо. Поза специфичная, но хуже вроде бы не становится. И судя по взгляду, Сиэль наконец готов говорить…       Момент, когда его поцеловали, кажется бредовым сном. Он был неправ. Очень сильно неправ.       Понадобилась небольшая передышка и действительно крепкая сигарета, чтобы прийти к выводу. Потерять Сиэля из-за того, что тот был психически нестабильным, — можно было; потерять Сиэля из-за того, что он доставлял чрезмерное количество проблем, — можно было; из-за пустых ссор, предательств или разных приоритетов — можно было. Себастьян потерял множество людей в жизни из-за влюбленности, но Сиэля Фантомхайва в этом списке быть не должно. Не его.       В конце концов, он не то чтобы не ожидал. Не ступор одолел его тело, когда случился этот странный физический контакт, и даже не шок. Возможно, предупреждениям королевских выродков стоило внять.       Себастьян растирает лицо ладонями, заранее жалея о сделанном выборе. Он просто забыл, что Сиэль Фантомхайв, несмотря ни на что, был человеком. Больным, сломанным, но не пустым. Способным на чувства, в отличие от него.       Ну… Себастьяну не привыкать.       И все же: блядство!

***

      Он знал, что все придет к этому. Он видел каждый взгляд, надеющийся на большее, слышал каждый разочарованный вздох, чувствовал неудовлетворение. Понимать Сиэля было легко. От этого было тяжело. Потому что Себастьян возвращался к тому же, что и раньше. Он убегал.       Снова принял обязательства, которые не хотел, согласился на роль, которой не желал. Уживаться с прежними чувствами было еще приемлемо — помочь, защитить и выслушать труда не составляло. Но теперь немые размытые требования были выше. Как и цена.       Сиэль ждал большего, но Себастьян знает, что его затрясет от обычной человеческой близости.       Было не хуже, чем спать за деньги, но явно хуже, чем терпеть флирт Розмари. Принятие решения обязало его к чему-то, чего он снова не хотел. И винить здесь некого.       Он уживался, впрочем. Таблетки не глушили все настолько, чтобы Себастьяну было полностью все равно, но достаточно, чтобы он не думал об этом все время.       Проблема произошла, когда от Барда пришло сообщение.       «Поставок больше не будет. Через месяц последняя.»       Через месяц Себастьян замечает в коридоре очки, которые уже видел. Сука, неужели. Разговор состоялся душевный. На заднем дворе. Было бы лучше затащить его в более изолированное место, но кроме туалета мест особо не нашлось бы. Если только на крышу, чтобы скинуть оттуда это недоразумение. Но ключом он не владел, а что-то внутри восставало против идеи осквернять туалеты присутствием такой падали. Святотатство?       Глобальной мести он не планировал. Вероятнее всего, Сиэль этим сам займется. Но доходчивое предупреждение и небольшой процент от причиненного урона не помешает.       Сначала — в солнечное сплетение коленом. Когда согнулся — локтем сверху. Он ожидал немного большего, но Клод даже не сопротивлялся. И Себастьяну постыло стало трогать его. Пришлось. Поднять голову за волосы и дружелюбно дать пару ценных советов. Ему не ответили, а лицо выглядело так противно, что Себастьян решил на том закончить. Посильнее вмазать лицо в траву и ударить с размаху ногой в пах — может, повезет, и членом он больше пользоваться не сможет.       Доходчиво, но вполне безобидно. И руки отмыть вполне легко.       Как ни странно, истеричка через пару дней об этом узнала и идею не оценила. Забавно. Возможно, он предпочитал менее физические способы отмщения.       Что ж, игра начиналась заново. Себастьян снова притворялся слепым и крайне недогадливым. Пока что пустота внутри позволяла. Что будет без таблеток? Ничего хорошего, это он знает наверняка. Хотя, если повезет, то он решит проблемы в синдроме отмены и ничего не вспомнит, когда придет в себя.       Вряд ли он будет терпеть все так же смирно. Поэтому в каком-то смысле он делает истеричке одолжение, не давая сблизиться.       Плевать. Из этого ничего не получится, он и так предупредил.       Лекция по физике из года в год не менялась. Профессор его даже запомнил. Заслуга, вероятно, Герберт. Себастьяну не казалось, что Сиэлю сильно интересна физика, хотя воспоминание о его внезапном просветлении в задаче среди ночи вызывало странную смесь насмешливости и чего-то еще. Он правда думал, что Себастьян посчитал его за своего рода гения, но так же быстро обесценил все свои усилия. Задача, конечно, на нобелевскую премию не тянула, но на самодовольную улыбку хватило бы. Хотя и иронично, что, объяснив парадокс близнецов, в собственном он так и не разобрался.       Все дороги вели в туалет, так что они снова оказались здесь.       Почему именно физика? Себастьян не видел логики в этом вопросе. Да, сошлись звезды. Что-то вроде того.       Он с детства искал ответы на множество вопросов. Эмоционально-философские рассуждения звучали красиво, но неубедительно, а физика обращалась к голове, а не сердцу. Наверное, поэтому. Сердце Себастьяна имело какую-то степень глуховатости. Или психопатию, как знать.       Сиэль заметил пистолет даже единственным своим глазом. То, как он лежал в его руке, было забавным контрастом с тем, как его трясло от револьвера возле виска в Пэкхеме. Себастьян готов только пожать плечами. Он никогда не пытался притвориться святым. Он зависимый мудак с плохой и темной историей за спиной — разве это еще недостаточно ясно?       Некоторые люди за всю жизнь никогда бы не взяли оружие в руку и гораздо охотнее приняли бы смерть, чем брали на себя ответственность за свое спасение. Сиэль выглядел сейчас так, будто был рожден с оружием в руках. Даже несмотря на то, каким большим пистолет казался в этих кукольных пальцах.       Ему всегда больше шла вооруженность. Ломом, словом, осколком зеркала… Детей Себастьян никогда не любил. Даже больше собак. Те хотя бы кусали в ответ.       Он не скрывает очевидного, да и не ждет назиданий. С Сиэлем иногда славливаются частоты — тот цинично шутит и перестает цепляться за мораль, в которую сам не верит.       Но проблема тогда появляется в другом месте.       — Я с тобой.       Себастьян уверен, в глубине души Сиэль хочет сдохнуть и все. Никаких других причин такой тупости он не видит.       На смертельно опасную вылазку Себастьян бы и то охотнее пошел с Комиссаром, чем с истеричкой. Того хоть не жалко.       Нет.       Ответ достаточно простой ведь. Никакого другого значения это слово не носило. К его несчастью, это слово, видимо, носило абсолютно все значения, кроме самого прямого.       В глазах Сиэля мало осознания. Может, он хотел доказать ему что-то. Может, это самая извращенная попытка разделить интересы.       Жаль, но мертвым Сиэль точно никому пользы не принесет. К трупам Себастьяна тоже никогда не влекло.       Какая маниакальная идея в этот раз орудует мозгом Сиэля — Себастьян не горит желанием разбираться. Пусть лучше дома еще книжки по физике почитает. Олимпиаду больше некому выигрывать.       Сиэль влюблен. И Себастьян не слеп. Он может этим пользоваться. Сиэль застывал от любой близости, и даже не в страхе. Застывал и тогда, когда Себастьян завязывал ему галстук.       Себастьян не хочет все усложнять.       Но, увы, истеричка бывает удивительно упертой.       Ох, он ведь сейчас пытался манипулировать, не так ли?       Да. Зависимый мудак и законченный эгоист — он предупреждал.       Может, он сбежит раньше, чем они еще раз увидятся.       — Подтяни релятивизм, истеричка.       Повзрослеть тоже не помешает.       По прошествии следующей пары Себастьян устремился к выходу из университета. Но он всегда проигрывал Фортуне в кости. Грандстафский синдикат придется встречать с пистолетом за пазухой и богатенькой истеричкой под боком.       Это проблемы истерички, не его. Не убили в универе, убьют в картеле.       Сиэль благоразумно молчал и тащился следом. Себастьян не собирался заводить разговор. Идти в логово преступников — удовольствие ниже среднего. А с чужой судьбой на плечах — просто страсть Христова. Если пристрелят обоих, вина будет на Сиэле. Хотя, к черту: в тот момент ему уже будет все равно.       Дорога долгая и невеселая.       Путь до преступной базы тоже. Только уличный шум и докучает ушам.       Сиэлю Фантомхайву суждено сдохнуть на заброшенном заводе? В компании мудака из университета? Пускай.       Бард его тоже не ждал. Жаль, что Себастьяну это неинтересно. Интересуют его только таблетки — а их как раз и нет. Придется самому лезть. Из-за его спины выглядывает Сиэль, зачем-то делая шаг ближе. Да, самому…       Себастьян заводит его за спину, достает пистолет, делает вдох. Наверное, суждено.       Но как-нибудь без него.       Барду можно доверять в мелочах. Жизнь сбережет. Отнимет тоже. Но не за эти пять минут. Может быть…       Но Фортуне он опять проиграл. Безопасной точки в преступном логове быть не могло. Кто бы мог подумать.       Все же дьявол в деталях: Сиэль явно не в доминирующей позиции над своим психическим здоровьем. Ставить себя в заведомо опасную ситуацию можно только при таком раскладе.       Сегодня Себастьян снова несет ответственность — и наверняка об этом пожалеет.       Уже начинал. Здороваясь с теми, кого даже не помнил, и пожимая руки тем, кого лучше бы и не помнил. Мерзкое место. Уютный и теплый паучий кокон.       Себастьян хотел разобраться с этим как можно скорее, но…       — Бард!       Ах, госпожа Фортуна просто обожала втаптывать его в грязь.       Билла он тоже лучше бы не помнил. Но память всегда цепляется за хлам. Ходит с бумагами в руках, будто их украдут, только спусти глаза. Правой руке преступного лидера положено быть параноиком. И видеть опасность в самом тонкокостном и несчастном создании в этой дыре. Не то чтобы он не прав: в моменты опасности Сиэль всегда оказывался вооружен.       Глупо все же. Прошло столько лет. Билл теперь тоже тянул слова, как гнилую резину, развил паранойю, но заимел достаточно холодного рассудка, чтобы не лезть в драку. Уже подарок.       В отличии от всего остального…       К Сиэлю тянется рука. Как бы не так.       Себастьян действует опрометчиво. Инстинктивные действия всегда вели к катастрофам. Но… своим рукам Себастьян все же доверяет больше.       Правда, больше им никто не доверяет. Себастьян удивлен, что эту историю не забыли. Помнил бы ее только Рен, который тогда чудом выжил, но остальные? Остальным доложат. Да, не вовремя…       Истеричка, может, и была безрассудно глупой, но вряд ли заслуживала умирать за его грехи. Тем более, что Себастьян в них не раскаялся.       — Доставай пушку.       Этого Себастьян не успевает предотвратить. Он рефлекторно оборачивается, но сохраняет здравый рассудок. Нападать глупо. Да и Сиэль выбирается сам мгновение спустя — университетский быт, кажется, отучил его замирать при опасности. А для него мало что было настолько же опасным, как прикосновения.       И все же он прижимается к Себастьяну, будто… Надо же, кое-кто доверял еще его рукам. Жаль, что они сейчас почти бессильны. Это не идиоты университетские. Все прекрасно обучены, как и он сам. Даже лучше.       Почему-то, когда ко лбу прижимают дуло пистолета, он даже не удивляется. Вообще-то чего-то подобного он и ждал, когда сюда собирался.       Руки он поднимает нехотя, но не надеется ни на что особо. Вперед, Фортуна. Давно уже пора.       Только…       Сиэля валят на пол. И берут на прицел.       Не впервой, да? Тот слишком часто оказывался в перекрестии прицела, если подумать. Просто не умел не лезть не в свое дело. Такие уроки, истеричка. Посмертные.       Горло вяжет. Если сейчас ринуться вперед — застрелят. У всех есть пушки, это точно. Если схватиться за пистолет и застрелить их вооруженного друга — ничем хорошим это не закончится.       Он не успеет. Ничего не успеет.       Дьявол.       А если… вытащит ли Сиэля Бард?       Он…       — Отставить.       О. Лучше бы под пулю лег.       Голос, который Себастьян меньше всего хотел бы здесь слышать. И который больше всего стоило ждать.       Черт.       Ладно, ублюдок, здравствуй снова.       Мессир с того дня не слишком изменился. Стал еще более вычурным. Бордовые цвета ему не шли, как и большинству людей. Все так же сладко пел и улыбался, как надежный приятель.       Он узнает истеричку, но Себастьяна это не обнадеживает. Особенно когда он тянет свою милосердную, дружескую руку.       Нет, ублюдок, не в этот раз. Самаритянская рука, только вот утянет на жуткое дно. Лучше сдохнуть сразу.       Себастьян выбивает пистолет из рук парня, держащего его сбоку, и приставляет его к голове Мессира раньше, чем успевает продумать все тщательнее. Но сейчас он не думает. Сиэля он этой топи не отдаст.       — Отойди от него.       Себастьян всадит в него всю обойму, пусть только двинется. Даже если его самого застрелят следом.       И все же…       Мессир не пытается их убить. Он всегда смотрит иначе, когда мысленно прощается с твоей жизнью.       А может, это тоже уловка. Он рискует.       Мессиру никогда нельзя верить, но, если есть вероятность выжить, то открывать огонь нельзя. Все в нем против этого, от интуиции до здравого смысла, но он позволяет забрать свое оружие. Под пальто есть еще одно.       Мессир увещевает, что ничего не сделает Фантомхайвам и вполне возможно, что это правда. Себастьян никогда не вникал по-настоящему в их устав. Он и кого надо не убивал. А отношения Мессира и подавно не запоминал.       Хотя стоило…       Истеричка верит без лишних слов. Значит, папочка-детектив и впрямь имел влияние — иначе его связь с главой преступного синдиката вызвала бы больше скепсиса.       Прекрасно… Сиэль отсюда выберется. С большей вероятностью. Главное не подпускать к нему Мессира.       Тот точно смеется, когда Себастьян снова прячет Сиэля за себя. Нет, ублюдок, его ты не тронешь. Только через долгожданный труп.       В этот раз истеричку узнает даже Бард. К нему тоже падает доверие. Увы, Себастьян никогда не присоединялся к дружеским посиделкам и не слушал истории о чужом прошлом — черт знает, насколько все это правда.       Себастьяну уже и неинтересно разбираться, когда Мессир предлагает разговор с глазу на глаз. Это точно ловушка. Нет уж, ублюдок.       Ищи другую жертву.       — Нет, стой…       О?       — Я хочу. Я согласен.       Боже. Сиэль, кажется, убил в нем сейчас половину всех нейронов.       — Сиэль, нет.       Хватит с истерички и прошлого урока о том, что не стоит верить всем подряд. В этот раз — будет чересчур. Другой случай подвернется.       Возмущения переживет.       Однако…       — Пока Винсент не решит снести мне голову, ни я, ни мои люди не тронут Фантомхайва и пальцем. Мы цивилизованно потолкуем наедине. А ты можешь забрать таблетки и поболтать со старыми товарищами.       Он не смотрит так, когда готовится убивать. То, что он знает про таблетки, даже не слишком удивляет. Но таблетки нужны, если они отсюда выберутся. Без них возвращаться бестолку…       Проклятье. Проклятье.       — Я пойду, — совершенно осознанно заявляет истеричка, смотря ему в глаза.       Глупец, слишком упертый для собственного благополучия. Пора взрослеть и видеть дальше собственного носа, Сиэль. Дома ждет семья. Впереди олимпиада по физике. Эталонный эгоист, которого точно сгубит желание вмешиваться во все подряд.       Себастьян может бросить его здесь, играть с Фортуной. Забрать таблетки и жить дальше.       Такой вот посмертный урок, истеричка.       Себастьян вздыхает, становясь к нему вплотную и отдавая оружие.       — Осторожнее. Я вернусь через десять минут.       Если доживет. Сиэль теряется, и в этот раз Себастьян как никогда хочет увидеть, что тот потянется к нему. Поставит хоть что-то человеческое выше своего эгоизма. Но Сиэль лишь кивает, отстраняясь.       Себастьян игнорирует тянущее чувство, слишком напоминающее давно забытую тревогу. Сиэль ведь не умеет стрелять. Но… смог в детстве, когда было надо. Смог защититься осколком зеркала. Сможет и сейчас.       Губы впервые кажутся слишком сухими, и Себастьян проходится по ним языком. Возможно, убьют теперь его самого. Мог бы уйти.       Но… без него возвращаться тоже нет смысла.       Надо же. Теперь он специально проигрывает Фортуне?       Занимательно.       Итак, таблетки.       Бард что-то хочет сказать, но Себастьян останавливает его. Лучше пусть молчит. Все здесь ненормально.       Пока лучше ни на что не отвечать.       Теперь можно не прятаться, впрочем. Быстро забрать таблетки и валить отсюда. Мессир может говорить что угодно, но Себастьян знает лучше. Угроза не всегда представляет собой физический ущерб.       Лаборатория по прежнему находилась в другом конце здания, в максимальном удалении от блока с комнатами. Милая предосторожность. Дилеры не употребляют. А вот их дети — вполне могут.       Паскудное и тухлое место. И как давно Мессир знал о схеме с таблетками? С самого начала? Как милосердно с его стороны потакать этому. Наверняка медленный яд подсыпал каждый раз. Наркоманам хуже все равно не будет.       Прекрасная жизнь. Круговерть наркотиков, оружия, убийств и игр в покер по вечерам.       Семья — так они это называют.       Это было очевидно с самого начала: Мессир искал и подбирал дворняг, у которых ничего и никого не осталось. Кров, еда, общее дело — и вот они все уже семья. Что еще нужно человеку, кроме принадлежности?       Мессиру не повезло единожды: Себастьян не искал семью. Никакую. Он гораздо охотнее спился бы.       Говорят, из преступных организаций живым не выйдешь. Себастьяну повезло единожды.       Он вздыхает, вытаскивая банку амитриптилина из ящика. Можно было бы взять и две, и пять, и десять, наверное. Но вряд ли Мессир будет настолько щедрым. Таблетки исчезают во внутреннем кармане пальто.       В пальцах странное напряжение. Им полнится все тело. Редкое ощущение.       Он пришел за таблетками — он их получил. Бард убивать его не собирается. Вроде бы. Все прошло удачно.       И это его абсолютно не волнует.       Класс.       — Слушай, — Бард подходит ближе, опираясь на стол. Он тактильный монстр, но, вопреки своему лексикону и американскому акценту, ему хватало ума понимать прямые послания. После того, как Себастьян однажды скинул его руку с плеча со словами «Не трогай», Бард ни разу к нему не прикоснулся. — Ты… прости за весь этот сыр-бор, ладно? Я как-то не подумал… да и в мальчишке твоем Фантомхайва не признал. Тупо вышло.       — Пиздец просто, — Себастьян трет лицо. В этом тусклом химическом притоне только сильнее нарастает нервозность. — Ты его еще и спасал из какого-то культа. Как можно было не узнать одноглазого доходягу?       — Да это было хуй знает когда! — Бард отмахивается. — Я… да не знаю. Не признал и все. Я после того задания неделю не спал, видимо… Память отшибло специально. Ты-то знал, мог сказать.       — Ведь я всегда был главным знатоком нашего устава.       — Тоже верно. Ну, повезло значит, что Мессир пришел. А то всем бы кранты были…       Бард задерживает на нем взгляд. Точно сейчас заведет разговор. Себастьяну не до того. Его вообще сейчас все это не волнует.       — Мне пора.       После этого он срывается с места и минует длинные, пустые коридоры. Вроде он не слышал выстрелов — лишь бы это говорило о чем-то хорошем.       Возле кабинета Мессира даже никто не дежурил. Ублюдок перестал бояться смерти?       Тогда лучше ему держать руки при себе.       Дверь тяжелая, но Себастьян этого не чувствует, толкая ее внутрь.       Толкуют. Замечательно.       — Мы уходим.       Прямо сейчас.       Мессир поднимается вслед за Сиэлем, и Себастьяну необъяснимо хочется всадить в него всю обойму. Не упускать ни одного движения.       — До свидания.       — До свидания, Сиэль. Было приятно познакомиться.       Это уж вряд ли.       Истеричку он отсюда забирает, в этот раз точно навсегда. Подавись, ублюдок. Свою руку помощи и улыбку благодетеля впаривай кому-то другому.       На выходе из здания Себастьян ненавидит все.       Удивительно, что их не устраняют прямо за порогом.       У него была прекрасная возможность пристрелить Мессира. Воспользовался бы, не будь Сиэля рядом.       Сиэлю тоже не мешало бы мозги вправить.       Хоть таблетки есть.       Он останавливается у ближайшей скамейки, зажигая сигарету.       Что он вообще делал?       Все поступки были иррациональны. Надо было истеричку послать еще в университете, пусть поплакала бы, зато в картели не лезла. Надо было с Бардом снаружи оставить. Надо было просто оставить ее с этими идиотами, пусть сторожили бы и искали оружие, пока он таблетки брал. Да все было бы лучше, чем сделанное.       Что это было?       Он думал о том, чтобы броситься на амбразуру. Он был готов.       Смешно?       Да, пожалуй. Кинуться в огонь, да?       — Хочешь поговорить?       Да… самое время. Чем же еще он сейчас хочет заниматься, как не разговорами с этим бараном? Из-за него же все и произошло.       — Потом.       Приходится успокоить себя. Сосредоточиться на сигарете. Подышать. Он все еще дышит даже после такого…       На плечо опускается вес, и все становится просто бессмысленным. Они выбрались. Он… кажется, снова выиграл у Фортуны. У него было преимущество.       Преимущество ли? Истеричка поступала так безрассудно, эгоистично и глупо, как это только возможно.       Но все испытанное умещается в одну только ломаную фразу.       Ты жив… и ты здесь.

***

      «Потом» не наступает. Он видит взгляд Сиэля. Он все понимает.       И уходит, не приглашая к себе. Все бессмысленно. Они выбрались. Дальше — у каждого своя жизнь. Себастьяну хватает дел.       И очень не хватает личного пространства.

***

      Двадцать восьмое ноября.       Очень жаль. Сегодня он не идет в универ.       Это был хороший месяц. Декадентские платья Розмари добились успеха — бренд укрепил имя. Дела Себастьяна никогда не были лучше.       Истеричка держалась на расстоянии выстрела. Не физически, увы. Себастьян обнаружил в один момент, что теперь постоянно делит с ним стол. Наверное, это и предполагают отношения.       Как и множество других вещей, которых у них не было.       А очередное падение случается резко, но ожидаемо, как и всегда. Внезапная смерть, которой всегда опасаешься.       Сегодня Себастьян не идет в университет. Вчера он выпил последнюю таблетку. Снова рисковать и устроить сцену, как в прошлый раз? Нет, не тянет. Росу не хватит зубов.       А у Себастьяна больше нет таблеток.       Абсолютно.       Проклятье. Подумать только, почему он не взял вторую, третью, десятую банку? Все равно ведь не скрывался.       Он трет лицо, чистит зубы, умывается и одевается — пора идти. Не в универ. Спасибо Розмари, теперь он может всерьез запастись алкоголем. В этот раз даже не дешевой дрянью, хотя Budweiser на вкус и цвет больше остальных был терпим. Пиво вкусным в целом не было. Как и весь алкоголь. Разница вот в чем: спустя три стакана виски Себастьян просыпался в своей кровати через неопределенное количество времени. Помнил — ни черта. После пяти бутылок пива Себастьян еще мог раз двадцать отжаться от пола.       Сегодня траты превышают месячную норму. В чеке ни одной бутылки пива.       Вечером истеричка получает короткое сообщение.       «Таблетки кончились».       Так проходит первый день.       Синдром отмены всерьез бьет к концу недели. Тогда Розмари получает сообщение о том, как ужасно он заболел. Предлагает приехать и помочь, выдать аванс. Траты увеличиваются. Себастьян залпом выпивает стакан пива.       Истеричка не пишет.       Первый день тянет все время курить — руки трясутся. Во второй хочется спать, но бессонница заставляет только лежать, будто при смерти. К сожалению, смерть снова не приходит, где бы он ни лежал: ни на кровати, ни на диване, ни на полу в ванной, ни на стойке бара — он пробовал не раз.       Четвертый день проходит за наблюдением потолка. Отвратительно белый. В палатах Бедлама такой же был — священный свет Марии Вифлеемской, о, великая Богородица прямо в госпитале душевнобольных. Можно было бы перекрасить в черный: нет никакого спасения. Мысли неизбежно обращаются к тому, чего он так упорно избегает.       Что дальше делать?       Очевидно, ждать, пока это все пройдет. Вечно на таблетках не просидишь. Пора возвращаться в реальность, какой бы паршивой она ни была. Справится. Когда спадет это ебучее беспричинное раздражение.       Он снова идет в магазин.       Пятый, шестой и седьмой день заливает пивом, и это действительно расслабляет. На восьмой день он оказывается в баре.       Скоро спадет — так он думает на девятый день.       А на восемнадцатый часы судного дня пробивают двенадцать, и он просыпается в абсолютном беспорядке, пахнет как полевой военный и рвет трижды за утро. Голова раскалывается — глушит похмелье бутылкой пива. Становится еще хуже.       Он открывает дверь балкона, зажигая сигарету. Спустя пару затяжек в голову приходит мысль.       Кошка.       Где кошка? Ее миски пустые — причем явно дольше, чем дозволялось.       Сбежала? Как мило. Может, и к лучшему. Для нее явно найдутся более достойные хозяева.       Если ее не сбила где-то машина и она не забралась черти куда, откуда не могла бы вылезти. Была бы печальная судьба.       Теперь у него меньше забот. Пустая запущенная квартира в полуубитом состоянии, пропуски в университете и эйфоретики в кармане — откуда бы?       Он тяжело вздыхает, когда возвращается на кухню и опускается на стул. Просто ужас. При виде всего этого мусора только нарастает нервозность — он опоминается, полностью искусав губу.       Пора пить дальше.       На девятнадцатый день ему кажется, что ничего больше не пройдет.       Плохо от всего сразу: таблеток нет, от алкоголя его уже выворачивает, вокруг полный бардак, а у него нет сил ни на что.       В телефоне ничего толкового. Розмари справлялась о его самочувствии и, видимо, в очередном умате Себастьян даже ответил ей:       Восстанавливаюсь, малышка.       Малышка? Да, удачнее слово и не подобрать.       Ни единого сообщения в диалоге с истеричкой. Может, Сиэль просто оставил надежду и решил дождаться, пока горячо любимый мудак умрет? Это был бы самый разумный поступок в его жизни.       В отличие от поступков Себастьяна. Руки проходятся по лицу, пытаясь что-то согнать, но вся эта дрянь чувствуется костями.       Может, написать ему? Это кажется на секунду даже хорошей идеей — и Себастьян спохватывается. С чего бы?       Истеричке хватало своих проблем. Вытаскивать его желания нет. Многого Себастьян не добьется — только хуже станет.       Он сглатывает. Хочется, надо же. Хочется позвонить, хочется закрыть его от пули, хочется с ним препираться. С каких пор?       Это все еще истеричка — вспыльчивая, неразумная, упрямая и драматизирующая все, что ее окружало. Богатенький курортничек, волочащий кучу бесполезных травм и плохо разбирающийся в людях. Всегда таким был. В какой момент Себастьян впервые подумал перетерпеть его бред, а не уходить? Увидел что-то кроме тонких костей и глупой беспомощности. Видел ли?       Когда тот слету вспомнил цитату Толле, когда давал отпор Комиссару, когда поцеловал его на этом несчастном диване? Поцеловал, как забавно. Действительно целовал. Дважды — и оба раза плохо. Что только нашел в Себастьяне.       О, рефлексия. Чудесная трата времени, пора заканчивать. Лучше уж пить на убой, хоть сдохнет быстрее.       Но он ходит кругами, разве нет? Сиэль делал странные вещи, вел себя эгоцентрично и невыносимо, а Себастьян…       Себастьян чувствовал, что вина сводит его ребра — и это противное, давно забытое чувство. Сиэль заслуживал не этого, конечно нет.       На Себастьяне была обязанность разбить ему сердце и еще больше отвернуть от человеческих взаимоотношений? Будто он не разрушил и так всю его жизнь.       Пора заканчивать.       На двадцатый день, когда мысли повторяются, Себастьян ищет хоть кого-то. В списке контактов мало подходящих кандидатов.       Бард.       Только он? Похоже на то…       Себастьян вздыхает, выключая телефон.       Нет, есть кое-кто еще. В кошельке осталось несколько купюр, как раз на странный, морально сомнительный визит. О котором все забудут на следующий день, и Себастьяна не догонят последствия.       Кинг-Кросс. Район, посещение которого скрывает каждый уважающий себя джентльмен, но не перестает его посещать.       А при самых благоприятных обстоятельствах (и готовности раскошелиться) не приходится даже посещать — Кинг-Кросс сам к нему придет.       Себастьян давно здесь не был. Мог бы больше и не появляться… Бард бы не отказался выпить пива. И все же он здесь.       Перед элитным брачным агентством с тошнотворным названием «Sixty-Forty». Существовало по сей день — полиция совершенно точно ничего никогда не подозревала.       Ведь бордели в Англии настрого запрещены — всего лишь романтичное брачное агентство.       Хотя борделем не назвать: никто не обслуживал клиентов здесь. Здесь — всего лишь безобидный офис, где высший слой проституции проводил время и, исключительно в теории, обучал новобранцев.       Встречи с клиентом — только на территории за пределами офиса, ведь это должно быть личным делом двух взрослых людей без какого-либо оттенка борделя. Но властям все равно не было дела. Могли бы и тут принимать.       На входе встречает женщина, которую Себастьян не знал. Раньше тут сидел парень, который умел хорошо разговаривать.       — Добрый день, — а эта женщина очаровательно улыбается, отвлекаясь от монитора и поднимаясь со стула. Она складывает руки вместе — участливая, приветливая и строго одетая, как офисный работник… или наторелый брачный агент. — Я могу вам чем-то помочь?       — Да, — Себастьян лениво облокачивается на стойку, растягивая губы в ответ. — Мария на месте?       — По какому поводу она вам нужна?       Забота о безопасности своих работников. Слишком дорогие, как-никак.       — Поговорить. Мы знакомы.       — К сожалению, мы не устраиваем здесь личные встречи. Если у вас есть пожелания или замечания, вы можете обсудить их со мной.       Это звучало лучше из уст парня. Но с ним уже, похоже, что-то обсудили, поэтому теперь переговорщиком выступала женщина.       А женщины больше защищали женщин, особенно если вкладывались в них. Проблематично. Как теперь вытащить Марию?       Себастьян раздраженно вздыхает. Сейчас точно примут за сумасшедшего сталкера.       А ведь сегодня он такой же клиент. Ищет компанию на ночь, находясь в отношениях. Оказался по ту сторону баррикады.       — Ладно… если я сейчас напишу записку, вы сможете передать ей?       — Молодой человек, — еще настойчивее произносит женщина, слегка приподнимая бровь. Выправка пограничника. — Если вы хотите с ней встречи, вы можете сделать запись. Наши сотрудницы не встречаются с клиентами вне работы.       Тоже строгое правило.       Прекрасное, обязательное, обеспечивающее безопасность блядское правило.       Тянет просто лечь на пол и ждать. Ему все равно не поверят, что бы он там ни наплел. Проституток действительно ценят: никаких встреч с клиентами вне работы, запись — только при наличии справки об отсутствии ЗППП, физический вред наносить запрещено, имена заменены, настоящие клиентам не сообщаются. Слишком много вложений в каждый товар, чтобы не заботиться о нем.       Элитный эскорт.       Взамен — исключительно интересный собеседник с мозгами, знанием иностранных языков, идеальной внешностью, гарантированным отсутствием ЗППП и впечатляющими сексуальными навыками. Богатым хватает — многие выбирают фавориток и становятся постоянными клиентами. Мария преуспевала в этом больше всех. За ней смотрели чуть бережнее.       Блеск.       Этого стоило ожидать.       — Я не клиент. Мне не нужны ее услуги. Мне всего лишь нужно поговорить с ней. Просто позовите ее.       — Я вам еще раз говорю, я не могу ее позвать. Как ваше имя? Я позднее могу передать ей, что вы заходили.       Парень был сговорчивее. Себастьян вздыхает.       — Позови Лоретту Хардман.       Он надеется, что сработает. В конце концов, если ему известно ее настоящее имя, это что-то значит. Как минимум то, что они плохо следят за безопасностью товара.       Лицо приветливой женщины становится менее приветливым. Брови сводятся к переносице, некрасиво сминая кожу. Она отступает назад, садится обратно в кресло и тянется к рабочему телефону. Не сводя с него глаз.       — Мария, тебя тут ждет какой-то молодой человек, не клиент. Хочет поговорить.       Вот и все.       Женщина теперь смотрит на него как на ничтожество — Себастьян усмехается. Как резко он перестал быть достойным уважения.       Проходит пару минут, когда из-за угла коридора и показывается Мария. Встреча века.       — Боже мой, — с сарказмом произносит она. Стук ее тяжелых каблуков по плитке разносится вдоль стен. — Так ты жив.       — К сожалению.       Время Марию не тронуло. Ей было двадцать шесть, когда Себастьяна очутился здесь. Сейчас ей не меньше двадцати девяти, но так не скажешь. Берегла свой способ заработка, как могла.       — Есть выпить? — спрашивает он, протягивая ей все оставшиеся в кошельке купюры.       Вид Марии становится еще скептичнее, словно эти деньги ее оскорбляют. Неудивительно. По сравнению с ее ценником, несчастные сто фунтов были настоящим оскорблением.       И все же она берет их своими черными бархатными перчатками, засовывая в лиф черного бархатного платья.       — Учти, у меня клиент через два часа, — бросает она уже через плечо, развернувшись обратно. Себастьян кивает. Он идет следом, смотря на мягкий рельеф мышц ее спины и плеч.       Лоретта Хардман не любила свое полное имя и всегда называла себя Лаура. В жизни, вероятнее всего, она чаще слышала обращение «Мария». По ее словам, женские имена на букву «М» притягивали величие. Однажды, после практики одной из множества сексуальных техник, которым он обучался, Себастьян лежал рядом и около часа слушал, как Лаура восхищалась Марией-Антуанеттой. Имена на букву М притягивали величие: Мария Кюри, Маргарет Тэтчер, Мэрилин Монро, Мадонна. Себастьяна это забавляло.       «Все восходит к Деве Марии».       Она ответила, что с его фамилией о таком не шутят. А ведь это она еще не слышала о его лечении в госпитале Марии Вифлеемской.       Мария открывает дверь в свой личный чертог: кабинет, где она никогда не работала. Этот кабинет был местом отдыха. Здесь хранились некоторые подарки от клиентов, гардероб с вызывающе-нелепыми нарядами и снаряжением для экстравагантных клиентов, а еще внушающий набор косметики в туалетном столике. Все для работы. И длинный диван, на котором небрежно валялась светлая шуба.       — Покрепче, полегче? — спрашивает, открывая нижний створки шкафа.       — Самое крепкое, что есть.       Он сваливается на серый велюровый стул возле стола, разглядывая кабинет. Почти ничего не изменилось на поверхности, разве что подарков на полках стало больше. И исчез чайник со стола.       — Будет виски. Абсент мне разбавлять нечем, — с этими словами она достает синюю бутылку. «Royal Salute». Скотч, если верить золотой этикетке. — Вообще у меня там есть вино полусухое. Не хочешь?       Себастьян качает головой. Он всматривается в глубокий синий оттенок бутылки, цвет напоминает ему о том, что он давно не видел Сиэля. И ради чего он здесь? Ищет укрытия от себя самого в давно знакомой проститутке.       Мария опускает на стол один рокс.       — Открываешь бутылку ты.       Пленка отрывается от горлышка, но Себастьян встречается с другой проблемой. Он достает ключи и просовывает их в пробку, но, как и ожидалось, она крошится.       — Ей что, двадцать лет? Дай нож небольшой.       — Может и больше, — Мария отходит к шкафу, из которого достала виски, и вынимает ножик из выдвижного ящика. Протягивает лезвием к себе, после чего садится на стул рядом — наблюдать, как он ковыряет эту пробку. — Это какое-то коллекционное издание. Подарил клиент перед смертью. Как будто я увлекаюсь коллекционированием. Или алкоголем.       — Перед смертью? Ему было сто лет?       — Да, семьдесят девять.       Себастьян медленно крутит вставленный в пробку нож, и Мария сухо усмехается, наблюдая за этим. Ее пальцы поправляют чокер на шее.       — Вижу, мышцы ты себе немного нарастил.       — Да. Жизнь в синдикате обязывает.       — Верю, — она опускает локоть на стол, подпирая щеку рукой. Марии повезло родиться красивой настолько, чтобы не ложиться под скальпель, — звезды и Венера тоже были на ее стороне. — И как там?       — Было паршиво. Меня там уже нет.       — Тебя отпустили?       — Да.       Можно сказать и так.       Себастьян выталкивает старую пробку, хотя несколько кусков все равно падает внутрь бутылки. Да и неважно. Он наливает себе полный рокс.       Мария поднимает брови — и Себастьян не знает, как начать этот разговор. Выпить он не предлагает: сотрудникам строго запрещается быть в нетрезвом состоянии на вызове. Клиентов это не касается.       — И что ты сейчас делаешь? — но она, к счастью, просто считывает его. Легче легкого. Он сейчас в полном раздрае.       — Учусь. Работаю. Все как у людей.       Потому что все люди приходят к проституткам пить виски в одиночку.       Почему он здесь, если Сиэль до сих пор не получил от него ни единого сообщения?       Красная помада на губах Марии затягивает в глубокую трясину воспоминаний. Он попал в эскорт с мыслью, что секс не может быть сложным. Оказалось, что он работает не в борделе, ведь это запрещено законом Англии, а в эскорте высшего класса — и секс был меньшей из его проблем. Но ему тоже пришлось обучаться. У Марии, которой было поручено его обучение, никогда не улыбались глаза.       Она никогда не стонала, что бы он ни делал, и могла без единого содрогания в голосе наизусть пересказывать Шекспира, пока ее имеют. Секс перестает приносить хоть какое-то удовольствие, когда ты просто продаешь свое тело. Себастьян не ощущал его изначально.       Об этом забавно думать. Он отрабатывал на ней свои навыки, и никто из них не получал удовольствия, а потом они разговаривали. Лучшие разговоры в его жизни были с проституткой — безэмоциональные, мертвые, но такие простые и естественные. Трясина.       Еще один взгляд на виски напоминает о Сиэле, и тяжесть опускает его плечи.       — А еще у меня отношения, с которыми я не знаю, что делать.       Напрямую. С ней можно так. Нужно.       — О. Вы до сих пор вместе с той девушкой?       — Нет.       С кивком Мария вздыхает.       — Ясно. Выкладывай.       Себастьян снова глотает виски, чувствуя ползущее в черепной коробке сопротивление. Будто все это что-то значит.       Пропитанный алкоголем вздох. Сиэль что-то значит. Иначе бы он не сидел здесь, распивая алкоголь перед проституткой, о которой не вспоминал годами.       — Подожди. Нажрусь и выложу. Не могу так.       Это тоже что-то значило. Себастьян не узнавал сам себя. Мария тоже — ее брови вскинулись. А веки даже не дрогнули.       Что ж, если глаза — зеркало души, то Мария давно сгнила.       Он осушает рокс, следом льет еще один. В первые дни он еще кривился от вкуса, а теперь — ничего. Все вкусовые рецепторы сожжены. Нервные окончания тоже отмирают.       Ему не лучше.       В груди жжет не алкоголь. Рядом с Марией всегда было серо, полная эмоциональная пустошь. Себастьян не искал большего. Но теперь даже с ней не так. Бестолку. Надо было лечь на землю и ждать, пока его доклюют грифы. Необъяснимо тянет в сон.       Он не спрашивает у Марии о ее успехах — судя по тому, что она продолжала тут работать, таковых не было. Все остальное ему неинтересно.       Добивая второй рокс, Себастьян вспоминает, что у него совсем не так много времени. Третий снова хлебает залпом.       — Господин сомелье, — Мария склоняет голову. Только что она рассказывала о какой-то хрестоматии, и Себастьян правда слушал, но с каждым новым словом забывал предыдущее. — Я тебе такси отсюда вызывать не буду. Что там с твоей девушкой?       Он крутит рокс, разглядывая отблески на стекле, и с новым вздохом льет следующую порцию.       — Это парень.       — О, — ее губы кривятся в подобии усмешки. — Так ты все-таки гей. Всегда подозревала.       Себастьян смотрит на нее в упор, обжигая язык новым глотком виски. Вряд ли. Но пусть думает что хочет.       Ему сейчас вообще уже на все плевать. Снова хочется пить — столько, чтобы наконец не очнуться. Проиграть Фортуне окончательно.       — Он признался мне в чувствах. А я зачем-то предложил встречаться, — говорит он, наклоняя голову назад. На потолке трещина. — Теперь я не знаю, что делать.       — Расставайся с ним, — Мария пожимает плечами. Вывод самый разумный, и вправду.       Он мучает их обоих этим подобием отношений, где не может написать даже единственное сообщение. Сиэль мог уже даже олимпиаду выиграть, а Себастьян и знать не хочет. Хорошо, если выиграл. Он не глуп. Большую часть времени. Просто слишком импульсивен и не всегда может трезво смотреть на вещи — Себастьян тоже не делал этого в восемнадцать лет. Он вкусил свободу и стал пропивать каждый божий день, спускать на это все деньги. И остался с огромными долгами, бесперспективным будущим и несчастной девушкой. Он тоже делал глупые вещи.       До сих пор делает. Снова в эскорте, пьет на убой с проституткой, на которую потратил последние деньги. С несчастным парнем, не получившим от него ни единого сообщения.       Да, они оба больше не думают головой.       — Я…              Себастьян тормозит, задумываясь, что именно он хочет сказать? Мария права. Он мучил Марлин долгий, беспощадный год. Повторять это с Сиэлем не лучшая идея. Сиэлю хватало проблем.       Он словно вот-вот подавится собственными мыслями, настолько они удушающие.       — …не хочу.       Вот так просто.       Когда Марлин собрала вещи и ушла, Себастьян с облегчением закурил на балконе.       С Сиэлем так не будет, он чувствует.       Чувствует бессилие.       Куда уж хуже.       — Тогда не расставайся, — Мария снова отвечает так легко, не обременяя себя эмоциональным грузом.       Лаура Хардман не переносила на себя чужие переживания, не болела эмпатией и не привязывалась к людям. Себастьяну никогда и ни с кем не было проще, чем с ней. Она не сочувствовала и не просила сочувствия. У него была прекрасная девушка, которая тяготила его одним своим существованием, пристрастие к плохому алкоголю и абсолютно серое отношение к сексу. С ним всегда что-то было не так. С Лаурой тоже. Он не нашел друга, не нашел любовь, не нашел семью.       Он просто нашел ее. Ей было откровенно плевать на него — и он абсолютно честно отвечал тем же. Они высказывались друг другу о чем-то личном и никогда не становились ближе, забывая об этом на следующий день. Они абсолютно взаимно ничего друг для друга не значили — и Себастьяну впервые чужая компания показалась терпимой.       Лаура не умела чувствовать, продавалась за деньги, как самый дорогой товар, и топила серость вокруг в чужом богатстве. Круизы, поездки, курорты — обеспеченные мужчины всегда были готовы заплатить за хорошее сопровождение.       Она была хороша. Настолько, что могла выбирать себе клиентов, а не идти к кому попало. Окружать себя теми, кого она предпочитает, убедительно стонать и рассказывать о том, сколько величия в женских именах на букву М.       Себастьян долго думал, что она живет ту жизнь, которую хочет. Она выглядела так, будто ее ничто больше не волновало.       Но однажды, когда они сидели в этом несчастном кабинете, Себастьян приготовил две чашки дешевого растворимого кофе (ведь клиентам очень важно, чтобы их игрушка полностью осознавала, что именно в нее пихают). Он залил все кипятком, опустил на стол и небрежным движением опрокинул одну из них. Только что сделанный кофе хлестнул по руке Марии — ожог от него потом заживал около месяца.       Она даже не вздрогнула.       Лаура Хардман вообще не чувствовала боли.       То, что продавалось задорого, стоило не менее дорого.       Себастьян думал, что они похожи, но она бы все еще не отдернула руку, а он осушал бутылку коллекционного виски, не разбираясь в собственной голове. Расклеившись без дешевых антидепрессантов. Иногда нужно разворачиваться.       Что ж, пусть так. Он справлялся. Может быть, его осуждали за то, как он справлялся, но это никогда не имело значения. Для Марии — тем более.       — Если бы все было так просто, я бы к тебе не пришел.       Время смазывается за очередным глотком. Он рассказывал Марии то, что не рассказал бы кому-то еще. Только в этот раз не шло. В конце концов, он может предугадать любой ее совет — потому что все это знает сам.       Дилемма. Решиться на убийство было легче.       Может, и вправду пора уже гнить. Даже антидепрессанты закончились — не знак ли?       — Слушай, — Мария вздыхает, откидываясь на стул. На ее месте Себастьян бы давно ушел или выпроводил бы себя за дверь. Кто бы стал слушать чужое нытье? Кто бы… Какой же грубый самообман. — Что бы у тебя там ни была за история, решения всего три. Первый — вы расстаетесь. Второй — продолжаете в том же духе. Третий — работаете над тем, что есть. Все.       Да. Вот и все.       Он бы ответил точно так же. Остальное — оправдания.       Себастьян смотрит на последний глоток виски в роксе — тот смотрит в ответ. Немой тост. Еще один — и он отпустит Сиэля в счастливый путь, пусть стремится к лучшему. Себастьян и так его знатно потопил.       Всем будет лучше. Раз ему в кои-то веки не все равно, то пора проявить хоть какую-то жалость к истеричке.       Да кому он врет.       — Мне не все равно на него, — озвучивает он, допив дорогой, коллекционный виски в одного. — Я впервые в жизни чувствую что-то. Но… это не то, что он хочет. С ним все так, не то чтобы что-то мешало, но я просто не могу. И я бы спокойно расстался или продолжал бы, если бы это был не он. Не хочу его изводить, но… — в головокружении рождается мысль — тянет усмехнуться. — У меня чувство, что я потеряю что-то важное в жизни, если расстанусь с ним.       Что-то, что потом не восполнится. Боже, как же его поплавило. Еще более жалкое зрелище.       — Класс, — Мария вздыхает, забирая опустошенную бутылку и отставляя ее обратно на полку. — Как я и сказала, мой ответ не меняется. Ты либо выбираешь его, отпускаешь и даешь найти того, кто действительно будет его любить, либо выбираешь себя и издеваешься над ним дальше.       Любить? Себастьян хмыкает. В общем-то, все это он и сам понимает. А теперь… просто не решается, как мило.       — Нет. Лучше ему не будет, если еще и я откажусь от него.       — Еще и ты? Ясно, — Мария возвращается за стол. — Нашел себе какого-то бедолагу с травмой отвержения?       — Скорее, он сам меня нашел. Решил пополнить коллекцию своих травм, — Себастьян пожимает плечами. — Я не знаю. Он… повидал виды, и я даже не представляю, что в моем поведении заставило его влюбиться. Наше общение всегда было на грани разрыва. И я просто тяну его вниз.       — Так почему ты не можешь расстаться с ним?       Что же? Себастьян знает. И не врет. Самообман мешает полагаться на себя.       И это раздражает. Он сваливается на стол.       — Потому что я чувствую за него ебанную ответственность.       Его руки натягивают волосы, которые стали отвратительно длинными и пахли дымом.       Так просто — снова. С Сиэлем было так же просто, как с кошкой, которую он по пьяной глупости подобрал и не мог выбросить, потому что ему было не шесть лет. Свои поступки он мог оценивать. И в том, что Сиэль сейчас в таком положении, — в абсолютном раздрае со своей семьей, с перебинтованными руками, на моральном дне и в отвратительных отношениях — и в том, что он сам в этом положении, Себастьян виноват хотя бы частично. Себастьян растил на нем эту плесень.       И Себастьян сам себя загнал в это положение.       Какая ирония.       Он расплывается на этом столе, и замутненный взгляд Марию даже не различает — свет перекрывает ее белым, расплывшимся пятном. Сиэль бы, наверное, просто распахнул глаза. А Мария… задает вопрос, кажется.       — Сколько ему лет?       Сколько же? В тот раз, когда они ходили в клуб, Сиэлю было восемнадцать. А теперь… день рождения мог уже пройти. Знать бы, когда у него день рождения. Так себе партия.       — Восемнадцать.       Теперь силуэт Марии перекрывает белый блик света, нависая тенью. Бархат перчаток ее касается лба — не лаской, а небрежно тыкая пальцем.       — Тогда, может, прекратишь воспринимать его как ребенка? Ты о нем рассказываешь, как о несмышленном ягненке. Ему восемнадцать. Он сам принимает решения и сам несет за них ответственность. Ты тоже из себя филантропа не изображай. Если ему так плохо с тобой, он тебя бросит.       Ее пальцы соскальзывают обратно на стол, а Себастьян запоздало чувствует горечь виски на корне языка. Жжется. Хочется сплюнуть.       Или вырвать. Вместе с языком.       В свои восемнадцать он поступал глупо, да и жизнь успела раскидать по веселым местам. Марлин отбивала желание возвращаться в собственную квартиру, и он вбивался в богатеньких одиноких женщин, параллельно думая о том, как потом вымыть все это из себя, осваивал стрельбу и бой, а позже полгода мучился от того, что раны от плети мешали спать.       Он принимал сомнительные решения и большинство проблем создавал себе сам. Слушал тех, кто так же утягивал на дно. Это его вело.       — Его ответственность? — столкновение согласных звуков едва ли поддается языку, но Себастьян усмехается.       Может быть, в этом ключ. Сиэль тоже слушает того, кто тянет на дно. Но он ведь слушает Себастьяна. Если он готов послушать Себастьяна и опуститься, то послушает и в иных случаях? Себастьян был там. Может уберечь от собственных ошибок.       В конце концов, Сиэль больше не молчит и не робеет. Не уводит взгляд. Сможет ведь сам послать.       Уже пора бы. Что его держит?       — Не очень убеждает, честно говоря.       Мария выдыхает — голос полон отчужденности и безжалостного холода:       — Взрослей, Себастьян. Другие люди сами решают, что делать. Ты не решаешь за всех. Увидишь в нем отдельную взрослую личность — может, тогда увидишь и что-то еще. А сейчас поднимайся и иди отсюда, разбирайся дальше сам. Мне через полчаса ехать к клиенту.       Себастьяна тянет смеяться, но половину слов он пропускает мимо ушей. Взрослеть, значит? Дать другим самим нести ответственность? Трудно поверить, что это говорят ему.       Кто бросил на смерть напарника, решив, что толку спасать его нет, кто лишь устало вздохнул, игнорируя крики девушки о помощи и не желая вмешиваться. А теперь не может бросить богатенькую истеричку.       Не хочет.       Сиэль сам решает, да. Себастьян ему не родитель, чтобы опекать и оберегать от каждой ошибки — очевидно же?       Все бестолку. Мария ничего не знает, а он никогда не слушал советов.       Он прикрывает глаза, и кружится даже тьма перед глазами. Вестибулярка дает сбой. А ему казалось, первым откажет желудок. Хотя его тоже крутит.       Ладно… Ему просто надо прийти в себя. Пару минут. Как-нибудь доковыляет обратно — это удавалось даже в самые скотские запои, так что переживать не о чем.       Он дойдет до дома и ляжет спать. Кошки у него, похоже, больше не было, поэтому ему не надо покупать корм или открывать балкон. Можно купить сигареты. Хотя у него вряд ли остался хоть пенни. Мария стоила дорого даже по дружеской скидке. Просто будет спать, пока не протрезвеет. Напишет наконец истеричке. Ждали ли от него еще сообщение? Может, и правда, Сиэль уже мысленно со всем этим покончил, поэтому даже не пытается узнать, жив ли вообще его незадачливый партнер. Нашел себе кого-нибудь еще. Ему же лучше. В мире найдется достаточно человек, кто разделит с ним тяжелые долговые распри.       Как же чертовски Себастьяну нужны таблетки. Его никогда так не выворачивало. Он в состоянии только лечь на что-нибудь мягкое и намертво врасти в это. Как же он собирается помогать истеричке, если не может и себе помочь? Лучше бы Сиэль его просто выпотрошил, вырезал тупым ножом все тело по контурам шрамов, мышц и костей. Себастьян бы даже не дернулся. Этого тоскливо хочет каждое ребро и камера сердца в грудной клетке. Что угодно бы пусть делал — топил в ванной, втаптывал бы в землю или крестил каждым проклятым словом, тушил бы об него сигареты или вонзал в него все осколки зеркал в доме — что угодно, лишь бы это тело изнывало по поводу…       — Алло! — рука, хлещущая по плечу, боли не вызывает, и он лениво размыкает веки. Смазанный силуэт. — Подъем, ты не будешь здесь спать! Домой едь. Там проспишься.       Да, домой… Доковылять бы. На такси не осталось. Или уснуть на этом столе, пока в теле не растворится токсичная тяжесть. Или закинуться еще чем-нибудь до отказа.       Он мычит, возможно, что-то пытаясь сказать. Уже и сам не знает.       Внутри давно зреет ощущение. Ощущение, которое не уходит. Не глушится ни таблетками, ни алкоголем. Оно напрочь ломает все его мировосприятие, но Себастьяну не привыкать.       До слуха доносится странный звук, похожий на рычание. Мария раздраженно выдыхает. Знакомый звук.       Могла бы ударить посильнее — Себастьян не был бы против. Но не бьет. Лаура Хардман вообще не чувствовала боли, но и не причиняла ее другим. Она не царапала мужчинам плечи, пока те вколачивались между ее бедер, не тянула волосы, когда туда же впивались ртом, и не принимала клиентов-мазохистов — черный список.       Проходит какое-то время, наверное, хотя он только на мгновение прикрыл глаза. Снова коробит — почему-то ломит конечности, как будто он действительно зависим от чего-то тяжелее антидепрессантов. Странная боль. Ее нет. Сам себе ее представляет.       Он открывает глаза нехотя, встречаясь взглядом с серым потолком. Тошно тоже. В грудь больше не упирается твердь стола, под плечами растекается натянутая кожа дивана. Кожаные диваны неудобные: все преет и натирает, но он стоял тут еще до Себастьяна. Чтобы не засиживались и чтобы не страшно было испачкать.       Губы снова кажутся чересчур сухими.       Обычно его накрывает раздражение и злость, когда таблетки заканчиваются. Так и было первые несколько дней. Собственную квартиру хотелось разобрать до камня, а в ответах на сообщениях Розмари все маты удалялись в последний момент. Но сейчас он просто жалкое страдальческое убожество.       Это все бессмысленно. Ему не лучше от того, что он закидывается алкоголем и месяц избегает истеричку, только больше гнетет. Кажется, ему удается нащупать телефон и даже разблокировать, но дальше все снова смазывается. Может быть, убрать труп с этого дивана тоже будет не так уж сложно.       В перерывах между бессознательностью, ломотой и теплой полузабывчивостью он чувствует, что хочет пить, — не заливать в себя алкоголь, а по-человечески хлебнуть воды, потому что горло колит сухостью.       Зачем он только напивается до этого отвратного состояния? Не лучше, чем обычный синдром отмены. В трезвом состоянии его выводит из себя каждая мелочь, безосновательная злость жжет горло, иногда нога стучит по полу, а сейчас… он просто невнятное нечто.       Ох…       По ушам бьет резкий хлесткий звук. Противный. Напоминает о чем-то пошлом и насильственном. Правда, затем на правой щеке разгорается жжение — с трудом приходит осознание, что это была пощечина.       Почему-то знакомая.       Ах, вот почему. Свет снова заливает фигуру перед лицом, но Себастьян узнает. Над ним склонился Сиэль — хмурый, такой недовольный, будто только сейчас увидел настоящего Себастьяна. Таблетки, украденные с производства наркотиков, дорогие притоны, подростковые запои и оружие возле кровати… Неужели сейчас, лежа в этом бескостном состоянии, он выглядит еще ниже? Сиэль ведь все знал.       Сиэль что-то говорит, бога ради.       Себастьян человеческую речь уже не воспринимает. Ему просто плохо, и из этой топи вытаскивать его смысла нет.       Ревнует ли Сиэль? Наверняка. Он делал это, даже не имея никакого права. Глупо было. Но сейчас Себастьян действительно лежал пьяным у какой-то проститутки. Повод весомее. Даже Сиэль должен был понимать, что Себастьян не мечтает переспать с кем-то по-пьяни, вот только ревность Сиэля редко носила плотский характер. Сиэль ревновал не его тело. Забавно, на самом деле.       Больше в Себастьяне ничего не было. Кроме костей, органов, крови и огромного количества алкоголя.       Все это словно было не на своем месте.       Он чувствовал, что его поднимают. Все зашаталось еще хуже, чем до этого. Потом вернулась тошнота и ломота, и душная затхлость. А затем что-то снова ударило по лицу.       Ветер.       Себастьян ничего не понял. Да и пусть.       Он только перебирал ногами — куда-то надо было идти. Воздух пах подступающим морозом. Горло еще больше заболело.       Зато из него начало выветриваться алкогольное марево. Взгляд сфокусировался на асфальте под ногами и собственных шагах. Истинная кошачья походка — о, он не меньше, чем Шалом Харлоу. Под снотворными. Вихлявый аллюр.       Он задается вопросом, как вообще идет. Вес всех костей, органов крови и алкоголя ощущается лишь наполовину.       Через несколько медленных вдохов все вдруг проясняется. Он понимает то, во что сейчас толком и не верит.       — Что ты делаешь? — и даже человеческая речь внезапно становится ему подвластна.       Потому что зрительный анализатор снова способен обработать информацию. Она… немного сюрреалистичная.       Сиэль, который не получал от него ни единого сообщения за весь месяц, тяжело дышал под его рукой. Сиэль, который больше месяца не получал ни одного поцелуя, тащил его пьяную тушу по стемневшим улицам всем невпечатляющим весом своего тела. Его тоже шатало, потому что сто фунтов его тела явно не рассчитаны на сто шестьдесят пять фунтов Себастьяна. Но он волочил это пьяное месиво домой.       Себастьян забыл шагать.       Он забыл, что весит в полтора раза больше Сиэля и забыл, что Сиэль его тащит, когда все это осознал.       И уже в следующую секунду он в полной мере ощутил массу своего тела, когда перевесил Сиэля и они оба полетели вниз. Сиэль утянул в сторону. Их встретил газон. В Кинг-Кроссе не было травы.       Тупая боль отзвенела под ребрами, и Себастьян тяжело вздохнул. Его тащили домой на собственных плечах. И хватило одного упущенного шага, чтобы оба упали на землю — как поэтично! Себастьяна уже тошнит от книг: они напоминают вкус алкоголя.       Да. Его снова тошнит, но не только фигурально. В этот раз тело даже в силах приподняться — он опирается на локти и осматривается. Сиэль.       Сиэль лежит вплотную. На спине, упирая тяжелый взгляд в небо и стараясь отдышаться. Он растрепанный.       Боже, подумать только.       Ты здесь.       Себастьяну тоже тяжело дышать, но его накрывает странное ощущение, которое заставляет забыть об этом. Сиэль. Он здесь — и откуда бы?       У него тяжело вздымается грудь, челка падает назад, открывая лоб и повязку, и Себастьян тихо усмехается. Сиэль здесь. Тащил его на своих костлявых плечах, надрывая бедную, тонкую спину. Под кожей его билось сердце, — наверное, быстро, как у землеройки.       — Какой же ты ублюдок, — бормочут его губы, жадно хватающие воздух. Сиэлю никогда не было достаточно воздуха — его и без того слабое тело, конечно, дополнялось чем-то смертельно-опасным и трагическим. Сиэль был таким.       Себастьян снова утянул его вниз.       У него на месте все части тела, легкие не сковывает астма, запястья не обхватишь одной рукой, ему редко доводилось смотреть на кого-то снизу вверх — а Себастьян все равно умудрялся выглядеть более жалким.       Увы.       Себастьян не соприкасался ни с чем высоким, ни разу в жизни.       Себастьяну пора уже сгнить. Он просто ждет, когда ему выпадет критическая неудача — и Фортуна отсечет ему голову, но каждый раз проносит. Он согласится и на Сиэля — с радостью бы подставился под его нож.       Но Сиэль тащит на плечах домой его бренное, пропитое тело.       — Оставь. Я просплюсь тут пару часов и дойду сам, — говорит Себастьян, кладя голову обратно на искусственную зелень. Никакого запаха. Вот-вот должен пойти снег.       До слуха опять доносится раздраженный выдох — от Сиэля это звучит, как враждебный визг кошки. Затем в плечо прилетает удар. В отличие от Марии, Сиэль чувствовал боль — очень отчетливо — и причинял ее другим с особой жестокостью. Делился тем, чем сам наполнен. Все, как завещали.       Себастьян тихо мычит.       Сиэль поднимается, его руки цепляются за ворот пальто — тянут со всей силы. Себастьян заставляет себя подняться, потому что больше не хочет зашивать это пальто. Слишком трясутся руки. И тратить деньги на другое не хочет. В кошельке не осталось ничего.       Лицо Сиэля красное и мокрое — оно снова нависает. Себастьян бы хотел умереть прямо сейчас: на каком-то газоне в преддверии зимы и в компании Сиэля. Но Себастьяну всегда думалось, что умрет он каким-то очень жестоким образом.       — Слушай меня, — Сиэль упирается руками в колени, снова пытаясь надышаться. Выглядит неубедительно. — Я сейчас… передохну, а потом ты перестанешь валять дурака, встанешь на ноги и мы дойдем до этого проклятого такси, ясно?       Уже не ясно. Солнце зашло. Но лунный свет лучше резонировал с Сиэлем. Себастьяну было жарко, тогда как каждый выдох Сиэля рассеивал в воздухе пар.       Плохо дело.       Себастьян растирает лицо, пальцы будто околели, и весь мысленный поток прерывается внутричерепными помехами. Не хочет он со всем этим разбираться, вот что. Ни сейчас, ни потом.       — Уходи.       Есть множество других способов испортить себе жизнь. Пока не время. Дальше по плану каким-то образом сохранить свое рабочее место, выдумав для Розмари трогательную или хотя бы убедительную историю. И привыкать жить без таблеток. На крайняк — план, который он носил всю жизнь за пазухой. Просто сдохнуть. Правда, он думал закончиться чуть позже, но и так нормально.       — Себастьян, — истеричка выдыхает прямо над душой. Протяжно. Все еще тяжело. — Ты встаешь и идешь со мной. Это не вопрос.       Как мило. Будто ему знаком вкус власти.       Спину тянет, руки немеют, во рту адски сухо и в ушах шумит кровь; Себастьян уже не знает, последствия ли это отмены таблеток или побочные эффекты от запоя.       — Сиэль. Я никуда не пойду. Не дойду. Никак. Все. Едь домой.       И оставь меня наконец в покое.       Себастьян бы с радостью распластался прямо тут и заснул снова. Хватит с него. Мария права, и он всегда был прав. К черту все это. Ничего лучше одиночества для него не будет.       — Ты встанешь и пойдешь, мне плевать как, — голос истерички едва повышается, но даже это до неприятного громко.       И не менее раздражающе. Сиэль — упрямая сука, к черту и политкорректность. Смотрит — точно думая, что теперь у него есть права на чужую жизнь, а Себастьян ему всем обязан.       Спустись на землю, недоносок. Мир не крутится вокруг тебя.       — Я сказал нет. Отъебись от меня, бога ради, со своей помощью. Не нужна она мне. Мне пиздец полный без этих антидепрессантов, дай я уже сдохну спокойно.       Когда же его просто оставят в покое? Он хотел этого с раннего детства, но, блять, так и не получил. Больной ублюдок-садист, въедливые врачи, комиссары, недоумки из детдома, девушки, сутенеры, преступные группировки, директора, студенты… И ни одного спокойного, благополучного дня. Заебало.       Хватит с него…       — Сдохнешь?       Неужели это было еще недостаточно грубо, чтобы истеричка послала его? Звучит вроде недовольно — чуть ли не сквозь зубы.       Давай, пару ласковых и расходимся. Хватит с обоих.       — Хуже псины.       Да, какая же Себастьян падаль недостойная, все верно. Зависимый уебок, это точно, спасибо, что заметил. Вся скверна мира.       Себастьян не слушает — ничего нового. Лишь бы уже скорее все закончилось. Руби, истеричка, и не верь всей этой чуши про любить грешника и не любить грех. Грешникам плевать.       Ему это все знакомо ровно до того момента, как щека снова горит от пощечины. Хлещет еще громче. А затем ее накрывает шероховатое ощущение кожи.       — Плевать мне на то, как ты, бедный и несчастный, отходишь от таблеток! Чертов слабак, ты сейчас встаешь на ноги и идешь со мной к такси. И мне плевать, если ты не сможешь! Значит, я нас обоих дотащу до самой твоей квартиры, нравится тебе это или нет! Ты просто жалкая развалина. Мне плевать, чахотка у тебя или отход, ты ведешь себя… как трус. У всех есть эмоции! И все с ними живут. А ты не можешь с ними нормально встретиться? Я дотащу тебя хоть полумертвого до квартиры. И будешь жить без этих таблеток, хочешь ты этого или нет. Я тебя вытащу. Бегать от себя и травиться алкоголем, как ничтожество, ты не будешь. Ты пойдешь в универ, мне плевать, насколько тебе плохо! Хватит вести себя, как тряпка. Я не дам тебе загнуться.       Слова Сиэля звучат громче, чем пощечина. И он действительно зол.       Его дыхание еще тяжелее, а руки, которыми он обхватывает лицо Себастьяна, ледяные. Смотрит.       Себастьян тоже смотрит. Кажется, его впервые ударили так эффективно. Он вдруг чувствует себя трезвым. А в воздухе до сих пор звенит громкий, свирепый голос.       Как глупо. Он столько раз видел Сиэля, и только сейчас замечает, какие у него красивые глаза. Глаз. Глубокий синий оттенок — точка Немо. Ледяная зима. Грозовой фронт. Девятый вал. Или…       Сакральная звездная ночь.       Но месяц назад во взгляде Сиэля этого не было. Все же он видел. Как его глаза блестели от слез, как распахивались в ужасе, как поддевались злостью — но теперь в Сиэле было что-то еще. Что-то, что тащило Себастьяна по улицам злачных районов. И с этим еще предстоит столкнуться.       Проходит время, прежде чем он находит силы вздохнуть. И признаться хотя бы про себя.       Его рука поднимается к Сиэлю, находя шею и притягивая вниз. Такая тонкая, но не раскрошилась под его весом. Такая ломкая. Но выносливая. Он тянется вверх и целует Сиэля в лоб, задерживая касание. И задерживая внимание на той легкой мысли, что заменила давний неподъемный груз.       Спасибо, что ты здесь.       — Дай пять минут передышки… — тихо говорит он, опуская голову на плечо Сиэля.       Какой красивый самообман. И какой же тяжелый.       Себастьян не знает, наступит ли завтра, но это неважно. Он почти уверен, что наступит. И ему внезапно хочется распластаться и врасти не в землю, а в Сиэля. Просто слышать сердцебиение и думать о безлюдных зимних ночах и костях животных, погружаясь в сон. Думать о теле, что до сих пор справляется. Что выдержало холод, голод и насилие, что дало отпор куском зеркала, чтобы сейчас нести на своих плечах Себастьяна… Себастьяну чертовски хочется спать.       Чье-то присутствие не «терпимо», чье-то присутствие… как встречный пал; тихий вздох.       Сиэль вздыхает где-то над ухом. Себастьян силится не засыпать.       Саморазрушительно пьяный, жалкий и немощный.       Как забавно… ведь ему спокойно.