Альма-матер

      В следующий раз Себастьян открывает ему дверь поздно вечером в понедельник. Он ничего не говорит, лишь приподнимает брови, а Сиэль смотрит на него, держа в руках черный пакет.       — Сыграй со мной.       Себастьян ничего не ответил, пропуская его внутрь, но и не требовалось. Они мало разговаривали еще со вчера.       К утру не сразу стало понятно, что из произошедшего было реальным. На пороге сна под пальцами чувствовался шелк волос, и Сиэль погрузился в него, прислушиваясь к сердцебиению — оно стало общим в один момент, и это было до странного естественно — и размеренному ритму чужого дыхания. Ничего из этого утром его не встретило. Кровать рядом была пуста.       Свою утрату Сиэль затем нашел на кухне. Себастьян счастливо сновал по кухне в этих глупых клетчатых штанах и футболке, словно совсем холода не чувствовал. На плите стояло что-то приготовленное и исходящее такими ароматами, что Сиэль враз ощутил тянущий голод. Ему предложили есть, и Сиэль сел за стол в прострации, наблюдая, как Себастьян доставал тарелки. Кто из них тогда умер? Себастьян еще ночью трупом лежал на этой кровати, а теперь каким-то образом стоял свежий и здоровый на идеально убранной кухне. Вопросов было много, но не прозвучал ни один. Он съел тарелку невнятной похлебки, которую Себастьян назвал ирландским рагу, демонстративно пережевывая кусок мяса и насмешливо смотря на него. Один плюс: после этого состоялось чаепитие. Себастьян наконец открыл чай, который был подарен так давно.       Это было всего лишь вчера, но, казалось, прошла вечность.       Теперь он снова здесь, проходит на ту же кухню и выкладывает на стол шахматную доску. Себастьян молча следит за ним.       — И достань алкоголь. Все, что у тебя есть.       С этим помедлили, но все же на стол опустилось несколько бутылок и два стакана. Из всего этого Сиэль узнал только пиво.       Фигуры встают по клеткам, и Сиэль вымеряет каждый дюйм, чтобы те стояли строго вперед и по центру. Себастьяну достаются белые фигуры. Он садится, скрещивая руки и наблюдая за Сиэлем так, будто тот прямо сейчас проживает приступ умалишенности. Он смотрел так и прежде, когда Сиэль среди ночи расписывал на обрывке бумаги ему решение задачи по физике.       — У тебя черных не хватает.       — Я знаю.       Пускай. И так выиграет. Хоть где-то он в плохом положении с самого начала — вот и будет выкарабкиваться наверх, как положено.       Краем глаза можно заметить, что Себастьян оглядывается. Затем он поднимается, куда-то отходит — Сиэль слишком занят расстановкой фигур, чтобы следить.       Ладья встает почти идеально, но рука дергается, когда на стол приземляется что-то. Крышки от пива? Сиэль недоуменно оборачивается к Себастьяну, а тот садится за стол с маркером в руках.       — Вариант не лучший, но чем богаты… — он пожал плечами.       Надо же. Как же ему потом объяснить отцу, что его злостный уголовник сидел перед ним с маркером в руках, подписывая крышки от пива, чтобы Сиэлю было чем играть? Как же объяснить хоть кому-нибудь, почему все его тело рассыпается на шумы от одного вида?       Сиэль даже себе не объяснит. Он спал в этих руках, как будто они ни разу в жизни не держали пистолет.       Будто Себастьян не умертвил в себе человека и не выводил сейчас букву «В» на пивной крышке.       Пока он выкладывает самодельную замену фигурам на доску (неподписанные — пешки, короля Себастьян обозначил короной, остальные отмечены первыми буквами — Q, R, K и B), Себастьян наполняет их стаканы чем-то с сомнительным названием «Bacardi Black». Дальше Сиэль не вчитывается.       Это что-то жжет его глотку сильнее вина и даже хуже злополучного коктейля. Он кривится, шумно выдыхает, а затем смотрит на Себастьяна — тот делает настолько незначительный глоток пойла с абсолютно спокойным лицом, что сложно сказать, действительно ли он его сделал. Но плевать.       — Ходи.       Себастьян выдвигает пешку. Сиэль чувствует на себе его непрерывный взгляд, делая еще один глоток нейротоксина в стакане. В восторге тело не остается, ропщет в груди и глотке.       Крышка звенит о доску, проезжаясь вперед.       Да, не русская рулетка совсем. Но они так же смотрят друг на друга, будто испытывая на прочность. Сиэль не сдастся.       Утром никто не спрашивал его, где он пропадал всю ночь. Только Габриэль его осмотрел с ног до головы, надеясь (опасаясь?) увидеть хоть один синяк из тех, что когда-то оставили культисты. Сиэль помнил расположение некоторых из них до сих пор — на шее всегда было два синяка от того, как ее сжимали, несколько расцветали по ребрам, неизменны всегда были те, что оставались на бедрах, — отпечатки пальцев от мала до велика. Чьи-то тоньше, чьи-то жирнее. Его тело заживило все следы, как славно.       Сиэль пьет дальше. Хотелось бы, чтобы эта дрянь выжгла все их следы изнутри, но они так глубоко, что туда уже вряд ли доберется хоть что-то. Фигуры бьют по доске — Сиэль прикладывает силы точно больше, чем требуется.       Глоток и ход. Себастьян теряет пешку первый. Но на лице его не дрогнул ни один мускул, а стакан остается таким же полным, как был несколько минут назад. Сиэль уже почти допил.       Тошно. Ни вкус, ни эффект того не стоят.       Но он сжимает зубы, наполняя второй. Сегодня он сотрет все следы.       После второго стакана звон крышек кажется ему слишком громким, и он отдает одну из них Себастьяну, чтобы просто уменьшить этот шум. Игра идет так медленно, что тело начинает ныть, и Сиэль кладет голову на стол, забирая у Себастьяна коня.       — Что тебя все еще гнетет? — вопрос повисает между ними.       Сиэль удивленно поднимает брови. Не странный ли вопрос? Да и что говорить? У Сиэля уже нет никаких проблем, кроме времени, которое с ним заигрывает, как прохвостка у бара. Обчистит, только поведись. Он больше ничего не хочет отдавать.       — Где твоя кошка?       Себастьян делает рокировку, подпирая висок.       — Без понятия. Пропала без вести.       — Ты не искал?       — От чего ты бежишь?       Сиэль выдыхает. Кто бы говорил… На лице Себастьяна еще темнела усталость и потертость, пронесенная через синдром отмены. Тоже следы, с которыми приходится мириться. У жестокости свое долото и свой стек. Себастьян — красивое полотно для нее.       Сиэль другой. Нелюбимое творение, брошенное в недоделанном виде.       Глоток. Ладья. Все жжется. Время трепетно опустошает все вокруг и внутри него.       Сиэль не уверен, что они заканчивают партию. В какой-то момент его просто связывает по рукам и ногам, и он больше не может делать вид, что он — нечто целостное, а не дискретность во плоти. Не берут ее никакие меры.       Эта доска с пивными крышками — насмешка, и Сиэль сносит все к черту. Фигуры бьются о пол — затем он отправляет туда же опустевшую бутылку. Время издевается над ним.       Время закапывает под землю его родных, покрывает пылью то, что не дает ему покоя, накладывает на него обязанности все забыть и идти дальше, чтобы сейчас сидеть здесь, третьим незримым игроком в шахматы? Хочет запечатлеть еще один провал Сиэля? Нет уж.       — Стой, — руки Себастьяна скользят куда-то к его локтям, и Сиэль едва различает его голос на фоне своего тяжелого дыхания. — Осторожно. Пойдем…       Сиэль мычит, когда Себастьян тянет его вперед. У него такие холодные руки, что он чувствует это через одежду.       Осколки шуршат под ногами. Он проигрывает.       Ощущение рук на его теле множится. Воздух тяжелеет, Сиэль встречает взглядом потолок, будто зажатый в тиски.       Нет… Не в этот раз.       Себастьяна он ловит взглядом над собой — тот опускает его на диван, и приходится впиться в его руку, обвиться ладонями, как кракен.       — Стой…       Ему уже все равно. Он тянет Себастьяна обратно, к себе. Мысль о расстоянии взращивает в нем тревогу — однажды руки Себастьяна станут слишком холодными, голос смолкнет, а алкоголь разъест Сиэля изнутри окончательно.       — Я не ухожу, — но сейчас Себастьян вздыхает, опускаясь рядом.       Все, чем Сиэль является, сотрется в прах. Плаха уже уготовлена. Все ошибки догонят его и обнажат ножи — придется платить кровью. Тогда выбора не будет.       А сейчас Себастьян перед ним. И Сиэль поднимает всю нелепость своего тела, чтобы взобраться на его колени и задушить разум с телом.       Сегодня Сиэль сотрет все следы.       — Что ты делаешь?       Сиэль встречает его взгляд. Себастьян выглядит так, будто это обычный понедельник. Прекрасно. Сиэль ищет руками его шею — она теплая и крепкая, как и прежде, выдержит вес каждой разрушительной мысли.       — На что это похоже?       Похоже, что у Сиэля уже нет времени печься о том, какой он бедный и несчастный. Он больше не в клетке. Он не в гробу, не в тюрьме, не под судом отца — он на коленях Себастьяна, вольный сам решать, что, когда и с кем ему делать.       — Сиэль… ты не в себе.       — Неправда. Наоборот.       — Мы не будем делать это сейчас.       Вот как. Это тоже жжется — время смеется даже через чужие слова. Сиэль сжимает руки на футболке Себастьяна.       — А когда, черт возьми? Еще месяц ждать? Или полгода? Чего мы ждем?!       Победителей не судят, так что он выгрызет себе победу любой ценой. Даже если Себастьян всегда будет смотреть на него так, вздыхая, как над разбитой бутылкой. Не порежься, сволочь.       — Хватит ждать, Себастьян… Это ничего не дает. Сейчас. Не завтра. Не потом. Я перед тобой сейчас… И я готов. Я согласен.       Кажется, он распадется на куски прямо сейчас. Себастьян режет наживую. Но Сиэль просто хочет, чтобы его услышали.       Он льнет вперед, к губам Себастьяна, чувствуя в груди что-то теплое, но одновременно морозное, как паника. Сжимает его шею в странном желании оставить новые следы, но его губы встречаются с рукой, которой Себастьян накрывает свои губы. И Сиэль разваливается. Самое нелюбимое, богомерзкое творение.       Поражение сжигает изнутри хуже всякого пойла.       — Ты… — руки соскальзывают с шеи, ложась грузом на свои бедра. — Я тебе вообще не нравлюсь, да?       Конечно. Посмейся, время. Все, что он любит, обращается против него.       — Сиэль… — Себастьян вздыхает снова. Он опускает барьер между ними, поднимая вместо этого взгляд. — Я не трону тебя, пока ты пьян. Уж это подождет.       Да, подождет…       Все в Сиэле клонится к земле, и он вьется повоем вокруг единственной теплой и крепкой опоры, что возьмет на себя вес его мыслей хоть на какое-то время. На мгновение они действительно становятся легче: руки Себастьяна ложатся на его спину, словно принимая часть груза.       И развалившееся на куски тело перестает быть пригодным хоть для чего-то. Сиэль сжимается вокруг него, сотрясаясь от всех оставленных ожогов.       В этой гонке он сошел с дистанции.