Альма-матер

      Сиэль умел предчувствовать трагедию. Она всегда ощущалась, как неслучившийся дождь: дрянная погода, заволоченное тучами небо, шквальный ветер, даже если глаза слепило солнце. Сегодня не светило даже оно.       В строчках книги, подаренной Габриэлем, ничего привлекательного. Может, Сиэль потерял вкус или любовь. Неудивительно.       Только шелест страниц и одеяла нарушали тишину в комнате. За ее пределами где-то в кабинете отец тоже мог иметь дело с бумагой — с более юридической ее тратой. Мама тоже чем-то занималась. У Сиэля не было ни единой идеи, чем. Видел ли он хоть когда-то, чем она занимается целыми днями? Как ее не сжирает скука? Как эта мерная, беззубая жизнь не выжимает из нее все соки? Однажды в детстве он видел ее за мольбертом — она рисовала акварелью нечто среднее между лошадью и темным духом, подчиняющим холст под себя. Не медвежата под лучами солнца, как можно было ожидать.       Габриэль тоже наверняка занимался чем-то более полезным, чем чтение этой книги. Сиэль пропускал слова через одно. Лучше бы с братом посидел, не так тоскливо гнить вдвоем. С Габриэлем было хорошо. Делить на двоих весь мир: теплое одеяло, цвет глаз, фамилию, парту в школе, личное пространство, холодную клетку у культистов. Одиноко никогда не было.       Теперь книга выглядела, как воплощение одиночества.       Себастьян просто исчез, оповестив только о том, что таблетки кончились. Снова здравствуй, синдром отмены. Больше не последовало сообщений. Ни приглашения, как того ждал Сиэль, ни просьб о помощи, ни изливания души на крайний случай. Какая ведь разница, верно? Разве доказывал Сиэль хоть раз, что ему не все равно и он может помочь? Разве валялись они хоть раз в грязи, рассказывая друг другу что-то личное и сокровенное? Конечно, у Себастьяна ни единого повода доверять.       У Сиэля было время смириться, что все изначально вело к краху. Он не слеп, а последние пару месяцев унижения позволяли сложить руки без угрызений гордости. Себастьян не хотел всего, что происходило, и вряд ли уже хотел видеть самого Сиэля.       Неудивительно.       Мудак, да, но и Сиэль искал не это. Если бы он сейчас завалился в комнату к Габриэлю, тот даже не подумал бы выставить его прочь. Если бы он сейчас повис на нем, тот никогда бы не отверг объятия. И они бы лежали, как в детстве, друг перед другом, шепча о самых тайных мыслях. Что бы ни происходило между ними вне безбожных исповедей. Как жаль, что Сиэль не в силах найти этого ни в ком другом.       Он откладывает книгу с тяжелым вздохом. Трагедия вязнет на языке. Может, вся ее суть в том, что Сиэль делит с Габриэлем и душу, и тело. И если уже делят, есть ли разница, в каком смысле?       Сиэль почти сплевывает. Куда уж ниже.       Он поднимается с кровати, голыми ногами ступая по ковру. Ничего не тянет делать, но это тоже никогда не играло разницы. Вперед! Мир ждет подвигов.       Скоро декабрь. Девятый день рождения с трагедии.       Какова следующая? Габриэль от него отвернется. Комиссар выйдет из тюрьмы и пристрелит Сиэля. Культисты решат повторить собственный подвиг. Или Себастьян попросит приехать и возьмет Сиэля силой. Тянет усмехнуться. Сиэль представлял это слишком часто — и странно ли, что это вызывает у него облегчение?       «Сила» — «произвол».       Сиэль подождет. Неизвестно чего, правда. Но он уже с месяц ждет, когда Себастьян о нем вспомнит, — готов подождать и еще месяц, пока не найдут его бренное тело. «Видишь, не забыл. Просто сдох в подворотне раньше положенного». Лучше так, чем терпеть эти избегания.       Подождет.       Олимпиаду по физике, спятившего Комиссара с пушкой наперевес, нового способа страдать — что же иначе оправдывает его существование?       Тело начинает ныть от того, что он лежал весь день. Наверное, стоило бы продолжить подготовку к олимпиаде. С кем он будет соревноваться? Если со студентами технических факультетов, шансы у него невелики. В математике он бы, может, и потягался, но физика была слишком условной и неопределенной. А он так-то на факультете бизнеса. Считает деньги, а не закономерности вселенной.       Он вздыхает, кладя книгу на полку, и падает обратно на кровать. Вот так отрада. Но мыслительный поток разбивается о стук по двери. Ручка плавно опускается.       — Сиэль, — фигура Рэйчел вливается внутрь, как божий свет. Безгрешная плоть. Но ему гораздо удивительнее, что в эту комнату кто-то зашел. Когда в последний раз его посещали? — Пойдем со мной, пожалуйста.       Брови Сиэля поднимаются еще выше. Он сдувает волосы с лица, поправляет рубашку на плечах и поднимается.       — Куда?       — Хочу тебе кое-что отдать, — она слегка улыбается, но Сиэлю не нравится.       Что-то не так. Улыбаются только губы. Ему показалось, что ледяной ветер коснулся его затылка.       Руки скрещиваются. Он внимательно следит за мамой, пока они идут к лестнице, а затем спускаются. Он не знает, что именно не так. То ли во взгляде, то ли в цвете лица. Ее ресницы выглядели темнее обычного.       Сиэль притормаживает, когда они доходят до родительской спальни. Конечно, он там был, но… сколько лет назад? Тем не менее, Рэйчел ведет его внутрь.       Это уже страннее всего прочего.       Она присаживается на колени возле шкафа, доставая что-то с нижней полки. Теперь это стало напоминать кошмар: сейчас она повернется обратно, и лицо ее превратится в жуткую гримасу, а подарок в руках станет острыми, длинными щупальцами, которые его окольцуют и лишат возможности побега. Да, было бы проще…       В ее руках оказывается светлый тканевый чехол, под которым просвечивается… шахматная сетка?       — Вот, — говорит она, надевая до жуткого пустую улыбку. — Это тебе.       Сиэль принимает презент с осторожностью. Все кажется не слишком реальным, а тело чувствует мороз. Он стягивает чехол — действительно, складная шахматная доска. Отполированная, полностью деревянная, лакированная.       — Шахматы, — констатирует он с недоумением. Приятно… но не то чтобы у него не было шахмат. Скорее уж компании для них.       — Да, — тем не менее, в материнском взгляде он улавливает слишком много эмоций, которые не положено вызывать простым шахматам. Она прикасается к сложенной доске, разворачивая ее так, чтобы на него смотрела грань. Сиэль прищуривается, замечая отблеск. — Это от дедушки. Он лично их сделал. Доску и фигуры.       В переливах света угадывались очертания гравировки:       «Для Сиэля. Дедушка.»       — Ого.       Это было… наверное, значимее. Надо будет приехать к нему и сыграть, в таком случае. Видимо, в этот раз ему даже ехать не предложили.       Внутри доска оббита бархатом. Для каждой фигуры свое место — специальные впадины по форме.       — Но тут не все фигуры, — он приподнимает бровь. Половина черных фигур отсутствует.       — Да, — Рэйчел осторожно проводит пальцами по краям доски. — Он хотел закончить их к твоему дню рождению. Но не успел.       — Не успел?       Он произнес это раньше, чем мороз пробрал позвоночник. И замер от того, насколько ужасающей оказалась возникшая мысль. Взгляд матери заставляет нахмурить брови, словно встречаясь с возмутительным бредом.       — В каком смысле не успел?..       Хотелось услышать, что самолет не ждал. Отпуск запланированный, не отложить.       Но Рэйчел не отвечает. Ее губы растягиваются еще шире — еще неправдоподобнее, действительно обращаясь жуткой гримасой, а глаза блестят.       И Сиэль думает, что лучше бы это было кошмаром. Лучше бы случившийся дождь.       Но отчаяние целовало его шею, медленно выедая позвоночник.

***

      Похороны состоялись через несколько дней.       Плохой день. Слишком солнечный для морозного декабря. Через пару недель поместье будет греметь очередным приемом, ведь близнецам Фантомхайв исполняется целых девятнадцать лет! Могли бы умереть в десять. Надо праздновать, что дожили.       Говорят, сердечный приступ. Старость подкрадывается, как бы ты ни радовался насущному дню и ни пытался отвоевать время. Поэтика.       Сиэль стоял перед гробом, слушая погребальную речь. Он не смотрел на тело. Оно выглядело, как восковая кукла, в самом жутком смысле. Губы сцеплены вместе так, что их даже не видно.       Сначала усопшего отпевали в единственной работающей часовне, а затем вынесли к вырытой могиле, чтобы попрощаться. Сиэль не сводил взгляд с кладбищенского ворона, сидящего на ветке дерева неподалеку. Тот периодически каркал. Хоть не коршун.       Наверное, дедушка хотел бы видеть его другим на своих похоронах.       И Сиэль думал, что будет вести себя иначе. Что расклеится прямо здесь. Но он чувствовал себя совершенно спокойно, ровно, как будто после шторма вдруг воцарился штиль. Мама плакала надрывно, и отец не отпускал ее ни на мгновение, то поглаживая по волосам, то по дрожащим плечам. Ничего внутри не трепетало. Бабушка тихо вытирала слезы платком, даже Габриэль напряженно жевал губу.       А Сиэль стоял и слушал ворона. Ни труп в гробу, ни слезы матери не заставляли его чувствовать себя плохо.       Мидфорды держались. Элизабет не пролила ни одной слезинки. Вряд ли она вообще его помнила, но смотрела тоскливо, как на абстрактную трагедию. «Помните лондонский пожар? Ах, как же жаль».       Да. Как же жаль.       Гроб закрыли, засыпали землей, и так кладбище пополнилось еще одной могилой. По сравнению с предыдущими почившими под этой фамилией, могила выглядела сильно дороже.       После похорон они сели за ужин, который прошел в тоскливом молчании. Редкие диалоги вспоминали дедушку, и Рэйчел не переставала плакать — уже тихо, глотая вино и пачкая им свои губы.       Когда прошло достаточно времени, чтобы встать из-за стола и не выказать этим неуважение к покойнику, Сиэль направился в комнату. Впрочем, шаги за спиной послышались почти сразу, стоило подняться по лестнице.       — Сиэль? — Габриэль скрестил руки на груди, неспешно петляя за ним по стопам. — Ты как?       — Нормально.       Пальцы проскользили по белому дереву двери в его спальню.       Наверное, даже лучше, чем ему позволено сейчас быть.       — Уверен? — но брат снова не верит. Слишком часто в последнее время. Будто Сиэль — последний лжец и не меньше.       — Для человека, который только что похоронил члена семьи, вполне нормально.       Он уже нажимает на ручку двери, и та открывает ему иллюзорную крепость, когда Габриэль догоняет его еще одним вопросом.       — Тебе что, вообще все равно?       Во взгляде Габриэля почти упрек. Надо же. Смотрит с осуждением, и Сиэлю интересно, насколько много смерть дедушки на самом деле значит для Габриэля. И значит ли что-то для него самого? Столь же холодное это осознание, как дверная ручка под его пальцами? Недостает ли в нем теперь чего-то важного, как в недоделанных шахматах?       Его слегка подташнивает после еды. Она отдавала могильной землей, и Сиэль запивал все водой, стараясь меньше чувствовать вкус. В остальном? Ничего необычного.       — Мне не все равно, — но он не знает, насколько это правда. Он просто… не может останавливаться на этом.       — Я… надеюсь. Но ты выглядел более расстроенным, когда тебе папа запретил общаться с уголовником, — Габриэль заглядывает в глаза — найти правду и вытрясти любой ценой.       Сиэль лишь поднимает бровь: к чему это? Сколько еще можно ворошить эту тему? Просто бессмысленная эксгумация… Ничего гуманного.       — Ты тоже не рыдаешь, Габриэль. Не сотрясай воздух.       Дверь все же укрывает его по обратную сторону крепости, и теперь он спрятан в тени укромных стен. Под давлением пальцев галстук ослабевает. Сиэль подходит к шкафу, смотря на свое отражение. Ему не подходил черный цвет. Весь этот мрак делал его больше похожим на покойника, чем на похоронного гостя.       Похоже, это все был не он.

***

      Заунывный шум из-за стола не стих даже спустя три часа. Сиэль затягивает галстук снова, подпирая белый воротник рубашки. Следом куртка и шарф — декабрь не щадил его, даже если солнце било по глазам. Заболеет, когда будет возвращаться вечером.       Он захватил черный пакет, и совсем скоро покинул дом.       Через несколько минут он добрался пешком до цветочного магазина. Цены там были заоблачные, как и везде в Ричмонде, но Сиэлю хватит на все. Кое-чего у него в достатке. И это оказывает ему услугу всегда слишком поздно.       Резкий цветочный запах, шелест упаковочной бумаги и изобилие лепестков вдруг вызвали в нем желание спрятать взгляд, уйти отсюда и все бросить. Будто у него нет никакого права делать вид, что ему не все равно. Самый бедный человек в самом богатом городе.       Он взял семь красных роз. Банальнее, наверное, не придумаешь. Уважительно это хоть немного или, напротив, замаскированное неуважение? Вряд ли об этом будет судить хоть кто-то, кроме него самого.       Такси пришлось ждать целых десять минут. Пальцы успели околеть под солнцем.       Он занял пассажирское сидение, уложил розы в темно-сером паковании на колени и стал ждать. Дорога до Энфилда долгая. Больше часа. Общественным транспортом с ума сойдешь скорее, чем доберешься. Трафик в Лондоне сегодня не милосерден, как и в любой другой день. Миру плевать, как и на сотни других трагедий прямо сейчас. Не остановится, что бы ни произошло.       — Красивый букет, — спустя полчаса бессловесного пути водитель сдается. Сиэль нехотя отводит взгляд от окна. — На свидание едете?       Сиэль смотрит на красные розы с легким разочарованием. Все же плохой выбор. Хоть в мусор бросай.       Он качает головой. К диалогу располагает мало.       — Моей девушке плевать на мое существование.       Она закидывается таблетками каждое утро, а теперь они закончились — и мир ей больше не мил.       И Сиэль устал принимать все на себя.       Водитель мнется, прежде чем что-то сказать.       — Тогда она глупа.       — Еще как.       Водитель, к счастью, не такой. Диалоги сходят на нет до конца поездки. Лишь дежурное «Хорошего дня!» догоняет его по прибытию на Гордон-Хилл. Отсюда недолгая дорога в несколько минут.       Время за три часа. Печально. В декабре кладбище Лавендер Хилл закрывает ворота после четырех.       При входе встречает песчаная сторожка, в окнах виднеются кружева штор, в холодном свете солнца блестят кресты в навершии фронтонов, в округе припарковано несколько машин, а тяжелые черные ворота распахнуты. Пока что.       Сиэль заходит внутрь. Летом тут, должно быть, красивее. Сочная трава и зеленое буйство лиственных деревьев, почти и не место скорби. Но в декабре тут даже без снега убийственно тоскливо. Только хвойные деревья и разбавляли серость могил, неба и асфальта. Не самое лучшее кладбище Лондона. Однако здесь были похоронены все прежние носители фамилии. Наверное, это значило больше, чем быть похороненным на дорогом кладбище — и отец бы несомненно это устроил, если бы мама обронила хоть слово. Но она уважала традиции, как бы ее ни захватывала боль и ни толкала в спину статусность новой фамилии.       Сиэль проходит мимо двух часовен — в одной из них они отпевали тело в первый раз, а вторая утратила свое назначение и была не больше, чем лавкой. Не меньше, чем ею. Кладбище усеяно хвоей — Сиэль боится, что не знает столько видов, сколько высится над могилами. Лучше так, чем голые ветки этих деревьев.       По увядшей траве и сухой земле он шагает к месту, где еще утром закопали гроб. Отсюда можно было увидеть гигантскую секвойю. Тихое, спокойное место — не туристический ад вроде Хайгейта и прочей «великолепной семерки».       Он тихо выдыхает. Опускается на колени перед насыпью земли, смотря на холодный памятник. Насколько бы дорогой ни была его могила, траурности она не отнимала. Все тот же монолит. Внизу желудка тянет.       Он кладет розы почти что на край, у подножия.       — Не знаю, какие цветы ты любил. Надеюсь, розы не худший вариант, — шепчет он почти стыдливо.       Если завтра снова кто-то умрет, он не знает, кому какие цветы нести.       Солнце целует могилу, отсвечивая от памятника. Сиэль с еще одним вздохом потирает запястье.       — Жаль, что так вышло. Я отвратительно вел себя в последний раз, когда мы виделись. И забыл поздравить тебя с днем рождения в том году. Но какая уже разница, верно?       Сиэль сглатывает. Чувствует ли он сейчас искреннюю скорбь? Почему делает то, что делает?       Дотягиваясь к пакету, он медленно достает из него чехол, а из чехла — сложенную доску, которую раскладывает. Высыпает на землю фигуры, опускает перед могилой доску и неспешно расставляет их по местам.       Лучше бы он и не старался над этим. Сиэлю все равно не с кем играть.       Колени начинают ныть от твердой земли, и Сиэль переносит вес на стопы, отряхивая брюки. Подбородок он опускает на колени и выставляет последнюю пешку на доску. Его набор полупустой — черных просто нет. И уже не будет. Навечно проигрышное положение.       — Ты ведь так и не выиграл меня ни разу.       Если сейчас подумать, то дедушка, наверное, начал учиться играть в шахматы тогда, когда впервые сел за них с Сиэлем.       — Наверное, пора учиться играть в вист.       Он выдвигает пешку вперед. И на этом, пожалуй, все завершается.       В конце концов, что ему говорить? Он не виноват, что старость взяла свое, и не мог бы предугадать этого. Он бы не стал подстраивать жизнь под то, чтобы не жалеть о своих действиях, — все равно бы жалел.       Даже хорошо, что они отдалились в последнее время. Сиэль бы не хотел, чтобы его знали таким.       Все слова затерялись в его голове, и он запутался в собственных мыслях. Но каким бы потерянным он ни был… Сиэль все еще часть этого мира. И мир продолжает крутиться, плевать ему на это горе. Бестолку жаловаться на проливной дождь.       Мир не будет его ждать.       — Я так и не понял, что должен был вынести из твоих слов. Но, наверное, что-нибудь о том, что бессмысленно менять человека, который не хочет меняться. Почему-то мне казалось, я делаю не это. Но сейчас я бы прислушался. Жаль, поздно. Он меня снова просто опрокинул. Дал надежду и исчез. Просто мудак.       Он усмехается, зачесывая волосы назад.       — Жаль. Он мне так нравится.       Жалеет ли он хоть о чем-то из сказанного на самом деле? Если завтра ему действительно скажут, что тело Себастьяна найдено, он вздохнет облегченно? Скажет ли, что ему не о чем жалеть?       Он сидит перед могилой человека, которому уже искренне все равно, изольют ли ему душу и потешат ли своим присутствием. Как будто это отведенное время на скорбь, и мир подождет, пока он окажет жест памяти.       Но мир не останавливается. Ни трагедии, ни свершения его не тормозят.       Будет ли Сиэль жалеть о времени, потраченном на ожидание? Времени, потраченном на необратимое. Потраченном впустую.       Сиэль выдыхает, незначительность всего происходящего бьет в затылок, как тупой удар о стену. Он потратил два часа на то, чтобы купить цветы, приехать на кладбище в другом конце города и поговорить с горсткой земли и трупом в трех метрах под ней?       Да уж, ради этого крутится мир.       Он сбрасывает фигуры обратно на землю, после чего начинает вкладывать их обратно в выемки. Доска хлопает, закрываясь, и он прячет все в чехол, а затем и в пакет.       Выпрямляется. По затекшим ногам течет ток, и он терпит эту боль несколько мгновений.       Пора уже. Иначе даже секвойя выцветет прежде, чем он дождется жизни.       Все равно кладбище Лавендер Хилл закрывается в четыре в декабре.       — С четырех вечера до девяти утра… даже трупам суждено быть одинокими, — он усмехается, поправляя оставленные на могиле цветы. Все равно ему или нет… не имеет значения. Мир не остановится, какая бы правда ни была.

***

      Последующие дни в их доме прошли в такой гробовой тишине, что Сиэль сам почувствовал себя мертвым. Это не было незнакомым чувством, но на сей раз оно оказалось жутким и мерзким, как склеп.       Два дня Сиэль искал деньги: не по-настоящему, конечно, их было предостаточно, но пропажу большой суммы в одночасье было бы сложно не заметить и еще сложнее объяснить. Впрочем, от объяснения его скрытность не спасет. Без Чемберса не обойтись, а тот наверняка расскажет отцу, что бы Сиэль ни просил.       Пятьсот фунтов он снял с карты. Не совсем его деньги, но… лучше, чем ничего?       Еще полторы тысячи фунтов удалось урвать, продав наручные часы — когда-то это был отцовский подарок, который на руке Сиэля даже сейчас смотрелся нелепо, до того громоздкими были эти часы. Видимо, надеялись на более коренастого сына. Прощаться с ними было легко. Да и какой смысл держаться за бесполезные часы? Сначала он сходил в ломбарды, но все ростовщики, от Pawnbrokers до Cex, предлагали просто унизительную цену. За полторы тысячи их принял магазин часов, найденный случайно в Мейфэре. Конечно, они стоили дороже, но Сиэль и не рассчитывал уйти в ноль: бизнес работал не так.       В итоге у него на руках было две тысячи фунтов, которые он сложил в конверт, спрятал в портфель и вынес из дома седьмого декабря.       Дорога предстояла на север — в самое холодное место любого города. Могло быть и холоднее. Декабрь в этом году не бил морозами, только дождями и туманом, будто ноябрь еще не закончился. К Рождеству должно похолодать. Для «Вилли» это вряд ли будет заметно, впрочем.       Сиэль выдыхает. Прожив в Лондоне уже почти девятнадцать лет, он осознал, что знает только то, что лежит от Ричмонда до Вестминстера. В Ислингтоне он если и бывал, то уже не помнит. Это не злополучные районы, по которым его водил Себастьян, а вполне обычные для Лондона улицы, пользующиеся популярностью у богатого слоя населения за счет близкого расположения к Лондон-Сити. Тем не менее, Сиэль оказался здесь впервые. Все, что он знал про Ислингтон: он сильнее остальных пострадал во время Второй мировой войны и утратил много культурного наследия.       Жаль, визит не ради экскурсий.       Он проехал множество парков, прежде чем выйти где-то на Каледонской дороге. Тюрьма Пентонвиль раскинулась так, что не заметить было трудно. Снежинка, которая бы не слилась со снегом. Тяжелые темные стены за высоким светлым забором не перепутать. Хотя пресловутый Тауэр и то выглядел менее приветливым.       Сиэль остановился возле кафе «The breakout» напротив входа в Пентонвиль, слегка приподняв бровь. Занес бы гостинцы отсюда, да вряд ли разрешат.       Мимо него прошла какая-то девушка в роскошной белой шубе, торопливо идущая на несомненно важную встречу. Сплошная насмешка.       Но мир действительно не остановится даже перед тюрьмой.       Так что Сиэль тоже возобновляет шаг. Пришлось пройти еще дальше и завернуть, чтобы наконец увидеть шлагбаум, сторожевые будки и указатель над головой. Нужно идти пешком, ну надо же.       Бесконечное блуждание оказалось самой сложной частью. Примерно тысячу раз пришлось повторить, что он «на посещение». «Да, посещение запланированное». Для кого-то его имя ничего не говорило, кто-то удивлялся, а для кого-то больше информации несло то, что он от Чемберса.       В любом случае… получилось. Чемберс действительно смог. Хотя сложно сказать, что именно комиссар по делам несовершеннолетних — самый влиятельный человек в тюрьме.       Несколько минут ожидания, и Сиэля провели в комнату, где потребовали оставить все вещи. Включая часы.       — Простите, уже продал.       Шутку не оценили. Но что поделать: его часы лежали в белом конверте, который Сиэль достал из рюкзака. Это ему нужно. Охранник хмыкнул пренебрежительно и взял в руки на проверку. Сиэлю стало на мгновение неловко, когда тот раскрыл его, уставился на пачку денег и стал пересчитывать ошарашенно.       — Откуда столько? Вы на свидание пришли или на выкуп?       Сиэль пожал плечами неуверенно.       — Это… не совсем ему. Но мне нужно будет, чтобы он это увидел. За нами же все равно будут следить, верно?       Охранник хмыкнул снова, впихнув ему конверт обратно.       — Ладно. Фантомхайвов все равно не засудишь.       Дорога до зала вышла не самой уютной, но меньшего и ждать не стоило. И когда он уселся за стол в ожидании, напряжение удивительным образом испарилось. Под взглядом охранников бояться нечего — а их целых два на небольшое помещение. Безопасно… Хотя Сиэль терпеть не может, когда смотрят в спину.       Проходит пару минут.       Тяжелая дверь открывается с грохотом, впуская внутрь надзирателя и заключенного. Джейкоб Кэмпбелл собственной персоной. Прошло столько времени… От Комиссара осталось мало прежнего, тюрьма явно не идет никому на пользу: отросшие волосы, грубая щетина и впадины на лице делали его старше минимум лет на пять. Лицо побледнело и осунулось, очерствев еще больше. И на лице его появляется смесь крайнего отвращения и пренебрежительности, когда он находит Сиэля взглядом.       — Пиздец, — выдыхает он, дергая скованными руками. Наручники звенят.       Больше он, кажется, не находится со словами. Надзиратели отпускают его, и Комиссар присаживается за стол, развалившись на стуле вальяжно.       — Чего приперся?       Сиэль встречается с ним взглядом, и на мгновение вспоминает нож, прижатый к шее. Сальные разговоры за столом, едкий оскал, скабрезные шутки. Почему-то чувствует он не злорадство.       — Проверить, жив ли ты. Я узнал, что тебя еще даже не посадили. Суд так долго тянется?       Комиссар усмехается, качая головой.       — Как же тебе, сука, повезло, что здесь вертухаи.       Сиэль чувствует тяжесть конверта на коленях и думает, чего же томить? Он здесь только ради этого… До Комиссара ему дела нет — сочувствия в нем ни капли.       Конверт кажется почти неподъемным. Его пальцы едва ли не хрустят, поднимая его и опуская на стол.       — Здесь две тысячи фунтов. Этого должно хватить твоей сестре на какое-то время.       — Ты принес деньги? Моей сестре? — Комиссар поднимает бровь, будто и не веря вовсе.       Сиэль кивает.       — Ты чокнутый. Но твоя сестра здесь ни при чем, и она ведь… она не может о себе позаботиться, пока ты здесь.       Комиссар кивает в ответ.       — Ясно.       Он глубоко вздыхает, возводя глаза к слепящим белым лампам на потолке.       — Поздно ты опомнился, шавка. Засунь себе в глотку эти деньги. Даже похороны уже оплатили.       Сиэль замирает на мгновение или два, осознавая вдруг пустоту и жеста, и крупных купюр, и собственных чувств. Чего же он еще ждал, в самом деле? Прошло достаточно времени. Почему же он до сих об этом думал? Зачем пытается исправить то, что посчитал триумфом? Будет ли жалеть об умершей сестре Комиссара, если завтра начнет умирать сам?       Он приподнимает пальцы, не решаясь больше держать их на конверте, набитом деньгами, будто откупая собственный грех. Индульгенция ни к черту.       — Понятно, — отвечает Сиэль. Обе его руки ложатся на бедра под стол, и во встречном взгляде Комиссара зияет знакомая ненависть, которая бы переломила пополам и руки, и бедра, и все, чем был Сиэль. Ненависть, более изысканная, чем приставленной к горлу нож или прожженная сигаретой кожа. Тихая, как обещание.       Ему приходится вздохнуть, прежде чем ответить на этот взгляд.       — Я бы тоже ненавидел на твоем месте. Но я не собираюсь брать на себя вину за ее смерть.       Комиссар усмехается, со звоном наручников опуская локти на стол. Клонится ближе к Сиэлю, хоть и недостаточно, чтобы насторожить надзирателей.       — Какого ж хуя ты тогда пришел со своими деньгами? Так и не понял, что я мажоров в рот ебал?       Непроизвольно, Сиэль кривится в отвращении от лексикона. Ей-богу, все равно что в притоне у Мессира…       — У меня к тебе тоже уважения нет. Но твоя сестра была ни при чем.       — Расскажешь ей на могиле.       — Ты сам в этом виноват, — Сиэль отпускает мягкость вместе с приличием — с Комиссаром в таком тоне не общаются. Ни с кем не общаются. — Ты зациклился на том, что все беды из-за Себастьяна вместо того, чтобы разбираться с теми, кто был непосредственно виновен. Ты делал незаконные вещи и подставлял себя под удар, зная, что у тебя есть сестра, которая без тебя не выживет. Я бы не трогал тебя, если бы ты не трогал меня.       Злость во взгляде Комиссара уже не тлела, а разгоралась, как лесной пожар. Хотя Сиэлю и самому казалось, что эти слова на вкус как бензин. В ответ усмехаются еще больше, откидываясь обратно на стул.       — Теперь Себастьян, хм? Поди, уже отсасывал ему?       От Комиссара это не было оскорбительно. Скорее, беспомощно и отчаянно — последняя жалкая попытка хоть что-то противопоставить перед неизбежным проигрышем. И у Сиэля в груди тянет вовсе не от унижения. Прошло достаточно времени.       — Мы даже не общаемся. Можешь не стараться.       — Вот как? Уже расстались? — Комиссар не меньше чем оскаливается. Его ладони опускаются на стол, и он поднимается, нависая над Сиэлем. — Я скажу тебе, а ты можешь передать ему. Я не буду сидеть в тюрьме. Суд скоро и, поверь мне, меня оправдают. А после этого пусть он смотрит в оба. Он лишил семьи не только меня. И не я один хочу с ним расквитаться. И винить тебе будет некого, сука ты тупая, потому что ты сам влез не в свое дело.       — Достаточно, — двое надзирателей крепко хватают Комиссара за плечи, оттаскивая назад. И Комиссар позволяет сделать это, не сводя с Сиэля кровожадного взгляда.       Сиэль выдыхает, не осознавая, что не дышал слишком долго для такой пустяковой угрозы.       — Мистер Фантомхайв, я думаю, на этом следует закончить, — третий охранник, что привел его сюда, подходит ближе.       Сиэль заторможенно кивает, не отводя взгляд от Комиссара. Слова абсолютно в его духе, даже обращать внимания не стоит, но живот Сиэля сводит — сложно сказать, отчего именно.       На мгновение, смотря на то, как охранники берут Комиссара под руки и разворачивают, он задается вопросом: могли бы они поладить, если бы не Себастьян? Если бы все сложилось иначе, мог ли на месте Себастьяна быть Комиссар?       Отбрасывая эти мысли, Сиэль качает головой и поднимается с места. Конверт забирает. Сложиться наоборот никак не могло. Хотя бы потому, что Комиссар отталкивал его с самого начала, а Себастьян… К Себастьяну тянуло вопреки и несмотря. Что, возможно, гораздо унизительнее. И так глупо. Как и почему его вообще тянуло к тому, кто проявлял себя таким мудаком?       На улице Сиэль встречается с еще более гнетущей серостью зимнего Лондона. Покидая Пентонвиль, он думает только о том, что часы в итоге были проданы зря. И весь день прошел впустую.       Он вызывает такси, спускаясь по улице. Проходит мимо бездомного старика, умоляюще протягивающего пустой стакан. Становится так необъяснимо плохо, что он сует ему из этого гребаного конверта несколько купюр в пятьдесят фунтов и уходит слишком спешно. Чертов старик, чертова Елизавета вторая, чертов Тьюринг! Какая насмешка. Жил в Ричмонде, дешифровал Энигму, чтобы подвергнуться химической кастрации за то, что переспал с мужчиной. Спасибо, Лабушер, что сдох еще сто лет назад. Для него Сиэль был бы преступником с самого детства.       Он вздрагивает, осознавая, что весь его интимный опыт проживался с мужским полом. От лишения девственности до первого поцелуя и теперь первых отношений. Ладно, Лабушер, может, не настолько дико это было. Сиэль тоже находит новое осознание отвратительным.       Да и он бы не отказался понести наказание, если бы это означало, что тех культистов кастрировали бы раньше, чем они успели оттрахать их во все щели и всем скопом.       Уезжая из Ислингтона, он слишком много внимания уделяет идее того, что Комиссар мог быть на месте Себастьяна. Сиэль привык считать себя лучше, но эта парадигма уже привела к разочарованию, ведь Сиэль был достаточно хуже, чтобы вожделеть мужчину. И кто знает, как глубоко он прогнил? Может быть, настолько, чтобы захотеть Комиссара, если бы тот тоже пару раз проявил к нему снисхождение.       Эта мысль заставляет горько усмехнуться, смотря на мелькающие за окном виды. Комиссар бы вряд ли церемонился и избегал его. Либо весь университет бы уже был в курсе его наклонностей, либо он бы томился в ненависти ко всем и себе в частности после того, как Комиссар опрокинул бы его на койку и взял, как положено.       А может, ему бы понравилось. Сиэль не может доверять себе.       Он фыркает, откидываясь на кресло. Явно думает не о том.       В памяти любезно всплывают слова Комиссара, и покоя от них тоже нет. Комиссар сказал, что не один он пострадал от Себастьяна. Не только его Себастьян лишил семьи. Было ли это сказано просто так или он успел найти кого-то, кто разделял бы его страсть к отмщению Себастьяну? Лишил ли Себастьян еще кого-то жизни?       Сиэль вздыхает, качая головой и сосредотачиваясь на видах за окном. Какая уже разница? Все равно он постепенно забывает даже то, как звучит голос Себастьяна.

***

      Несколько следующих дней он по-прежнему не помнил голос Себастьяна, зато не переставал ощущать на себе взгляд Габриэля, преследующий его, кажется, по пятам. Сколько бы он ни блуждал и не прятался, тот смотрел отовсюду, как ядерное солнце. Будто ожидая, что Сиэль вот-вот развалится в прах.       Но этого не предвиделось. Сиэль думал над тем, с чем он хочет разбираться, с чем нужно, а что безнадежно. Собрать воедино все свои проблемы оказалось трудно, потому что они переставали казаться проблемами, как только он их признавал.       Несложившиеся отношения? Что ж, и не такое бывало. Не он единственный. Уже неважно. Сложности с отцом? Ничего не поделать. Да и того, из-за кого так злился отец, можно было вычеркивать из жизни. Изнасилование в детстве? В детстве же, не сейчас. И было ли это изнасилованием, если он не сопротивлялся?       В первый раз Сиэля чуть не вывернуло наизнанку, когда в голове всплыла эта мысль. И он целый день одергивал себя, потому что, черт возьми, да, это было изнасилованием, от которого он страдал по сей день. Продолжительным и, казалось бы, куда уж очевиднее?       Но эта трещина разрасталась, хоть и не отражалась в зеркале, перед которым он снимал повязку, чтобы напомнить себе, чем именно был тот месяц. И сомнение, настолько иррациональное и извращенное в корне, не покидало.       Было ли это изнасилованием?       Что вообще такое изнасилование? И почему оно определяет его как человека спустя столько лет?       То, чем он сейчас является, — действительно он, или взращенная, собранная непосредственно ими личность? Произошедшее — часть его личности или груз, который он тащит за собой всю жизнь, не отпуская по личному выбору? А если так, то где заканчивается ярмо и начинается он?       Имеет ли все это какой-то глобальный смысл, если миру на это плевать? Сколько еще он будет искать ответы на то, что ничего не изменит?       От него не было смысла, вот что знал Сиэль. Нужно было что-то делать. Тянуться хоть к чему-то.       Идей не было, душа ни к чему не лежала. Было проще, когда у него была цель. Когда он взглянул впервые на Себастьяна и решил, что тот будет учить его быть кем-то большим. Имеющим вес. А что теперь? Он вряд ли хоть когда-то будет нуждаться в деньгах, вряд ли разорвет этот аристократический цикл, работать он, вероятнее всего, будет в компании отца, поддерживая семейный бизнес, а пока что оценки его на высоте. Вот и все. Жизнь мечты.       Пару дней назад они похоронили дедушку, а сегодня, двенадцатого декабря, у них фотосессия.       Не то чтобы Сиэль отнесся к этому непринужденно, но удивился меньше, чем стоило. В преддверии дня рождения близнецов Фантомхайв какое-то издательство захотело написать статью о великой семье, владеющей сетью успешных магазинов и стоящей на слуху всего города. К счастью, ни слова об изнасилованиях культистами, маргинальных друзьях и отравлениях коктейлей в клубах под портретом идеальной семьи не напишут. Улыбки да и только.       Сиэль думал, они отделаются быстро. Сиэль провел на этих съемках едва ли не весь день.       Почему-то фотосессия была не семейной, только он с Габриэлем и новогодняя линейка продукции «Фантом» в кадрах. Несколько часов пыток и унижений.       «Раскованнее, ты, с повязкой!»       «А ну, ножку повыше…»       «Захвати эту обертку своими зубками, зрителю нужна страсть!»       Какая к чертям страсть он так и не разобрался. И в рот, конечно, никаких конфет не брал. Только устало вздыхал, прижимаясь спиной к спине Габриэля, и ожидая окончание. Габриэль слегка улыбался ему, когда они встречались взглядом, но и в его лице была заметна усталость.       Хоть бы кому-то это принесло пользу.       Тринадцатого декабря он отсидел пары и уже собирался идти домой. Столкнулся в коридоре с Клодом.       — Завтра королевство празднует день рождения Короля? — лицо Клода было бы идеальным воплощением безразличия, если бы не затаившаяся в уголках губ мерзкая ухмылка.       Конечно, он знал. Если об этом откуда-то знал Алоис, то, несомненно, знал и Клод.       Сиэль думал, насколько настоящей была похоть Клода к нему. Или очередное средство запугивания, угрозы? Попытка добиться союза? Или он рассчитывал, что Сиэль будет ему больше платить за секс?       — Нет. Королевство обойдется.       Он зачем-то задерживает взгляд на Клоде — долго настолько, чтобы это можно было считать неправильно, но почему-то его тянет к провокациям. И тянет ответить наконец…       Что такое изнасилование?       Если он сейчас даст Клоду зеленый свет, это будет изнасилованием? Если не будет сопротивляться, это будет изнасилованием? Если будет отвечать, но втайне хотеть сдохнуть, это будет изнасилованием?       Ведь это все — согласие.       А если нет, что такое согласие? Ответное желание? Можно ли желать и все еще быть изнасилованным?       Он не знает, кому задавать тонны вопросов. Тот, кто бы мог помочь структурировать все это, видеть его не хочет. Наверное, для него это все тоже изнасилование. Не физическое, так моральное.       Был ли Сиэль насильником, когда целовал его впервые, не получив согласия? И почему это беспокоит больше очевидного насилия, когда он давал Себастьяну пощечины и спускал на него свору Комиссара?       Сиэль вздыхает, отводя взгляд от Клода.       Ведь уже нельзя считать, что он в отношениях? Этих отношений даже не было.       Толку от всех этих вопросов (сколько еще раз он повторит это?).       — Очень жаль.       Брови Клода приподнимаются, и он поворачивается к нему, словно находя интерес в поведении Сиэля. Изучает. Пока — лишь глазами.       — Твое рождение стоило бы праздновать всему миру.       Какие же дешевые подкаты. Сиэль проглатывает насмешку. Он игнорирует все в теле, поворачиваясь к Клоду в ответ.       — Можешь праздновать. Тебе разрешаю.       На чужом лице шрам, пересекающий бровь, — и это доставляет удовольствие, которое не откликается нигде в теле, только на задворках сознания. В теле отзываются совсем другие вещи, через которые он вынуждает себя мысленно переступить. Он не найдет ответов в бесконечном вопрошении.       И в других — тоже. Он хочет сам ответить, где начинается насилие, где кончается согласие, и что лежит за пределами рамок закона и морали. Если завтра изнасилование перестанет быть незаконным, а мораль забудется, чем станет изнасилование? И будет ли оно иметь ту же разрушительную силу?       Какие касания становятся неприемлемыми, если тело — одно целое?       Ему удается даже стереть ухмылку с вытянутого, гротескного лица Клода, в котором теперь проступает что-то между недоумением и любопытством.       — Твоего друга давно не видно.       Да уж, он не замечал. Вроде совсем недавно был рядом. Отсчитывал пряди волос кончиками пальцев и закрывал собой от целой вооруженной группировки — а теперь ищет продыху от этого ошейника.       — Да.       Клод тянет руку с лицом, по-прежнему не выражающим эмоций. Сиэль не видит ничего, что провоцировало бы сей порыв, правда. Пальцы смыкаются на подбородке в жесте, что почти отдает лаской, и приподнимают на себя. Сиэль, чувствуя подкатывающую тошноту, спрашивает себя — насилие ли это уже, если он не сопротивляется? Тошнота — лишь реакция тела, а согласие — поле сознания, которое выбирает принять чужую близость.       — Красивые глаза.       — Он один.       — Но красивый.       — Бесспорно.       Спасибо, мам. Хоть чем-то вооружила, принося его в этот чудесный мир.       Прикосновение пропадает так же быстро, как копошение под кожей отдает в его плечах.       — Хорошо отпраздновать, Ваше Высочество.       Сиэль лишь моргает вслед удаляющейся фигуре. Это что, шутка? Когда он добровольно лезет на рожон, веселья не случается?       Наверное, его отпугнула открытая местность и возможность быть пойманным. Или наличие согласия его не возбуждает.       Как бы то ни было, Сиэль решает не пытать удачу второй раз и идет к выходу.

***

      Четырнадцатое декабря встречает его в шесть утра трелью будильника, холодом и легким гудением в голове. Он уснул раньше двенадцати, проспал восемь утомительных часов, а теперь — ему девятнадцать. Самый изнуряющий год в жизни подошел к концу.       Желанием идти в университет он не горит, потому что распознает дурное предчувствие, что об этом точно кто-то в курсе. Кто-то, в чьих глазах Сиэль бы предпочел не отсвечивать.       Вкус праздника разлагается на языке.       Первым его поздравляет Габриэль, встающий по будильнику без всякой задержки, словно солдат. Пока Сиэль боролся с оковами сна, тот уже распахивает дверь в его комнату, до неприличия бодрый в шесть утра.       — С днем рождения, — только и говорит он, сваливаясь на кровать рядом и прогоняя этим сон.       Сиэль медленно перекатывается на локти, заставляя себя проснуться.       — С днем рождения.       Габриэль заслуживал этот праздник на несколько часов больше. Сиэль даже не уверен, что в шесть утра уже был рожден.       Они пролежали так минут десять, говоря о чем-то незначительном, вспоминая глупости, окружающие всю их жизнь. Поделенные только на двоих моменты. Сакральность? Или пятно на рубашке, которое хочется спрятать ото всех, лишь бы не показаться грязным?       «Поздравляю. Девять лет с момента, как нас лишили девственности».       И теперь немой вопрос, что тянется ожидаемым грузом, — было ли изнасилование?       В тот момент, когда он сложил руки, перестав сопротивляться, и позволял им делать то, что они хотят, — не позволил ли он сам всему этому происходить?       Затем их поздравила семья, вместе вышедшая к завтраку, и прислуга. Обычно отец просыпался позже, а маме позволял спать сколько ей заблагорассудится, поэтому они редко виделись утром.       Но сегодня им девятнадцать. Повод сесть за стол лишний раз. Вечером все равно ожидаются гости.       От любого другого дня рождения этот ничем не отличался: пара смазанных поцелуев, «с днем рождения» и пожелания, не меняющиеся от раза к разу. До этого Сиэль хоть немного верил, но сейчас хотелось только задать вопросы, ответы на которые никого не обрадуют.       В университете никто не поздравил, потому что, очевидно, никто не знал. Какое облегчение. Он ходил коридорами, ища что-то, но что — не понимал и сам. Только столкнувшись с Клодом, осознал, что почему-то искал именно его. Это просто стало очевидно, хотя тело напряглось так сильно, что он даже усилием воли расслабиться не смог. Наверное, он мог продолжить свой эксперимент…       У Клода в руках была черно-синяя птица, которую он протянул Сиэлю.       — С днем рождения.       Птица была либо игрушечной, на что Сиэль очень надеялся, рассматривая синий отлив оперения, либо чучелом.       — Это Тайваньский дрозд. Мне показалось, вы похожи.       Позже этот дрозд окажется в ближайшей мусорке, но пока что Сиэль принимал его в руки с крайне безрадостным видом.       — Спасибо…       Поднимая взгляд на Клода, он ожидал чего-угодно: что его прижмут к стене и сорвут поцелуй, что облапают снова с головы до ног, что заставят прямо здесь опустить на колени и взять в рот, но Клод одарил его какой-то больной улыбкой и пошел дальше. Что, конечно, вызывало непомерное облегчение, от которого, однако, Сиэль не чувствовал удовольствия. Так он никогда не нащупает грань, за которой начиналось насилие.       После пар Сиэль поехал домой — и там происходило то, что, казалось, длится уже вечность — светские приемы. Шик да блеск, весь бомонд снова в сборе, пьет на убой. Скарлетт вручила ему подарок, сухо бросив поздравление и задержав взгляд, а Генри обнял до хруста костей. Элизабет поздравила его, слегка прикоснувшись губами к щеке, отчего Сиэль растерялся: Габриэля она не поздравила.       Сиэль так много раз видел это поместье, празднующее бессмысленные даты, что начинал терять ощущение начала и конца. Может, это было чем-то вечным? Оно началось задолго до него и произойдет еще множество раз после него — собрание людей во имя выдуманных праздников.       Сколько из этих людей действительно рады, что он родился? Сколько из них бы радовались, если бы знали, что девять лет назад именинников украли и шансов выйти живыми у них было немного?       Долгий, томный до тошноты вечер завершался уже без них. Даремы зачем-то были приглашены ночевать у них в доме, а оставшиеся немногочисленные гости разъезжались неспешно, до самой ночи.       Распаковывать подарки ему было неинтересно, но Габриэль уволок за собой, ведь так происходило всегда. Они вдвоем распаковывали подарки после раута — традиция почти что непоколебимая. Сиэль перед этим только проверил телефон, но там было лишь одно сообщение и один пропущенный — оба от бабушки. Он отбросил телефон в сторону. Плевать.       Подарки. Половину из них можно было спокойно продать — пользы было бы больше. Тонна дорогих парфюмов, часов и запонок. Что еще дарить богатому парнишке, о котором ничего не знаешь?       От кого-то в подарок достались песочные часы. Сиэль смотрел на то, как сыплется песок, и в общем-то медитативное зрелище вызвало в нем желание разбить их к чертовой матери. Он и так знает. Времени нет. Время плевать на него хотело.       В коробке, врученной Скарлетт, нашлись наручники с черным мехом, портупея и веревки. У Сиэля дернулся глаз. Шутка не могла быть хуже. Он стрельнул взглядом в сторону двери, уже раздумывая приковать саму шутницу этими наручниками к ближайшей трубе, а в рот засунуть тряпку вместо недостающего кляпа — просто умереть со смеху. Но он заставил себя выдохнуть, зная, что она, может, и вкладывала злой подтекст, но не настолько.       А вот Габриэля, который с этого коротко хихикнул и постарался скрыть кашлем, можно было и записать в предатели.       — А тебе она что подарила?       — Лично она? Ничего. Только общий подарок, — Габриэль пожал плечами. — Думаю, меня она любит меньше.       Издевательство.

***

      Следующие два дня прошли рутинно. Сиэль ходил на пары, один раз заглянул к мисс Герберт — подготовка его к олимпиаде все еще оставляла желать лучшего. Увы, он просто не мыслил в физической плоскости, как бы ни пытался. Часами сидел за задачами, что-то сходилось, что-то разваливалось на этапе условия, но, несмотря на все, он продолжал.       Потому что для Фантомхайвов унизительно быть даже вторыми. Он не хотел опозориться. Чтобы на него смотрели и качали головой: «Ну, это младший. Неудивительно».       Жизнь шла каким-то совершенно случайным образом.       В пятницу Сиэль вместе с Габриэлем после пар половину дня провел в одном из магазинов «Фантом» на презентации новой коллекции.       — Пойдем в кофейню, там вкусно, — кивнул ему Габриэль по окончанию дня. И они пошли.       Шоколадный торт и фруктовый чай обошлись ему в пятнадцать минут наблюдения за тарелками в надежде, что они исчезнут. Аппетита не было, как и настроения. Габриэль тоже не доел.

***

      Суббота. Она по-прежнему звучала неприятно.       Она звучала как звон посуды на кухне, где вся семья уже позавтракала, пока он просыпался. Как хлест воды по коже и шуршание мягкого полотенца по волосам, как скрежущий голос горничной, пришедшей убрать комнату, и топот сапог Габриэля, который ушел, напоследок потрепав его по влажным волосам. То ли разбираться с чем-то в университете, то ли гулять с друзьями… Сиэль понял не до конца.       Суббота звучит как пение птиц за окном, пока он шаркает ручкой по тетради, решая одни и те же уравнения в разных обертках. Суббота звучит как его тревожность и усталый вздох.       Подготовка к олимпиаде отвлекает, но голова постепенно заполняется до отказа и приходится возвращаться в реальность, к темнеющему небу за окном. Олимпиада отвлекает его сейчас, но дальше? Чем он будет заниматься?       Суббота звучит как отсутствие ответа для него. И суббота звучит как его ответ на звонок, которого он не ждал больше никогда в своей жизни.       — Господи, ты что, еще не умер?.. — шепчет, почти не веря, когда видит на экране «Себастьян». Он берет трубку с промедлением, мечась между желанием прямо сейчас высказать все известные маты и желанием услышать одно простое слово. Сердце бьется одинаково быстро. — Алло?..       — А, алло. Привет? Сиэль? — но в трубке раздается женский голос, и существование Сиэля просто обрывается здесь.       Ясно. Он все-таки умер. Деньги с часов пойдут на похороны.       — Извини, ты же знаком с Себастьяном, да? Есть проблема…       Суббота звучит как звонок от проститутки вечером с приглашением.

***

      Сиэль за всю свою жизнь не рассчитывал побывать в месте, даже приближенном к эскорту. Даже в глаза таксисту смотреть не мог: тот вез его в Кинг-Кросс без единого слова, но зато с ухмылкой. Благо, хоть не под двери эскорта встал — Сиэль указал адрес на несколько кварталов выше.       — Постойте тут, пожалуйста. Нужно будет еще кое-куда заехать, я сейчас вернусь…       Хоть какой-то шанс восстановить честь в глазах случайного водителя. Ведь мнение незнакомца так повлияет на его жизнь.       «Sixty-Forty» располагалось на первом этаже здания, слепя своей неоновой вывеской, и Сиэль скривился на долю секунды. Себастьян мог бы хоть место приличнее выбрать?.. Запах резины мерещился уже на входе.       Он заходит внутрь неуверенно, под дискомфортом тонет даже необъятная злость. Что поделать? Разве заслужил Сиэль большего, чем месяц быть игнорируемым своим партнером, а потом забирать его от проститутки? Партнер, как смешно. Оскорбительная карикатура, Себастьян и на попутчика плохо тянул.       Женщина на ресепшене со строгим воротничком встречает его таким взглядом, будто прямо сейчас вызовет полицию. Тем удивительнее, что у эскорта вообще был какой-то администратор… Чем он отличается от борделей?       — Я… к Марии…       — Господи… — женщина встала с кресла так резко, что Сиэль дернулся непроизвольно. — Вы что, сговорились?! Не принимает Мария никого! Или что, ты тоже ее друг? Или уже двоюродный брат? Боже, когда я уже уволюсь?..       Сиэль поморгал с пару секунд, не до конца уверенный, что отвечать. Но это и не понадобилось.       — Меньше слов, больше дела, — раздается мелодичный голос, и из-за угла выходит девушка… — Привет. Не обращай на нее внимания. Пойдем, заберешь своего ненаглядного.       Ее затемненные помадой губы изгибаются в пустом подобии улыбки, а светлые локоны, заплетенные в прическу, спадают на оголенные плечи. Сиэль смотрел на ее черное платье, подчеркнутое чокером на шее, на длинные перчатки и ресницы, отбрасывающие тень на голубые глаза, и осознание ударило его так же болезненно, как бесчисленное предательство, в щепки разрушая любые его стены: у Сиэля нет ни шанса. Если Себастьян пил с женщинами, которые выглядели и звучали так, Сиэль просто проиграл задолго до того, как осознал игру. Конечно, его повязка на глазу и торчащие ребра никогда бы не впечатлили Себастьяна…       Она приподняла бровь, изогнув губы в такой знакомой усмешке, что у Сиэля под кожей зашевелилось нечто глубокое и безобразное. Сложно сказать, чем именно, но… ее манеры, ее движения и эмоции на мгновение сделали ее просто отражением Себастьяна.       — Если так и будешь рассматривать, я начну требовать деньги. Ты что, на Де Валлен?       Сиэль почувствовал, как краснеет до ушей. Проклятье, почему он все время пялится на людей?!       — Извините, нет, — он отступил на шаг, опуская взгляд под ноги. Больше не поднимет ни разу. — Не… К черту. Где Себастьян?..       — Спит. Весь мой диван занял. Я должна была быть у клиента еще полчаса назад, а вместо этого смотрю, чтобы он душу богу не отдал на этом несчастном диване… — Мария вздыхает, качая головой, и делает шаг вглубь коридора.       Сиэль идет за ней.       Почему-то эскорт изнутри скорее напоминал вычурный офис из восьмидесятых. Казалось, он должен иметь больше общего с тем же клубом или хотя бы работным домом. Но тем лучше… Сиэль поежился, вспоминая технические помещения клуба и стоны внутри.       Тут цивильнее, какая ирония.       За дверью, в которую зашла Мария, нашелся своего рода кабинет — рассматривать не захотелось. На черном диване лежал Себастьян. В черном пальто. Бледная кожа. Спящий так непринужденно. Не можешь спать, когда в доме посторонние, да? Другое дело — бордель!       Вся похороненная злость просыпается, вставая из могилы — вот и Вальпургиева ночь. Даже Себастьян — и тот воскрес. И если раньше Сиэль бы назвал это вторым пришествием, то сейчас это было просто рецидивом тяжелой, хронической болезни.       — Давно он спит?       Он подходит к дивану, смотря на сухое, какое-то обескровленное в своем цвете лицо. Выглядел он, конечно, хуже, чем Сиэль помнил. Но любые проблески жалости гасились непреодолимым гневом. Он бы Себастьяна не просто в воду скинул — он бы его там утопил голыми руками.       — Около часа.       Только слыша скрип собственных зубов, он осознает, как сильно их сжимает. Какой же идиот. Ни грамма рассудка. Он что же думает, властен над временем? Что мир ему даст мгновения на то, чтобы заливаться этим пойлом в компании проститутки, — и все проблемы внезапно решатся?       Рука хлещет по бледной щеке, не сдерживаясь в силе.       Ресницы Себастьяна приподнимаются, и мутный взгляд карих глаз ничего не дает.       А затем его ладонь и вовсе накрывают.       — Полегче, — Мария смотрит, как на душевнобольного, и становится уже несмешно. На него все так смотреть будут? — Он и так отбитый.       Себастьяна придется тащить до такси. Больше выхода у него нет.       Мария помогает поднять эту пьянь с дивана, и Сиэль сжимает зубы, держа его вес. Да что же он, черт возьми, Атлант? Себастьян кренится вперед, роста Сиэлю явно не хватает, чтобы держать его прямо, но уж потерпит. Благо, хоть какое-то сознание в Себастьяне присутствует.       Вся его жизнь в звонах бокалов на званых вечерах, вышколенной осанке и тоннах книг явно не готовила его к тому, чтобы взвалить на плечи кого-то вроде Себастьяна и тащить его в одиночку.       От Марии следует сочувствующий кивок, она обходит его и уже хочет взять Себастьяна под вторую руку.       — Сам справлюсь, — он рявкает, но больше от давления на все тело, чем от искренней злости… кажется.       В ответ — только снисходительный вздох.       — Как знаешь…       Сиэль знает, что убить готов Себастьяна. Жалкая тряпка…       Тело его почти что неподъемное, ноги у Сиэля подкашиваются, позвоночник не хрустит лишь чудом — но он не отпускает. Он дотащит Себастьяна, даже если переломает себе каждую кость. Больше не смешно.       Себастьян выкуривал столько сигарет, что запах намертво въелся в саму кожу, заливался алкоголем, продавался за деньги и глушил каждую до единой эмоцию антидепрессантами — это Сиэль принимал, соглашаясь на сделку с дьяволом. Но сегодня…       Сегодня Себастьян явно думает, что сможет избежать их договора, будто ничего не было. Будто Сиэль закроет глаза и бросит все, устав от трудностей? Вот уж…       Хочет от него избавиться? Пусть в глаза скажет.       Спину тянет так сильно, словно он несет бетонную плиту, а не пьяную тушу. А ведь еще не весь вес: Себастьян переставляет ноги. Неуклюже, но лучше, чем ничего. И хоть бы ярд был позади…       Под тяжестью сдавливает даже легкие. Вдох — безрезультатный, выдох теряется в глотке.       — Что ты делаешь?..       Сиэль падает прежде, чем успевает что-то осознать. Мгновение — и перед ним снова трава. Искусственная. Слишком жестко полосит по коже.       Он грузно переворачивается на спину, чувствуя боль в теле теперь еще и от удара об землю.       — Какой же ты ублюдок…       Освобожденный от тяжести, он парадоксально чувствовал себя хуже. Теперь сердце билось до боли быстро, а грудная клетка была несоразмерной его дыханию, требуя больше, чем он может дать. Ладно… Еще живы. Осталось немного…       Несколько вздохов и пару взглядов на Себастьяна. Тот уже пришел в себя, поднялся на локти и смотрел, но будто не на него конкретно, а на все сразу. Всеохватывающе и бесцельно.       «Нейтрализовать все живое в округе».       Захотелось рассмеяться: этот нейтрализатор с собой-то совладать не в силах, какое там устранение. Не попадет ни с девяноста, ни с десяти футов. Хоть бы в дюйме не промазал.       Все замолкает на то короткое мгновение, что Себастьян выдыхает, ложась обратно на землю.       — Оставь. Я просплюсь тут пару часов и дойду сам.       О, до чего блистательная идея. И как Сиэль сам не дошел до нее: просто оставить его вмазанным на этом декоративном подобии живого, закончив их больную историю. Или как он там говорил?       (Замечательную)?       Давай, умри прямо на этом газоне. В обнимку с красивой проституткой — романтика!       Он бьет Себастьяна в плечо — помогает мало. Он тянет его за пальто — помогает мало. Он говорит. Не помогает вовсе.       — Уходи.       Неправильный ответ. Пусть подумает еще раз в салоне машины о том, что правильного ответа здесь нет вовсе. Потому что вопроса не было.       Свежий воздух его отмирающему мозгу явно не помогает — вторая попытка провальная. Сиэль сжимает его пальто сильнее.       — Я сказал нет. Отъебись от меня, бога ради, со своей помощью. Не нужна она мне. Мне пиздец полный без этих антидепрессантов, дай я уже сдохну спокойно.       — Сдохнешь? — Сиэлю слишком охотно верится в это, отчего становится только хуже. Казалось, в теле поднимается вся злоба, что копилась в нем с рождения — от первой неподеленной игрушки до проглоченного унижения, от первого прикосновения культистов до еще одного отцовского взгляда, от опостылевшей скрипки до измызганного доверия, от предстоящих предательств до захороненного трупа, недостающих шахматных фигур и задутых свечей — все врастает в черты Себастьяна, принимает его облик и сводит к нулю всю ценность Сиэля. Любого его чувства, действия и достижения. Всё добровольно отдано времени. — Хуже псины…       Это насилие в истинном облике. Обескровленными губами — как самая безвредная революция. Мирный атом.       Оно в глазах Себастьяна, складывающем перед ним руки и оружие. В его пустом голосе с агрессией не более настоящей, чем эта трава под ними.       Тот Себастьян, что убил приемного отца, что провел месяцы в психбольнице, сделал себя товаром для одиноких и озабоченных, что претерпел полсотни ударов плети наживую и вышел дышащим с каждого своего задания… выстоял перед годами насилия, а теперь смотрел на Сиэля — и сдавался без этих чертовых таблеток?       Решил закончить абсолютно всё здесь, на промозглой мертвой земле?       Сиэль замахивается, не желая больше слышать ничего.       Прекрасно, сдавайся. Но это не конец. Сиэль не отдаст его ни времени, ни обстоятельствам.       Ничему не отдаст. Ни проститутке, ни алкоголю, ни сырой земле…       Кожа под его ладонями до странного горячая, а зрачки в широко распахнутых глазах крупные, темные, словно черные дыры, постепенно затягивающие в себя все вокруг. Храм из миллиарда мертвых и больше не существующих вещей. Перед «Имя мне — Легион» он склонится с улыбкой и представится холокостом. Нейтрализатор. Все одинаково пустое…       И одинаково значимое.       Их прожорливая пустота смыкается за веками, когда Сиэль чувствует его теплые ладони на продрогшей шее. На короткий миг он действительно всем существом ощущает себя жертвой, всем и ничем, что вот-вот окажется сожранным ненасытной темной материей, но губы Себастьяна прикасаются к его лбу в касании столь же эфемерном, как светоносный эфир. Сиэль сглатывает.       И на его ноющее плечо безропотно опускается голова Себастьяна, значимо теплее, чем физически. Тьма и Сила обтекает.       — Дай пять минут передышки…       Сиэль выдыхает. Ему, наверное, тоже нужно отдышаться.       Он смотрит в массу газона за плечом Себастьяна, продолжая чувствовать вес его головы на плече, и непонимание пронизывает его каждый вздох. Себастьян ведь… ничего не спрашивал. Он коснулся его кожи поцелуем, не дав даже мгновения что-то понять. Сиэль не давал согласия ни сейчас, ни прежде… Ничего кардинально отличающегося от того, что делал Клод.       Почему же это — не насилие? Он не чувствует ничего прежнего. Он не пересиливает себя и не хочет отпрянуть. Сердце бьется быстро и, судя по возрастающему трепету в груди, дело не в злости. Это не прикосновение черной дыры. Его не поглотили и не стерли его существование.       Сиэль… не знает.       Сиэль не знает, где начинается и заканчивается его согласие, если сейчас ему так до дрожи… тепло.

***

      Не озаренное ни единой звездой, небо словно зависло над ними. Он бы хотел, чтобы Себастьян это видел, но Себастьян полуспал всю дорогу в такси, а на выходе небо привлекало его меньше всего. Алкоголь выветрился достаточно, чтобы он шел сам.       Но еще не в той степени, чтобы оскорбиться тому, что Сиэль платит за такси — лучше и молчать, сколько именно.       Сегодня он не будет ночевать дома. Это плохо закончится. Всегда заканчивалось.       О том, что дома его можно не ждать, сообщение получит Габриэль, а дальше — дело за удачей. Вдруг прикроет. Или заявится сюда вместе с отцом — да, пусть посмотрят, какой коварный и злой преступник рядом с ним отходит от запоя. Уже тратит весь их семейный фонд на ночные такси и склоняет в постель поцелуями в лоб.       Голова раскалывается. На кончиках пальцев звездная пыль, в которой измазано и пальто Себастьяна. Скорее уж дорожная, если на чистоту. Или промышленная. Стало быть, обивка в такси линяет.       Ключи звенят, проворачиваясь в замке, и Себастьян тихо цокает, вытаскивая их только со второй попытки. Он выглядит глубоко уставшим, будто уснет, только коснувшись постели.       Как удивительно. Сам же себя довел…       В квартире темно, увидеть можно лишь улицу за стеклянной дверью балкона, тускло освещаемую остаточным светом фонаря где-то сбоку. Никто не разглядывает обстановку вокруг, оба молча снимают обувь и идут вперед. Себастьян идет в комнату, глухие шаги ведут за собой — Сиэль заходит следом.       Вот сюда все возвращается снова и снова… Безостановочная петля во времени берет начало и конец в этой точке каждый божий раз. Бог совсем не мил…       Он пьян и безрассуден, валится с ног на кровать с тяжелым вздохом, только ступив в комнату. Даже пальто не снимет. Сиэль сглатывает и осматривается в попытке найти выключатель. Справа от двери. Какая-то логика все же была.       Свет бьет по глазам так, что на мгновение Сиэль жалеет о решении включить его.       Себастьян, впрочем, не реагирует абсолютно. Уснул? Так скоро?       Сиэль проходит вперед и наклоняется, чтобы увидеть его лицо. Себастьян в ответ слегка приоткрывает веки, встречая взгляд. Распластался на кровати, как идиот. Будто в шахте неделю отработал, а не с проституткой пил.       Здесь. Снова. Месяцы недомолвок и избеганий, а теперь лежит здесь, как бесхозная жалкая собака. Сегодня — сладкий сон, а завтра повесят на эшафоте публике на потеху и забьют гвозди в черепушку. По одному за каждый грех, чтобы голова обросла ими, как мицелий.       Плечи Сиэля опускаются под необъяснимым грузом. Вот она — спокойная гавань в их бушующем океане, гремучие воды снова вынесли их к лагуне, где можно сделать вдох и прикрыть глаза. Только Сиэлю неспокойно, совсем. Ничего еще не разрешилось.       Он выговорился достаточно, чтобы сбиться с дыхания, и вроде уже шаг пройден. Себастьян знает, какой он слабак, но…       Сиэль рычит, бросая попытки убедить себя.       — Опять двадцать пять… — он отходит от кровати, его ноги не находят места, и руки тянутся ко всему подряд. — Это уже… я не знаю что. Даже не романтично. Сколько можно? С чем ты пытаешься бороться, черт тебя возьми?!       — Сиэль…       Уставший, монотонный голос Себастьяна не внушает жалости, и плевать даже на то, как он произносит его имя. Сиэль вскидывает руку.       — Нет, я не закончил. Ты все время думаешь, что ты прав, ты не подвергаешь сомнению свои действия даже на мгновение, но все твои мысли ошибочны, знаешь что? Просто неправильные! Ты идиот! И ни черта твой взгляд на мир не объективный! Нахрена вообще было предлагать эти отношения, если в итоге ты… господи, да я перечислять устану. Я не просил тебя ни о чем! И если ты думаешь, что так облегчаешь мне жизнь, то нет, уж извини, ты делаешь только хуже!       — Сиэль…       — И себе в том числе! Или ты хочешь, чтобы я каждый раз к тебе приползал на коленях? Знаешь, в чем проблема? Ты лжец. Последний лжец. Мы в отношениях? Что-то я не видел, чтобы в отношениях месяц друг друга игнорировали! Или скажешь, ты этого не хотел? Просто так предложил? Скажешь, мы друзья? В этом никакого смысла! И ты это знаешь. Ты врешь сам себе.       — Сиэль.       Сиэль оборачивается к нему резко, желая наконец услышать хотя бы что-то в оправдание, но лучше, конечно, чтобы тот закрыл рот и вообще ничего не говорил, потому что Сиэль ничему не поверит. Но Себастьян не сместился ни на дюйм, и в его усталых глазах — черные дыры, поглощающие сами себя — никаких эмоций.       — Я знаю.       Ответ прост, как гордиев узел. И Себастьян лишь медленно поднимает руку, чтобы похлопать по кровати рядом.       — Иди сюда.       В Сиэле уже умерли все нервные окончания, должно быть. Всю его гневную тираду смяли, как рваную записку, и бросили в урну. Будто это опять ничего не значит… Но взгляд Себастьяна говорит об обратном.       Матраc тихо прогибается под еще одним весом. Загруженная голова встречается с подушкой с вкрадчивым шорохом, слышен каждый вздох в сантиметрах между ними.       Сердце бьется под грудой костей, но словно опустившись в желудок — куда-то на уровень грудной клетки Себастьяна.       Сиэль вздыхает, почему-то слова больше не кажутся толковыми. Все безосновательные и громкие до вульгарности.       Хотя, конечно, сердце его громче. Не взволнованное, как перед прыжком, а скорее дышащее, разросшееся и настаивающее. Неоспоримая позиция. Мысль, которую надо бы уже давно усвоить и принять, как факт. Потому что ни перед кем больше оно так не бьется.       Он смотрит на Себастьяна с безвыходностью, от которой больше не скрыться никому из них. Себастьян смотрит из-под прикрытых век с такой безмятежностью — поделился бы хоть каплей. Хоть касанием…       — Я устал, Себастьян… — шепчет он. — Я устал гадать, в какой момент между нами все кончится, а в какой начнется снова. Я устал догадываться, в чем я провинился и что тебе не нравится. Это просто какая-то больная парабола… Ползешь усердно наверх, чтобы ровно мгновение пробыть в точке, где все хорошо. А потом падаешь на это длиннющее дно…       Себастьян поднимает руку снова, и Сиэль чувствует короткое скольжение пальцев по лбу, заправляющих за ухо прядь его волос.       — Я знаю, Сиэль. Я тоже.       Это — уже ближе к шепоту.       — Все завтра, ладно?       Вибрации его голоса расслаиваются на подтоны, и Сиэль принимает эту радиоволну. В нем уже тоже ни на что нет сил. Все просто теряет смысл.       У Сиэля нет времени делать вид, что это все неважно. Он не хочет больше думать о том, кто бы мог быть на месте Себастьяна. Каждое «если» и возможная замена выворачивает его желудок. Он не хочет завтра проснуться, чтобы получить от Себастьяна нож в подарок и нести цветы на его могилу. Он даже не знает, какие.       Он переворачивается на бок. Пространство между ними кажется несуществующим, но бесконечным. Почти преодоленным уже не единожды, но мост рушится раз за разом.       — Какие у тебя любимые цветы?       Себастьян вздыхает, его рука вслепую находит талию Сиэля, притягивая ближе и стирая дистанцию. Сиэль даже не дышит. Себастьян зарывается лицом в его грудь, почему-то напоминая о молитвах. Или захоронениях. Сиэль не знает.       — Никакие.       Странно было бы ожидать другого.       Он выдыхает почти неслышно, опуская ладонь куда-то на волосы Себастьяна — те льются сквозь пальцы. Пока без гвоздей. Голова его, наверное, и так весит несколько тонн сейчас. Или потом.       — Ты бы хоть в душ сходил…       Чем тише его голос, тем больше он кажется подконтрольным. Не дрогнул ни на миг.       Но Себастьян все равно не отвечает.       Не оценит усилий. Все, чем кипел Сиэль еще несколько мгновений назад, просто погашено. Нейтрализовано. Черная дыра все поглотила и теперь растеклась вязью у его тела, засыпая. И поделом, на самом деле. Сиэль проводит по его волосам еще раз, тело не поднять и не опустить. Невесомость? Только сердце в желудке по-прежнему бьется как раз вплотную к сердцу Себастьяна — и, наверное, здесь уже не до этих мелочей.       Ему кажется, в этом сдвоенном ритме даже можно уловить ответ.       Насилие не кончается на другом человеке. И его согласие начинается там, где он дает его другому человеку, лишая роли насильника, а заканчивается там, где он сам принимает эту роль, совершая насилие над собой.