Не трогай меня

Доверяя, не всегда захочешь делиться с близким. Но преодолевать страхи нужно, делиться нужно. В итоге может стать легче. А потом ты замкнёшься в себе, потом опять откроешься. Зависит от человека, но очень часто подобное превращается в замкнутый круг. Тебе могут помочь, но никто не придёт из ниоткуда и не сделает всё, чтобы тебе было легче. Всё, что может, но не всё, что нужно. Не отталкивай помощь. Но и волшебную таблетку никто не даст, в первую очередь, ты должен сам захотеть себе помочь. Прорабатывать травмы сложно, а жить с ними — ещё сложнее. Чимин открылся Юнги. И им кажется, что они стали ближе. Только никто не защищён от того самого замкнутого круга. Чимин не защищён полностью. Рядом с любимым, но не защищён. Они этого не осознают, желая отдавать друг другу чистую любовь, хранить её в заботе, в касаниях. Юнги целует своего любимого, думая, что тот, наверняка, в его руках чувствует себя безопасно. И чем больше проходит времени, тем безопаснее он себя чувствует, Мин в этом уверен. А времени прошло достаточно. Чимин же, в свою очередь, понимает, что несмотря на то, что они стали ближе, несмотря на то, что он всё рассказал, несмотря на то, что с Юнги всегда было безопасно — в последнее время он сам себе навязывает это чувство. Но говорить не решается, иногда просто останавливает, а Юнги понимающе кивает — они договаривались. Оба это помнят. Значит… Эти отношения до сих пор являются его безопасным местом. А все сомнения — самовнушение, которое исчезнет само. Как жаль, что само ничего не исчезает. Если бы это работало именно так — люди были бы намного счастливее. Юнги целует настойчивее, устроившись сверху на Чимине, что так удобно лежит на кровати. Чимин ему отвечает, не так, как раньше, кажется, с большим желанием, с большей любовью. Фантастика просто, Юнги умирает от каждого случайного взгляда младшего. Но самое главное в этом то, что Чимин не отталкивает. Юнги чувствует, как в джинсах становится тесно, он чуть прикусывает Чимина за губу, а позже замечает, как стал постепенно забираться кончиками пальцев под чужую футболку. Чимин весь сжимается, чувствуя прикосновения под одеждой, застывает в страхе. Чувствуя чужое возбуждение, распахивает глаза. Нет, нет. Хватит. — Юнги, перестань, — выходит беззвучно.

***

— Хватит… Хватит… Чимин себя настолько слабым не считал никогда, а сейчас у него руки трясутся, он просто не может оттолкнуть от себя мужчину. Мышцы страшно дрожат, Чимин жмурится, понимает, что у него не хватает сил. Не получается. Быть может, смог бы в итоге, да только мужчин двое, и перевернуть юношу, заставить уткнуться лицом в простынь — труда не составило. Как и стянуть шорты. — Перестаньте! Чимину что-то говорят, но Чимин не слышит. Его тоже не слышат. Страх сковывает все движения, Чимин трётся лбом о простынь, продолжает кричать и дёргаться, хоть немного отодвинуться в сторону края кровати. По ушам бьёт мерзкий смех, по коже — грубые ладони. Чимин знает, что ему ничего не сделают, если он продолжит вырываться, хотя бы делать попытки, если каждый раз будет выдёргивать руки из крепких хваток, если не будет разводить ноги и не прекратит пинаться. Он мужчина, мужчина должен защищаться. Только он не может. Чимин не оставляет попыток. А в один момент прекращает и кричит сильнее прежнего от резкой боли, понимая, что не справился.

***

Сейчас Чимин уже и не вспомнит, сколько кричал тогда. Потому что в воспоминаниях крик беспрерывный. Боль — тоже. Юнги над ним такой же. Такой же сильный, Чимин себя перед ним почувствовал беспомощным. Старший опускает руки и медленно забирается под штаны Чимина. — Юнги, хватит! Воспоминания вызывают отвращение, отвращение к самому себе, к своей слабости и к чужим рукам. К Юнги отвращения нет, есть какая-то обида, которая неприятно застывает между ними в эту же секунду. Обида, не ненависть — Юнги не кто-то, Юнги отодвигается быстро, убирая руки. — Чимин… Всё было хорошо?.. — неуверенно произносит Юнги. То, что их маленькая близость длилась дольше, чем обычно, ничего не значит. И Мин только сейчас начинает это понимать, смотрит так виновато. Чимин торопится сесть, чтобы не лежать перед старшим, хватается за края длинной футболки. — Нет… Нет, не было, — Чимин повышает тон, но до крика не доходит. — Ты должен был остановиться. Ещё до того, как я тебе сказал. — Так, подожди. Ты не говорил, что тебе некомфортно, — теряется старший. — А я тебе должен напоминать об этом?! Я тебя по-человечески попросил не трогать меня! — не выдерживает младший. — Мы нормально проводили время до сегодняшнего дня! — Без этого… — Чимин отодвигается и, не стесняясь, кивает на чужое возбуждение. Юнги закрывает глаза, качая головой. Да, он сделал ошибку, когда полез в штаны к младшему. Но в реакции своего тела он точно не виноват. Смотреть на испуганного любимого больно, но Мин всё же делает это. — Чимин, но ты же должен понимать, что я не железный. Только Юнги вкладывает во фразу один смысл. А Чимин понимает иначе. Юнги только и думает о том, что не виноват в реакции своего тела. А Чимин понимает, что ни один человек, похоже, не будет согласен на подобные отношения, никто не поймёт. Когда всё кажется слишком идеальным, подобное осознание врезается слишком резко в разум — нет сил думать, размышлять, анализировать, есть силы только жалеть о сказанных словах и былых действиях. — Тогда иди. — Подожди, — Юнги искренне пугается строгого тона, знает, что выглядит ещё более растерянным, чем раньше. Немного погорячился. Чимин должен знать, что Юнги не представляет опасности, всё хорошо. Смотреть на то, как младший, явно до боли в руках, сжимает ткань футболки, сидит испуганный и напряжённый, просто невыносимо. — Чёрт, извини меня, — Юнги вздыхает. Тянется к чужой руке, чтобы взяться за маленькую ладошку, снова подарить Чимину чувство безопасности, за которым тот гнался так долго. За которым оба гнались так быстро, что не замечали ничего вокруг и начали падать. — Прости, я не хотел… — Уходи, — повторяет младший, отпихивая от себя чужую руку. — Маленький… — Уходи! — кричит Чимин. Юнги встаëт с постели. Он не может оставить любимого в таком состоянии, но и остаться он тоже не может. Чимин его боится. От этого осознания так омерзительно, просто невозможно чувствовать это. Чимин поджимает колени к груди, чувствуя, что он задыхается. Хватается за левую сторону груди, на секунду пугаясь, что его сердце не бьëтся, старается восстановить дыхание, но из-за этого выглядит ещё более потерянным. Панические атаки сопровождаются страхами смерти. Приходят из ниоткуда, а когда проходят — становится слишком спокойно, настолько, что, кажется, нет сил ни на что. Чимин закрывает глаза, поджимая губы и стараясь успокоиться. — Чимин… — Юнги вновь садится на край кровати. — Малыш, дай мне руку. Не бойся. Юнги свою ладонь протягивает так медленно, но сам не касается, ждёт, когда Чимин сам протянет свою маленькую ручонку. Юнги знает, что ему сейчас сказали уходить. И несколько раз. Но он слишком сильно любит Чимина. А у того перед глазами стоит только одна картинка. Лампочка в комнате перегорает.

***

Чимин смотрит на мелкие капли крови, на дрожащих руках приподнимается. Темно. Слишком темно. Его руки по-прежнему трясутся. Чимин проглатывает всю горечь унижения, понимает, что даже сесть не может сейчас. Он один. Он никому не может рассказать.

***

И сейчас тоже темно. Чимин не сразу замечает, как его накрывают одеялом. Он вздрагивает и забирается под одеяло с головой, желая спрятаться. Дышать по-прежнему тяжело, а присутствие Юнги не успокаивает. Юнги понимает, что должен уйти. Но бросать Чимина не вариант. Наверное, именно поэтому считает, что позвонить Хосоку — лучшее решение. Он должен посидеть с Чимином. Его Чимин не испугается. Хосок заходит тихо, Юнги специально оставил дверь приоткрытой, когда Чон написал, что подходит. Хосок некоторое время остаëтся на месте, наблюдая, как Юнги меняет лампочку. А после смотрит на кровать — там, свернувшись в маленький комочек, лежит Чимин. Кажется, он спит. — Юнги? — негромко зовет Чон. — Чёрт… — Юнги отрывается от люстры, закончив. — Спасибо, что пришёл сейчас. Ты ему нужен. Просто… Посиди с ним немного, ладно? Мне неловко тебя просить, но… — Подожди, — Хосок теряется. — Почему ты просишь меня? Юнги молчит. Не знает, что должен говорить, должен ли стараться что-то объяснить, да ещё и так, чтобы не получить по лицу. Хосок за друга может всё. Нужно как-то оправдываться? Юнги стыдливо смотрит куда-то вниз. Но он ведь ничего не сделал. Хосок смотрит на Чимина ещё раз, словно хочет убедиться в чём-то. А потом на Юнги. — Пойдём, покурим. — Я не курю. — Юнги, — настаивает Хосок, но тона не повышает. — Пойдём. Из квартиры Хосок выходит первым. Юнги с тоской оборачивается на Чимина и выходит следом, закрывая дверь. Хосок идёт к небольшому подоконнику, действительно достаёт сигареты. Юнги понимает — ему дым мешать не будет, он просто смотрит на чью-то оставленную пепельницу с окурками. Переживает Мин совсем не из-за дыма, который выдыхает Чон. — Рассказывай. И звучит это так, словно у Юнги нет другого выбора — он прямо сейчас должен всё рассказать. — Я… — Юнги старательно формулирует мысль. — Я не понимаю просто. Мы хорошо проводили время, мне казалось, что мы стали ближе. А сегодня, пока мы целовались… Чёрт, я знаю, что облажался, но я его не понимаю! Я немного… Я перегнул, — Юнги видит, как Хосок, затягиваясь, хмурится. Но пока что бездействует, значит, по лицу Юнги вряд ли получит. У него есть шанс объяснить всё. — А он выдал, что я должен был догадаться и остановиться. Мы не… Я думал, ему нравится. В итоге он испугался моего возбуждения, хотя я не хотел заходить дальше, потому что мы договаривались. Но… Я должен был обо всём догадаться? Серьёзно? — Юнги издаёт истерический смешок. — Когда я сказал, что не железный, не могу контролировать реакцию своего тела — он выгнал меня. Но я не мог оставить его в таком состоянии одного… И позвонил тебе, чтобы ты побыл с ним хотя бы немного. Панические атаки… слишком страшная вещь. Но просто… Я правда не понимаю. Я думал, что заслужил доверия. Правда, я… Не понимаю. Хосок тушит сигарету и понимающе кивает. Юнги уже не ждëт, что Хосок начнëт вести себя как-то агрессивно, стараясь защитить Чимина. Он бы не выглядел таким спокойным. — К сожалению, мы не можем видеть людей насквозь. Понимаешь… Люди ничего не делают неосознанно. За каждым нашим действием что-то стоит, часто мы этого даже не понимаем, да и не разбираем особо, нужно быть честным. Не все думают о таком, просто живут, как есть. Ты явно встречал людей, поведение которых не поддавалось никакому объяснению. В голове просто стоял вопрос: а что движет этим человеком? Почему он делает такое дерьмо? Чаще всего мы не знаем причины. А даже, если и узнаем, объяснить не можем. Ты… Ты знаешь, почему Чимин ведёт себя так. Но одновременно с этим не знаешь. — И я не знаю, что могу сделать с этим, — Юнги закрывает лицо руками, скрывая слезящиеся глаза. Ему больно. Ужасно больно из-за этого, за Чимина больно. — Я его понимаю, я знаю, почему он паникует. Я знаю. Но я и помочь никак не могу. Он не должен бояться меня. — Должен или нет — он боится. — То есть, единственное решение — продолжать отношения без секса? Я должен тоже бояться? Бояться сделать хоть малейшее действие, когда ему буквально всё может навредить? — Юнги позволяет себе всхлипнуть, но на собеседника предпочитает не смотреть и дальше, пряча лицо. — Так что ли? Хосок пожимает плечами, но знает, что Юнги на него даже не смотрит: — Пока что да. Но… — Я найду ему хорошего психолога, — сразу же начинает протестовать Юнги. — Отведу и… — Чимин не пойдёт, — качает головой Хосок. — Должен пойти, — Юнги ударяет кулаком по подоконнику. — Я знаю, что он не хочет. Но неужели ты согласен, что продолжать отношения вот так — хороший вариант? Я не говорю, что не умею держать себя в руках, я могу. Я готов на любые отношения. Но проблемы нужно решать… — Юнги, — перебивает Чон. — Допустим. Если ты найдëшь самого лучшего психолога и силком отведëшь туда Чимина против его воли, думаешь, это поможет? Нет, это не работает так. Человек должен сам захотеть, чтобы ему помогли, сам должен помогать себе. Психолог не сделает всю работу. — Но неужели ему нормально так жить?! — кричит Мин, не выдерживая. Потому что ему больно, ему тяжело. Он бессилен. Его злит это невероятно сильно. — У него был неудачный опыт с психологом. Я говорил, что мне он… Не нравился. Чимин и к тому не хотел идти, но… Пошëл. Знаешь, что тот сказал ему? — Хосок невесело усмехается. — «А ты уверен, что сам не виноват?» Юнги сглатывает. И не может ничего сказать, его буквально прошибает, он видит перед глазами Чимина, который повторяет одну только фразу. Я не виноват. — Знаешь, что часто говорят девушкам в подобных ситуациях? Сами виноваты. Провоцируют. И прочее. А что насчёт парней? Геев. Когда гея избивают, он сам виноват. Когда насилуют — тем более. Это… Я не уверен, что гомофоб сочтёт подобное за что-то страшное. Скажет, скорее, что так и надо, наверняка, тот, кто стал жертвой, сам того хотел. — Тот… Тот человек хотел сказать, что Чимин заслужил? Что он сам виноват? Дыхание перехватывает. На более Юнги просто не хватает. Его бедному мальчику говорили подобное после произошедшего… — Да. Он считает, что это унизительно — рассказывать кому-то такое снова. И я его понимаю. Просто… Нужно время. Вы должны поговорить об этом, не сказать «у нас будет так» и закончить на этом. Чтобы тебе, как ты сам говоришь, не бояться рядом каждый раз сделать что-то не то, осторожно интересуйся, спрашивай Чимина. Я… Я уверен, что вы придëте к тому, что Чимин сам захочет решить проблему. Юнги чувствует, как его губы трясутся. До чего же сильно хочется оставаться спокойным и понимающим бойфрендом, но при этом… Тяжело. Очень тяжело. Он должен переварить всё то, что сказал Хосок. — Ты посидишь с ним немного? — аккуратно спрашивает Мин, ничего не отвечая на предыдущие высказывания. — Не я должен. Ты, — Хосок на секунду отводит взгляд в сторону двери в квартиру. — Юнги, ты должен. Вам нужно побыть рядом. Вздрагивая, Юнги понимает, что всё повторяется — его сейчас снова оставят в растерянности, в непонимании. Юнги ещё некоторое время смотрит на пепельницу, не зная, сняли бы сигареты его стресс сейчас. Нужно просто немного успокоиться. Он вряд ли сможет надолго остаться с Чимином. Юнги прощается с Хосоком и тихо заходит обратно в квартиру в страхе потревожить сон Чимина. Он защелкивает дверной замок и тут же видит перед собой младшего, который не спит. Чимин стоит напротив, так взволнованно смотрит, но ничего не говорит. — Тебе нужно ещё поспать, — шепчет Мин. Ему неловко. Чимин буквально прогонял его недавно. — Не бойся, я уже ухожу. Я уйду и… Отдохни, пожалуйста. — Ты кричал, — выдаёт Чимин. — Это… это из-за меня, да?.. Юнги опускает взгляд. Да, возможно, он прикрикнул немного. Но не думал, что в квартире это будет слышно. Он подходит к дрожащему Чимину и мотает головой. — Нет, не из-за тебя. Нужно понимать одну вещь — Юнги тоже сложно. — Юнги, прости меня… — Чимин отступает. — Прости. В комнате темно. Чимин отходит к кровати и садится на самый край. Нет, только не новый приступ. Юнги подходит и присаживается рядом. А Чимин ничего и не говорит против. — Чимин-и… — негромко зовëт Юнги. Сам он уже успокоился. По крайней мере, этого достаточно сейчас, чтобы хоть немного успокоить любимого. А Чимин закрывает лицо руками, чуть ли ногтями не цепляется за щëки, но Юнги не даёт этого сделать — перехватывает чужие руки, тут же целуя их. — Не надо, маленький… Чимин плачет, всеми силами сдерживая себя, но не может: из его груди вырываются шумные вдохи. И всё же он жмëтся к своему возлюбленному. Юнги опускает плечи, расслабляясь — Чимин не боится, Чимин сейчас сам прижимается к нему. — Юнги, я так больше не могу, — Чимин плачет. — Когда я не вспоминаю, то всё хорошо. Но иногда я думаю о том, что ты знаешь. И не могу думать о том, чтобы рассказать кому-то, — задыхается младший, тянется ближе к Юнги. — Я испугался сегодня. У меня всё перед глазами. — Тише, тише… — шепчет старший. Юнги бережно целует в макушку, чувствуя, как сильно дрожит Чимин, и обнимает крепче. Юнги вдыхает и выдыхает через нос. — Малыш, — всё же делает попытку Мин. — Давай… Давай всё же найдём психолога? Хорошего. Он поможет, никто тебе больше не скажет, что ты виноват… — Чёрт, Юнги, как ты не понимаешь! — вырывается из крепких объятий младший. — Не ты давился чужой спермой, не тебя ставили раком, не в тебя потом кинули грязную простынь! Как я могу такое кому-то рассказать, скажи мне, как?! Меня заставляли садиться на них, а я даже сопротивляться не мог! Было, было то, в чëм я сам виноват. Но я боялся, я не знал, что будет, если не буду слушать, у меня просто не было сил, — Чимин опускает голову, хватаясь за волосы. — Я думал, что забыл, я не хотел к этому возвращаться, я и не хотел тебе ничего говорить. Но почему чем дальше, тем хуже? — Чимин говорит всё тише, позволяя себе только всхлипывать. Юнги замирает, чуть приоткрыв рот. Это называется подавлением эмоций? Он вспоминает самое начало отношений, этот светлый мальчик не выглядел как кто-то, кто пережил подобное: сидел и рассказывал о чём-то обычном, благодарил за комфорт в отношениях, делился какими-то историями, так стеснялся и смущался простых вещей. Чимин не был похож на того, с кем сделали нечто подобное. Чимин выглядел… Счастливым. И отчасти это его и ломало. Жить с этим нельзя. Оно не прошло, оно не пройдет само. Страшные события не проходят бесследно, они будут съедать. — Пойдём. Надо умыться, — шепчет Юнги спустя какое-то время. Чимин шмыгает и стыдливо прикрывает нос, когда старший помогает ему встать с постели. Юнги доводит Чимина до ванной комнаты. Тот, когда встаёт перед зеркалом, сразу опускает голову. Зажимает крылья носа пальчиками, бесшумно вытирая. Юнги гладит осторожно макушку, чешет пальцами, успокаивая. Чимин то шмыгает, то затихает, а потом просто начинает промывать глаза, задевая руками покрасневшие щëки. Чимин всхлипывает, в ладони набирает побольше воды, чтобы снова умыться. Юнги вздыхает и наклоняется: — Малыш, высморкайся нормально. Я выйду. До чего же сильно хочется поцеловать маленькое покрасневшее ушко. Но Юнги не делает этого и просто тихо выходит, закрывая дверь. Смотрит на постель недолго и опускает веки. Это для него слишком. А каково тогда Чимину? Чимин выходит, осторожно, сразу обращает взгляд на Юнги. Что им сейчас делать? Юнги вздыхает и протягивает руку. — Маленький, давай сядем вместе. И у Юнги получается, Чимин садится рядом с ним на кровати, прижимаясь. Юнги ещё какое-то время просто молчит, настраивая себя на дальнейший диалог. И Чимина тоже. — Слушай, малыш. Я хочу, чтобы ты знал… Я уже говорил тебе. Я тебя никогда не обижу. Ты слышишь? Никогда. Прости меня, я… Я нарушил своё слово, когда случайно обидел тебя сегодня. Прости меня. Прости. Чимин кивает, слушая старшего. Он сам уже извинялся перед Юнги, но, честно, хочет сделать это снова. Только разговаривать не может, даже на слëзы сил нет. — Я… Я хочу, чтобы ты просто дал мне шанс. Ты дашь мне его? — Чимин кивает. Конечно, он сделает это. Он так сильно любит Юнги. — Но, милый… Мы должны будем ещё раз поговорить… Чимин морщится, у него губы, уголки которых мгновенно опустились после фразы старшего, снова трясутся. Он хочет спрятать своё лицо. — Родной мой, — Юнги ласково гладит мягкую щëку. — Я тебя услышал — мы не пойдём к психологу сейчас. Мы ни к кому не пойдём. Но… Постарайся полностью открыться мне? Не бойся. У нас есть время, я буду помогать тебе так, как могу. Обсудим, что я могу делать. Чего не могу. И… Прочее, — Юнги вздыхает. Он не знает. Он не знает, что можно ещё сделать. Но он собирается создать для Чимина безопасное пространство. Работа над подобным — всегда больно. Это не последние слëзы Чимина. Это не то, что делается по щелчку пальцев. Если кто-то уверено идёт за помощью, то кто-то, как и Чимин, просто не может решиться на такое. Но Юнги всё сделает, чтобы его любимый перестал страдать. — Юнги, я… Я люблю тебя, — шепчет Чимин. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Юнги качает головой и крепче обнимает любимого. Ему тоже тяжело и тоже больно. — Малыш мой, — шепчет Мин. — Я тебя тоже люблю. Им предстоит обратиться за психологической помощью, им обоим. И Юнги понимает — он начнëт с себя. Он только что понял это. Ради себя же. И ради Чимина, который прижимается к нему, потому что снова чувствует себя безопасно. По-настоящему.