Жизнь - обман с чарующей тоскою
28 октября 2021 г., 17:13
Примечания:
Погнали?
17 ноября 2017 года.
Пронизывающий ветер треплет полы незастегнутого темно-синего пиджака. Темноволосый мужчина ежится от холода. Обычно температура в это время года в Токио не опускается ниже двадцати, но не сегодня. Идя мимо чужих домов, он отрешенно рассматривает красные кроны клена, переводит взгляд на голубое небо, усмехается. Все слишком яркое, броское, совершенно не вписывающееся в этот день. Чифую опускает глаза на дорогу в надежде избежать буйства красок, закопавшись в серую дорожную пыль, но и тут его ждет разочарование — под ногами ковер из разноцветных, шуршащих листьев. Остановившись, Мацуно прикрывает глаза, чуть выдыхая, и продолжает свой путь. Если бы он был главным героем манги, то по всем законам жанра погода должна была бы отражать его эмоции и переживания. На душе у мужчины совсем не радужно.
— Мацуно Чифую, возьми уже себя в руки, — получается дрожаще и чуть более никчемно, чем он расчитывал.
Подходя к кладбищу, мужчина останавливается. Столько времени прошло, а все так же тяжело сюда приходить. Он стоит перед входом, пытаясь разглядеть ту самую плиту издалека, знает, что с этого угла ее не увидеть, но все равно пытается. Это его ритуал, попытка успокоиться, каждый раз заканчивающаяся провалом. Проходит еще какое-то время, прежде чем Чифую решается зайти на территорию кладбища, сразу же ступая по выученной наизусть дороге. Он отдал бы многое, чтобы никогда не петлять здесь в пути до той самой поминальной плиты.
Дорога короткая, памятник не слишком старый — не так уж много новых появилось за все это время. Чифую шел неспеша, не поднимая глаз — не хотел увидеть новые куски камня со знакомыми именами. Только подойдя к той самой плите, Мацуно вскидывает голову, смотря на выгравированные, заученные до последней черточки иероглифы. Чуть улыбается, проводя по ним подушечками пальцев, выдыхает тихо, присаживаясь прямо на холодную уличную плитку:
— Привет, Баджи-сан… Уже пошел тринадцатый год, как тебя нет, — он попытался усмехнуться. Не получилось — в голубых глазах читалась лишь тоска, а подрагивающие руки стремились прикрыть лицо. Тяжело. До сих пор тяжело.
«Может быть так и нужно было? А что, если другого сценария никогда не существовало? Повлияли бы мои действия в прошлом на партию разыгранную со смертью, ставкой которой была твоя жизнь?»
«Двенадцать лет назад… Клянусь, будь у меня больше мозгов и меньше слепого обожания я бы ударил тогда в ответ, чтобы остановить. Но шестнадцатилетним мальчишкой я не смог… Какая же ты все-таки сволочь, Баджи Кейске… Но мне тебя по-прежнему не хватает», — размышлял Чифую, наверное, уже в тысячный раз за эти годы. Длинно выдохнув, запустил руку в широкий карман пиджака, нашаривая пачку тонких.
Мацуно медленно поднес к губам сигарету, отрешенно смотря на поминальную плиту друга. Закурил, втягивая едкий табачный дым. Его легкие наверняка скоро перестанут качать воздух. Как же ему на это плевать. Табак — единственное, что помогает отвлечься от происходящего вокруг откровенного пиздеца и хоть как-то сохранять остаток полетевших ко всем чертям нервов.
— Знаешь, в последнее время с каждым днем все становится только хуже и хуже, — Чифую сделал полный затяг, задерживая дым в легких. Медленно выдохнул, обдумывая дальнейшие слова.
— Вчера вечером избили женщину, — наконец произносит он, разрывая мертвую тишину. Его брови сходятся на переносице, а черты лица разом обостряются, прибавляя возраст. — Казутора услышал крики — бросился на помощь, разогнал уродов. Они бежали словно крысы — такие же мерзкие и грязные. Догадываешься, кто это был? Шестерки нынешней Тосвы. А знаешь почему они это сделали? — Чифую тянет губы в неестественной изломанной улыбке. — Бедная женщина нечаянно налетела на одного из них, торопясь домой к ребенку. Это так низко. Я до сих пор помню историю, рассказанную Такемичи, как Хината зарядила Майки пощечину, а он лишь улыбнулся и попросил больше так не делать. А что происходит сейчас? Как же все это омерзительно.
Чифую устал. Он чертовски устал от происходящего вокруг.
— С каких пор свастоны стали преступной группировкой? Когда опустились до того, чтобы поднимать руку на женщину? Когда все покатилось по наклонной? — Мацуно стиснул зубы. Его пальцы крепче сжали тлеющую сигарету — надави он чуть сильнее она бы сломалась.
— Было бы все иначе будь ты жив, Баджи-сан?.. Вопрос, который я не перестану себе задавать до самого своего последнего вздоха, — Чифую прикрыл глаза и громко вздохнул. Но в следующую секунду вскинулся. В глазах зажегся тусклый огонек.
— Ах да! Я все забывал тебе сказать — Казутора наконец-то пошел на поправку. Ты же помнишь, каким он пришел к тебе в первый раз? Не волнуйся, я все еще присматриваю за ним… Мы все еще присматриваем друг за другом. Но ни он, ни я так и не смогли себя простить, — прошептал Чифую, кладя руку на пригретый лучами солнца могильный камень. Теплый. Но теплоту чужой кожи никогда не заменит.
***
Заместителю командира первого отряда Токийской Свастики потребовалось несколько лет чтобы простить бывшего члена Вальгаллы. Он злился и ненавидел, обвиняя на тот момент еще подростка в потере друга, не хотел ничего слышать и знать об убийце. Спустя время смирился, переосмыслил его поведение, посмотрел с позиции взрослого. А потом, в очередную годовщину смерти Баджи Кейске, как сейчас, сидя перед могильной плитой, вдруг отчетливо осознал, что той осенью не он один потерял дорогого для себя человека. Осознал, что Казутора сжирает себя изнутри, ненавидит каждую клетку своего тела за то, что посмел совершить. Оглушающе кричит, просит помощи с закрытыми намертво губами. После своего освобождения он часто просил Мацуно об одиночестве. И Чифую оставлял, каждый раз боясь зайти в комнату к трупу. Оставлял, потому что сам был погружен в эту боль слишком глубоко. Ими были пережиты и беспричинные вспышки агрессии, непременно выливающиеся в драку со слезами в конце неё и продолжительные отказы от еды, которые завершились благодаря природному упрямству Чифую и его ораторскому мастерству. В таком бешенном ритме прошел год. Они оба, с каждой секундой все больше рассыпаясь по частям, все равно пытались починить друг друга уродливыми заплатками слов и прикасновений. В один момент все стихло — Казутора начал улыбаться чуть шире, в глазах появились искры, ушли скованность и замкнутость. Чифую тогда облегченно выдохнул — подумал, что все позади и они справились. Прекратил приходить без предупреждений, ненавязчиво проверять комнаты и задавать вопросы с подтекстом. Правда радовался Мацуно недолго. Недавно, придя раньше назначенного времени, он увидел на вечно прикрытых длинными рукавами предплечьях Казуторы синяки и небольшие ожоги, как если бы сигареты тушили о кожу. Тогда Чифую не подал вида, зашел, как ни в чем не бывало, завел легкий разговор, не бросив и взгляда на чужие руки. Дал понять, что ничего не видел. Успокоил. Откровенно лгал и пытался придумать решение. Решения до сих пор не было.***
— Как давно ты здесь стоишь, Тора? — вместо приветствия спрашивает Мацуно, не оборачиваясь. Казутора наконец делает беззвучный шаг в сторону именной плиты. Стискивает зубы, не произнося ни слова. Он не хочет признаваться, что стоит здесь уже достаточно давно. — И тебе привет, Чифую, — Ханемия не ожидал, что Мацуно так быстро обнаружит его присутствие. — Я только подошел, — старательная, но все же плохая ложь. Он никогда не был достаточно хорош в этом. — Странно, — ухмыляется Чифую. — Чей тогда взгляд я чувствовал добрых минут семь? Кто-то ещё пытался прожечь дыру в моей спине? Казутора знает, что в такие моменты Чифую лучше не трогать. Себе дороже. Для него эти разговоры с прошлым слишком интимны. Никому не позволено их слышать — они оголяют застарелую боль током бегущую по венам. Ханемия не удивится даже, если Мацуно направит дуло пистолета в голову тому, кто прервет его. Тот веселый и беззаботный парень с канареечным цветом волос давно погребен под проблемами, чужими смертями и никотином. За столько лет Чифую научился быть по-настоящему жестоким. За столько лет он стал виртуозным лжецом, превзойдя в этом деле самого Баджи Кейске. Казутора с уверенностью может сказать, что о настоящих чувствах Мацуно знает только сам Мацуно. Даже ему Чифую не доверяет всего — боится ранить. Или убить, тут уж как посмотреть. Казуторе довелось лишь дважды в жизни увидеть слезы в этих не по годам взрослых глазах. Первый раз — на поле битвы, когда на руках подростка умирал его командир. От воспоминаний передергивает. — Привет, Баджи, — своенравно проигнорирован вопрос. Ханемия шагнул к могильной плите, наклонился и аккуратно положил небольшой букет белых хризантем на пригретый лучами солнца мрамор. Между ними повисла тягучая тишина, прерываемая лишь шумом ветра. Молчать — это их негласное правило. Те слова, которые каждый раз готовы сорваться с обветренных губ Казуторы излишни и парадоксально неправильны. Чувство вины кислотой разъедает Ханемию даже спустя двенадцать лет. Эти извинения не должны произноситься здесь, перед могилой Кейске, потому что он ни о чем не жалел и никого ни в чем не винил. Казутора об этом знает. Знает, но все равно придет чуть позже и уже один. Он встанет на колени и будет долго просить прощения за все, что совершил. За все, что Баджи по его вине не успел познать в жизни. Будет извиняться за то, что она так скоро оборвалась. Казутора в который раз прикусывает губу, останавливая поток мыслей. На сегодня хватит. Он придет чуть позже и все выскажет. Сейчас надо позаботиться о Чифую и увезти его отсюда. Благотворно сидение на холодной уличной плите ни на кого не влияет. — Если ты продолжишь здесь сидеть, то завтра сляжешь с простудой, — не отрывая песочных глаз от кладбищенской плитки под ногами говорит Казутора. — Пошли, я отвезу тебя домой.***
На высоком туалетном столике с большим зеркалом лежит уже открытая пачка не самого дешевого на вид осветлителя для волос и расческа. На полу валяется пустая коробочка из-под краски с каким-то светлым оттенком. Казутора держит в одной руке пластиковую чашу, а другой неспеша перемешивает краситель. Состав уже почти нанесён на ранее осветленные пряди, но раздаётся трель дверного звонка. От неожиданности Казутора мажет кистью по запястью, чуть не разлив всю краску. — Вот же черт, — тихо выругавшись себе под нос, Ханемия ставит чашу на стол и направляется ко входной двери. На пороге своей квартиры он встречает уставшего друга. Чифую чуть улыбается, вскидывая руку для приветствия. Казутора отходит в сторону, пропуская Мацуно вглубь коридора и захлопывает дверь. Он краем глаза наблюдает за тем, как Чифую рассеянно расшнуровывает белые кроссовки, со вздохом вовремя подавая тому тапочки. Когда со сменой обуви покончено, они по привычке идут на кухню. Краска для волос остается забытой. Когда Мацуно выходит под яркий свет ламп из полутьмы коридора, Казутора видит огромные синяки под его глазами, видит как осунулось его лицо и как отчетливо обрисованы скулы из-за впалости щек. В юности у Чифую никогда не было видно скул. Ханемия вздыхает, удерживая себя от идиотского вопроса «Когда ты последний раз нормально спал?», потому что он сам имел здоровый сон, наверно, целую вечность назад. Мацуно не в первый раз приходит к нему уставший. Казутора знает, из-за чего это происходит, а потому не вмешивается и молчит. Они оба молчат о многих вещах, чтобы не разрушить то хрупкое, что сумели построить за это время. Ведь все мосты были сожжены еще, кажется, в прошлой жизни. Но не смотря на общий уставший вид с Чифую определенно было что-то не так. «Слишком задумчивый… Опять был на встрече с этим детективом Наото Тачибаной?..» — крутятся рассеяные мысли, пока заваривается чай. — Тора… Что у тебя на запястье? — указывая пальцем на небольшой белый сгусток, игриво спрашивает Чифую. — С этими осветленными прядями ты выглядишь почти как в семнадцать… Хочешь помогу? У меня все-таки есть немалый опыт в этом, — уже откровенно посмеивается, намекая на свои полностью осветленные в юности волосы. Казутора хмыкает на заявление и приглашающе машет рукой. Они идут в спальню молча, каждый думая о своем. Чай остается остывать на кухне. Вскоре Мацуно уже натягивает на свои ладони перчатки, а на талию повязывает фартук. Казутора снова садится напротив зеркала и передает Чифую расческу, принимаясь оттирать с запястья уже впитавшуюся краску. Ханемия расслабляется и наблюдает через зеркало, как Мацуно аккуратно распутывает его пряди. Чифую неспеша расчесывает длинные, слегка волнистые волосы, нежно массируя кожу головы. Задумчиво смотрит на чужой затылок и тихо усмехается: — Со спины ты так похож на него… — звучит как надежда. Утопающий хватается за соломинку и тонет — в глотку заливается вода не давая вздохнуть. Чифую тут же замирает, осознав что именно он ляпнул. Руки непроизвольно дергают волосы, заставляя Казутору шикнуть. Сердце Ханемии сжимается до размера атома, на секунду переставая качать кровь. Он опускает голову, комкая домашние штаны в ладонях. Резко захотелось оглохнуть до конца своей жизни, чтобы больше никогда не слышать подобного. Он не Баджи Кейске. Никогда им не был и никогда не будет. Да, они оба ищут в друг друге отголоски того, кого уже не вернуть. Да, они оба похоже уже сошли с ума. Но он не позволит сравнивать себя с ним. — Чифую. Я не он, — тихо и напряженно, силой выталкивая слова из глотки. — Я никогда не — Голос Казутора обрывается, когда он резко вскидывает голову и смотрит в зеркало. Чифую с абсолютно спокойным лицом продолжает расчесывать волосы: ни одна мышца не дрогнула, выражение абсолютно не изменилось. Только крупные слезы непрерывно катились из глаз. Казутора застывает, тупо вглядываясь в отражение. Понимает наконец — Чифую, так же, как и он, не отпустил, не смирился. Ему все ещё больно до вывернутой на изнанку души. Как и он сам, Чифую не смог простить себя. — Чифую, прост — — Давай продолжим в тишине, — звучит сиплым, полузадушенным шепотом. Мацуно продолжает распутывать длинные черные волосы. С того дня у них появилось негласное правило — молчать обо всем, что связано с Баджи Кейске и не извиняться. Так совсем не легче, но если они начнут разговор, то он они или убьют друг друга из благих побуждений, или, взявшись за ручки, дружно прыгут с крыши. Это первое. А второе — Казутора сам себе шею свернет, если еще хоть раз увидит слезы Чифую.***
— Эй, Чифую! Ты вообще слушаешь меня? — нервно спрашивает Казутора. — О чем задумался? — М? Ни о чем серьезном, все в порядке, — отмахивается Мацуно, отворачиваясь к окну. Смотрит на проносящиеся мимо машины, но улавливает в мутном отражении бросаемый на него каждые несколько секунд взгляд. Хмурится и резко поворачивается, ловя с поличным. — Следи за дорогой давай, а то мы обратно рискуем вернуться. Только уже по частям, — недовольно, складывая руки на груди, ворчит Чифую и исподлобья следит. — Хорошо, хорошо! Не отвлекаюсь, — с кривой усмешкой заверяет Казутора взаправду сосредотачиваясь на дороге. Несколько минут проходят в тишине. Ханемия, ведомый беспокойство, не сдерживается и снова кидает быстрый взгляд на пассажирское. Чифую выглядит так, будто отпахал целый день в шахте, а не сходил на кладбище. Хотя… Что из этого лучше — тот ещё вопрос. Его лицо приобрело сероватый оттенок, капиляры в глазах лопнули, покрывая белок мелкой красной сеточкой. «Голова наверняка раскалывается… И он до ужаса хочет курить.» — думает Казутора, тихо вздыхая. Боже, друг без друга они бы сдохли гораздо раньше, чем могут умереть теперь. — Открой, наконец, чертово окно и покури, — получается как-то грубо. Ханемия останавливается на светофоре и жмурит глаза, до побеления костяшек сжимая руль. Чифую непонимающе вскидывает голову, растерянно смотря на него. Будто он не разрешение на покурить дал, а сказал, что Кисаки трамваем переехало. Казутора длинно выдыхает, успокаивая пошаливающие нервы. Давит на газ, трогаясь с места, и пытается исправить грубость: — Я хотел сказать, что ты можешь покурить сейчас. Я не против. Вижу — тебе нужно, — рублено и виновато выговаривает Ханемия. — Плевать мне на машину и на дым — выветрится. Казутора не любил запах сигарет, которые курил Чифую и в машине при себе курить не позволял. От этих его тонких яблочных тянуло блевать. Но сегодня это не имеет значения, и Ханемия потерпит. — Но ты ненавидишь… — непонимающе хмурится Мацуно. Казутора раздраженно выдыхает. Чифую временами бывает таким тупым. — Нам ехать еще около получаса, у тебя уши в трубочку свернутся. Так что бери и кури, пока разрешаю, — отзывается Ханемия, не отрывая взгляд от дороги. — Вода под сидением, таблетки в бардачке, — как бы невзначай бросает под конец. Чифую не собирается отказываться от возможности — жизнь научила пользоваться всем, что дают — и тянется за сигаретами. Казутора на это лишь закатывает глаза. Мацуно — взрослый, состоявшийся мужчина, опасный и хитрый, но в вопросах заботы со стороны такой ребенок. — Таблетку сначала выпей, дурилка. Или очень хочется чадить с больной головой? — бросает Казутора, входя в нужный поворот. — Как ты понял? — с неподдельным интересом спрашивает Чифую, наклоняясь за бутылкой. — Чифую Мацуно, не один ты разбираешься в психоанализе человека. Ты похоже снова забываешь, что я два раза отсидел. Там без таких навыков долго не продержишься, приходиться учиться на ходу, — в который раз напоминает Казутора. — О, правда? Твои предплечья говорят мне об обратном, — флегматично отвечает Чифую, закинув в рот таблетку и запив ее водой. — Ты травишь себя никотином, чтобы не сойти с ума. Мне он уже не помогает, приходиться справляться иначе, — отвечает Казутора, чуть крепче сжимая руль. — И я могу разложить на составляющие поведение чужого человека, не себя. И я не чёртов психиатр, Чифую. До сих пор жалею, что позволил тебе это увидеть. — Позволил? — уточняет Чифую. — Я почему-то помню, что ты тогда был напуган и всеми силами пытался незаметно опустить рукава еще ниже, чем они есть, — вспоминает он, прикуривая. Дым струйками распространяется по салону, заставляя Казутору вдыхать воздух маленькими порциями и шире открыть окно со своей стороны. Ебучие яблочные. — Заткни свой рот сигаретой и выдыхай этот чертов смог в окно, а не в салон. Тошнит, — грубо выплевывает Ханемия, краем глаза наблюдая за пассажиром. Переводит тему разговора, надеясь его в принципе свернуть. — Ну вот и поговорили, — весело усмехается Чифую, отворачиваясь к окну. Остаток пути они проводят в тишине. Казутора удовлетворенно подмечает, что после короткой перепалки цвет лица Мацуно приобрел более здоровый оттенок, даже появился румянец. Глаза все еще были красными, поэтому придётся с боем заставлять Чифую капать капли. Поза больше не была скованной. Ханемия незаметно тянет губы в улыбке — вытащил, не дал впасть в негатив. Чифую усмехается и благодарно кивает головой. Кто сказал, что он ничего не заметил?***
Казутора сидит у открытого окна кухни, курит. Еще по-зимнему холодный ветер треплет его осветленные пряди, развеивая крепкий табачный дым по комнате. Мужчина удовлетворенно жмурится, в очередной раз глубоко затягиваясь. Вот это настоящие сигареты — не то что тонкая, яблочная, тошнотворная хуйня Чифую. Он терпеть не может их запах — воспоминания так себе. Прошел год, как он отсидел. Тогда, за решеткой, время будто остановилось — первые два года Ханемия вообще не имел ни малейшего понятия, что происходит на свободе. Ему никто не писал писем, передачек тоже не было — единственного человека, кто бы мог делать все это, он убил собственными руками. Казутора находился в информационном вакууме, не имея ни малейшей возможности узнать как теперь развиваются события. Уже на втором году отсидки стало невыносимо, впереди оставалось еще долгих восемь лет и соблазн сделать петлю из собственной простыни рос в геометрической прогрессии. Слова Доракена о бесполезности суицида переставали действовать. Пока однажды он не получил письмо от человека, который, как он думал, написал бы ему в самую последнюю очередь. Это стало глотком свежего воздуха, дуновением ветерка в старую затхлую коморку. Всего одно предложение, написанное нервно подрагивающей рукой, придало сил Казуторе, начавшему сходить с ума от одиночества.Я знаю, что боль наживую выдирате вены и тебе.
С тех пор Чифую Мацуно, так отчаянно кричавший над остывающим телом своего командира, завязал переписку с его убийцей. Сначала она была только деловым сотрудничеством — Чифую обрисовывал краткую ситуацию, выдвигал план, а Ханемия корректировал и вносил правки. Спустя время они начали приписывать и свои личные переживания, письма становились все длиннее, а Мацуно еще и передачки передавать стал. Под конец срока, когда сидеть Казуторе оставалось меньше трех лет, Чифую решился наконец навестить его. Ханемия не мог сначала поверить глазам, тупо таращась на нервно улыбающегося мужчину, а после простого вопроса «Как ты?» позорно разрыдался, выговорив всего два слова: «спасибо» и «прости». На этом их первое свидание было окончено. Казутора не смог смотреть в эти понимающие голубые глаза и попросил надзирателя увести его из специальной комнаты. Вторая встреча прошла более гладко — Ханемия, собравшись с мыслями, говорил с новым другом о совершенно разных пустяках и, казалось, впервые за семь лет дышал полной грудью. Только попрощавшись с Чифую, идя в свою камеру, он понял как же ему не хватало адекватного общения с нормальным человеком. За решетку попадают в основном ублюдки, понимающие только язык силы. Казутора проговорил на нем достаточно долго, чтобы начать забывать обычную человеческую речь. Остальное время отбывания наказания прошло довольно быстро благодаря постоянным письмам, визитам и презентам от Чифую. В день выхода на свободу, Мацуно с прикрытыми глазами ждал его на улице у входа в здание, пафосно облокотившись на машину. Когда Казутора подошел ближе, здороваясь, его мгновенно притянули к чужому телу. Чифую обнял его тогда, крепко стискивая в руках. И Ханемия… Не смог ответить. Он замер, не шевелясь, отвыкший от чужих ласковых прикосновений. Его мозг выдавал ошибку и отказывался обрабатывать полученную информацию. Расцепив объятья, Чифую всмотрелся в глаза Казуторы — в ответ на него воззрилась пустынная бездна. Тогда они оба поняли, что «просто» не будет уже, наверное, никогда. Кареглазый мужчина усмехается, туша недокуренную сигарету о собственную кожу. По руке прокатывается дикая боль, отголосками проходясь по позвоночнику. По комнате плывет запах паленой плоти. Казутора убирает окурок от руки, наблюдая как ожог наливается алым. Он сосредоточенно разглядывает свое творение и с силой надавливает на него пальцем — боль снова разрывает нервные окончания, заставляя сдавленно шипеть. Становится легче. Немного, совсем чуть-чуть, но пожирающая его вязкая тьма отступает, дает вздохнуть. «Простое» давно закончилось в его жизни — дальше только хуже. Казутора на полной скорости несется в бездну с безумным блеском в глазах подгоняя лошадей. И было бы прекрасно, если бы несся он туда один, но Ханемия тащит за собой последнего оставшегося в живых дорогого для себя человека. Он растирает шею в районе татуировки, роняя голову на грудь. Обугленный участок жжет кожу. Чифую не должен упасть вслед за ним. Только не по его вине.***
Машина останавливается у подъезда. Чифую благодарит Казутору за то, что тот его подбросил, и вылезает из салона, направляясь к двери. — Стой, подожди! — окликает его Ханемия, ставя сигнализацию. — Я сейчас в магазин схожу и к тебе приду, жди, — и уходит, как ни в чем не бывало. Мацуно сокрушенно качает головой и заходит в подъезд. Казутора иногда действует совершенно нелогично, Чифую его не понимает гораздо чаще, чем хотелось бы. Мужчина поднимается на пятый этаж, заходит в квартиру. В прихожей медленно стягивает уже надоевшие пиджак, ботинки и плетется в ванну. Он умывается, закрывает воду и облокачивается на раковину, сгорбившись. Чифую протяжно выдыхает, с силой проводит по лицу ладонью и вскидывает голову, рассматривая свое отражение в зеркале. По красивому, но изможденному лицу стекают капельки воды. Когда-то яркие ультрамариновые глаза сейчас едва ли можно назвать такими. Беснующееся море, бескрайний темно-синий шторм, готовый поглотить любого без остатка. Чифую скалится, всматриваясь в свое отражение, и не узнает того, кого видит. Тот веселый мальчик с белокурыми волосами скоро прекратит дышать. В тот день, когда это случится, Мацуно окончательно потеряет себя в бесконечной лжи. Из нескончаемого потока мыслей Чифую вырывает стук в дверь. Он этому благодарен — устал думать и хочет чтобы хотя бы на час они прекратили роиться в его голове. Белое полотно в сознании то, что ему сейчас необходимо. Мацуно идет открывать дверь, встречая на пороге шуршащего пакетом Казутору. Чифую, озадаченно приподнимая бровь, спрашивает: — Это что? Ты купил нам выпить? — последний вопрос задается с нескрываемым скепсисом. Чифую все еще стоит в дверях, не пуская Ханемию вглубь квартиры. — Ты с ума сошел? Какой тебе алкоголь, когда ты выглядишь как ходячее пособие по анатомии? Здесь еда, — возмущается Казутора. — И сейчас ты идешь на кухню, ставишь чайник, мы едим, а потом пьем чай, все ясно? — спрашивает мужчина, скидывая куртку и разуваясь. — Ты мне что? Приказываешь? — хмурится Чифую, складывая руки на груди. — Тебе попробуй прикажи, — усмехается Казутора. — Я тебе предлагаю это сделать, как друг. А если ты откажешься, то я, как друг, заставлю тебя, — говорит он и спокойно проходит мимо Чифую вглубь квартиры, безошибочно сворачивая на кухню. Чифую остается стоять в прихожей, изумленно хлопая ресницами. Казутора Ханемия — наглый, самонадеянный болван. Но зато свой, проверенный. Мацуно улыбается, позволяя легкому смешку сорваться с губ, и идет на кухню. Этот парень вполне способен разнести его квартиру, только потому что ему станет скучно. Нормальную же еду Чифую и правда видел только дня три назад. — Ты наблюдательный засранец, Тора… — шепотом и в никуда. — Взаимно! — доносится криком откуда-то с кухни.
