Лучше сгореть на ветру

      Чифую непроизвольно расширяет глаза, вглядываясь в нахальное лицо Ханагаки.

Что он только что?..

      — Ты что несешь, придурок?! — незамедлительно и троегласно раздается за спиной Мацуно. Слышится шуршание гравия и спустя несколько секунд Чифую затылком чувствует чужое присутствие в непосредственной к себе близости. С порывом ветра доносится запах граната.       Баджи.       — Повтори еще раз, недоразумения кусок, — рычит Кейске, встав перед Чифую. Получив в ответ лишь еще одну развязную, пьяную улыбку, Баджи хватает Такемичи за ворот его дурацкой футболки и с силой стаскивает с горки. Голова Ханагаки безвольно закидывается назад, слышится клацанье зубов, банка так и недопитого пива выпадает из ослабевших пальцев.       Чифую выходит из некоего оцепенения только тогда, когда Баджи замахивается, собираясь превратить лицо Такемичи в кровавое месиво, а Хаккай с Мицуей и незадачливые друзья Ханагаки с воплями о помиловании несутся, чтобы попытаться спасти тушку своего тупенького друга.       «Казутора верно говорил — мне противопоказан алкоголь…» — проносится мысль прежде, чем Мацуно, чуть пошатнувшись хватает Баджи за руку, не давая нанести удар.       Кейске, ко всеобщему удивлению, замирает. Друзья Такемичи с облегчением коротко выдыхают и замедляются. Хаккай недоумевающе переглядывается с Мицуей — Баджи всегда бьет, если замахнулся. Чифую это прекрасно знает, поэтому ни на что не надеялся. Этот жест чудеснейшим образом сработал (Чифую догадывается о причинах), но Мацуно не питает иллюзий — он дал Такемичи отсрочку, никак не спасение.       За это время друзья Ханагаки вполне бы успели его оттащить и сбежать на другую сторону площадки, но…       «Тугодумы…» — обреченно думает Чифую, ловя короткий предостерегающий взгляд Кейске. Отпускает чужую руку. Кулак Баджи впечатывается в лицо Такемучи.       Несчастного Ханагаки откидывает силой удара назад — не подоспей его компания во время, он бы спиной врезался аккурат в железный каркас горки. Стонущего от боли страдальца подхватывает Аккун, другие же в довольно жалкой, с учетом обстоятельств, попытке защитить встают перед Такемичи.       — Кей… Баджи-сан, Мацуно-сан, простите этого придурка, — начинает Ямагиши, натурально падая на колени и складывая ладони в молитвенном жесте. Его голос подрагивает. — Он… Такемичи, он… Он просто книжку одну прочитал, — нервно смеется, отводя взгляд в сторону — вот и —       — Мне не интересно, что он там прочитал, — перебивает его Баджи. — Он только что похоронил моего заместителя. Я —       — Баджи-сан, — подчеркнуто вежливо и твердо прерывает его Чифую. Будь он шестнадцатилетним мальчишкой — никогда бы не позволил себе сделать нечто подобное. Но он не может допустить избиения.       Баджи не должен быть отстранен от дел группировки, а Такемичи должен уйти отсюда с целым лицом. Это, как уже успел понять Чифую, не тот Ханагаки, с которым он заключил партнерство, но именно тот, с кем Мацуно проработал бок о бок десять лет. Считайте это данью уважения и оказанием услуги. Да и потом, Чифую сам на свой риск пользуется своим нетрезвым состоянием (хотя прийти в здравый рассудок было несложно, с учетом того, что ляпнул Ханагаки). Будь он в норме, Кейске не преминул бы напомнить их ранговые позиции.        — У нас последняя электричка скоро отходит. Вы действительно хотите променять сон в своей кровати на избиение этого пьяного нечта и на ночевку в чужом доме? — все также до зубного скрежета вежливо продолжает Чифую. — Бросьте — это даже не интересно. — Мацуно говорит это прежде, чем Баджи успевает среагировать на то, что его наглым образом перебили. И не кто-то равный по статусу, а собственный же заместитель.       Мацуно уверен — ему это аукнется, так же как и перехват чужого запястья, причем дважды, но выбирать не приходится.       Баджи пристально окидывает Чифую взглядом, решая что-то для себя, и хмыкает, обнажая клыки.       — Ты прав, Чифую. Спать у себя дома я хочу больше. — говорит он, поворачиваясь спиной к уже молящимся на Мацуно друзьям Такемичи. С силой пинает многострадальную банку пива и идет в сторону вокзальной станции.       Мицуе, Хаккаю и Чифую ничего другого не остается, кроме как последовать за ним.

***

      Раздается гудок подъезжающей электрички. Парни одновременно чертыхаются, смотря как состав подъезжает к остановке. До нее самой примерно пять минут пешим шагом.       — Бывайте, парни! — коротко кричит Баджи на мгновение обернувшись и, не дожидаясь Мацуно, бежит к электричке. На долгие прощания его явно не хватит — отлично, что на них и времени нет. Еще и Чифую… Кейске резко выдыхает сквозь зубы и останавливается на полпути, кидая взгляд через плечо. Мацуно, к его величайшей радости, бежит следом — не придется снова тащить его на своей спине. Он далеко не пушинка.       Если быть честным, то Баджи, не останавливай Чифую его так настойчиво, остался бы на той площадке — плевать на возможный футон на полу в доме у Хаккая или Мицуи, или вообще на злобного Доракена у Майки дома — и выбил бы всю накопившуюся дурь из башки того Такемичи. Тем более, что тот разрушил и без того хрупкое душевное равновесие Баджи, установившееся после посещения дома семьи Сано. Он спас Кена, да, безусловно, это делает его немного лучше в глазах Кейске, ставит на ступеньку чуть выше примитивного головоногого, но устроенный на площадке цирк он не намеревался спускать этому придурку с рук. Высоко задирать нос из-за спасенной жизни заместителя капитана «Тосвы» допускается, но не на двоих основателей этой самой группировки, которые вылезали живыми и вытаскивали Майки из таких задниц, что Ханагаки и не снились.       «Этот Такеначи, или как его там, и притворяться толком не умеет» — думает Баджи заходя в вагон. — «Пьяные в слюни уж точно с такой легкостью на высокие поверхности не запрыгивают и не смотрят со страхом на замахивающихся людей — пьяни вообще на все плевать».       Кейске усаживается около выхода и тяжело облокачивается на спинку сидения. Злость и раздражение гуляют по венам на равне с кровью, заставляя думать о только что произошедшем. Этот день прошел бы приемлемо, если бы не ново-подобранный «друг» Майки. Что глава вообще умудрился разглядеть в том парне? Баджи увидел только галимую надменность и море идиотизма.

А еще смутные черты присущие Шиничиро Сано, покрытые алкогольной завесой. Бесстрашие.

      Баджи чуть шире распахивает глаза, удивляясь мысли, что только что короткой вспышкой озарила его сознание. Он хмурится и взмахивает головой, отметая ее. Абсурд. Этот парень абсолютно точно не был похож на Шиничиро.       Многие не понимают Майки. Как думает Сано и что творится у него в голове не знает никто из ныне живущих. Если только Доракен, возможно, догадывается, но догадываться не равно знать наверняка. Но ни один из основателей никогда особо не вдавался в подробности, не стремился понять ход его мыслей. Все просто следовали за лидером, безоговорочно доверяя ему, веря в его идеологию. Баджи был единственным человеком, который не боялся вступать с главой в открытые споры. Несмотря на весь (многими непризнанный) гений Майки, идеи тот порой выдвигал совершенно абсурдные. И к каким бы великолепным результатам они не приводили — цену нужно было платить соответствующую. Иногда она была неподъемной.

А иногда было попросту страшно оставлять его одного.

      Баджи не замечает, как на соседнее сидение плюхается Чифую, полностью уйдя в свои мысли. Только когда тот случайно заезжает ему локтем по ребрам, Кейске вспоминает, что вообще-то не один и ему еще предстоит вести своего непутевого заместителя до дома, и как бы еще не до кровати. Но за возможность больше не думать и о Майки, и о парне с площадки Баджи цепляется, как за великое освобождение. Хватит на сегодня, он устал.       Чифую возится рядом, пытаясь поудобнее сесть и откинуть голову назад. Баджи старается не обращать на копошение внимания, пристально следя за гротескно темными городскими пейзажами, проплывающими за окном. Усталость легким маревом растекается по телу, коварно заставляя Кейске опустить веки всего на секунду.       Баджи вздрагивает, в тот же момент распахивая глаза — на его плечо упало что-то тяжелое. Он наклоняет голову, с удивлением натыкаясь на светлую макушку, и случайно зарывается в мягкие волосы носом. Кейске застывает в такой позе на несколько секунд, а потом обреченно выдыхает, окончательно принимая факт того, что сегодня он служит персональной подушкой для своего заместителя. Чужое тепло волнами распространяется по всему телу, снова вызывая дымку сна. Убаюкивает мерное покачивание электрички.       Весь оставшийся путь Баджи расслабленно вслушивается в звук чужого дыхания и рассеянно считает станции, отделяющие их от дома, чтобы не заснуть самому.

***

      Курить на крыше собственного дома было приятно. Крепкий табачный дым окутывал легкие, высушивал глотку, отнимая при этом драгоценные минуты жизни. Кажется, одна сигарета равнялась двум выброшенным в мусорку минутам. Ему было плевать — любая минута любой жизни в итоге выкидывалась во вселенскую сточную яму. Так какой был смысл в их подсчете?       Жить, в понимании, наверно, абсолютно любого человека — значит испытывать эмоции, получать их каждый день и иметь какой-то стимул открывать глаза по утрам. Без этих аспектов жизнь становилась пресной и черствой, как засохший, покрывшийся вековым слоем плесени хлеб. Такой и в рот не возьмешь, даже если от голода подыхать будешь.       Ханма усмехнулся идиотскому сравнению, которое пришло ему на ум, и потушил окурок об облезшие перила. Кисаки наверняка бы закатил свои глаза до самого мозга и с самым заебавшимся выражением на лице сказал бы, что Шуджи беспросветный кретин, и обязательно сыронизировал бы над его умственными способностями. Ханме всегда было забавно наблюдать за Теттой в такие моменты, и он ни за что не упустит такую возможность и в этот раз — обязательно поделится своими мыслями по поводу жизни.       Смеяться над раздраженным Кисаки — это становилось его новым любимым занятием.       Хоть они знают друг друга слишком мало времени, чтобы делать сколько-нибудь серьезные заявления, Шуджи уверен — рядом с Теттой ему никогда не будет скучно. Пока Кисаки буде рядом, он не вернется в ненавистный безликий мир, где даже по всем законам мироздания красная, порой до отвращения алая, кровь, становится серой. Он должен жить и развлекать его, Бога Смерти Ханму Шуджи.       Теплый августовский ветер треплет полы свободной серой футболки. В воздухе, пузырьками отвратительно сладкой газировки, бурлит предвкушение. Этот город не раз содрогнется от имени Кисаки Тетты, а он сам будет стоять за его спиной, с азартом гадая о следующем шаге главы всей уродливой подворотной тьмы крупнейшего города Японии. Ханма не преминул бы раскинуть руки и в издевке расхохотаться над всем Токио. Но он не может. Пока не может.       Скоро должен прийти Кисаки для обсуждения дальнейшего плана, а Шуджи не на столько ему сейчас доверяет, чтобы показывать какой на самом деле кайф он ловит только от мыслей о том, что они собираются провернуть. Нужно чуть подольше подержать позу, получше привязать к себе, чтобы потом его персональный ящик Пандоры начал думать, что без Ханмы его планы неосуществимы.

Что без Ханмы будет не так весело.

      Задвижка, которая должна была припятствовать попаданию всякого сброда, вроде него самого, на крышу, тихо звякает. Дверь открывается, жужжа механизмом петель — Ханма лично их смазывал, заколебавшись каждый раз слушать противный скрип. Ему лень поворачиваться, да и он не считает нужным это делать. Если пришёл Кисаки — окликнет, если очередное шпанье, ныкающееся по крышам, то все телодвижения были зря.       — Ханма Шуджи, — коротко проговаривает Тетта, замирая возле двери. Выжидающе смотрит, чуть подняв подбородок.       Слышать свое имя, произнеснное самодовольным тоном забавно. Ханма делает последний затяг и тушит недокуренную сигарету. Он успел начать ещё одну пока торчал тут в ожидании своего командира. Шуджи поворачивает голову, тут же встречаясь со взглядом недовольных глаз, и ухмыляется своей коронной улыбкой. Чего ожидал Кисаки? Красную ковровую дорожку и подобострастный поклон в девяносто градусов?       Тетта Кисаки, — тянет, все же чуть склоняя голову.       И дорожка и поклоны будут, Шуджи даже розовых лепестков набросает, если Кисаки не обманет его ожиданий.       Тетта наконец делает шаг вперёд, видимо, удовлетворившись реакцией. Подходит к перилам и осматриват место их импровизированного совещания. Он чуть морщится и поправляет очки. Ханма забавляется — да, крыша зачуханного домишки это вам не люксовый кабинет, но вы уж, изините, ничего другого предложить вашим амбициям мы пока не можем.       — Мне нужно, чтобы ты встретился с одним человеком и завербовал его, — прерывает тишину Кисаки, с ходу вводя в курс дела. Облокачивается на перила, вглядываясь вниз. «Низ» встречает его узким грязным переулком.       — Завербовал куда? Группировка ещё не готова и ты знаешь об этом лучше кого бы то ни было. Лично тебе? — хмыкает Ханма, разворачияваясь к перилам спиной. Он запрокидывает голову к небу и ждёт дальнейших объяснений. Со времен «Мебиуса» успело пройти достаточно времени, но «Вальхалла» была все ещё не готова вступить в игру. Её мощь и численность на данный момент были не такими, какими хотел их видеть Кисаки, плюс ко всему оставались несколько важных вопросов, требующие решений.       Тетта переводит на Шуджи свой тяжёлый взгляд, в попытке придавить им его к полу, но ожидаемо натыкается на бесстрастное лицо. Лишь уголки чужих губ едва подрагивают, готовые в любой момент растянуть рот в неестественной улыбке.       Бесит.       — «Вальхалла» официально вступит в игру ровно через неделю после нашего разговора, — сквозь зубы начинает Тетта, но выдыхает, отворачиваясь, и продолжает более спокойно, — этот человек может стать ключевой фигурой в моих руках.       — Допустим, я его завербую. Не ебу как, но мы пока опустим это, — говорит Шуджи, опуская голову. — Но куда я его приведу? — заканчивает он, впиваясь в Кисаки острым взглядом.       Чем же так значим этот не названный человек, раз Кисаки стремится прибрать его к рукам?       Тетта не ведёт и мускулом — лишь усмехается и снисходительно прикрывает глаза.       — А не надо его пока никуда вести. Он сидит за убийство.       Глаза Ханмы в один момент загораются неподдельным интересом. Он поворачивается к Тетте всем корпусом и выжидающе смотрит на него. Даже слегка склоняется вниз, чтобы его командиру не пришлось так высоко задирать свою крашенную голову. Шуджи конечно успел понять за это время, что Кисаки умеет неплохо удивлять, но чтобы настолько… И ведь это явно не все — простых головорезов он видел не мало. Ханма до сих пор не узнал чем так примечателен этот человек, раз за ним посылают лично его, а не какую-нибудь вшивую шестёрку. Кисаки нарочно тянет паузу, ещё больше подогрева интерес.       Тетта поворачивает голову, хитро прищуривая глаза. Кладёт ладони на грязно-зелёные перила и наклоняет голову чуть вбок, всматриваясь в горящие азартом глаза на против, и наконец прерывает затнувшееся молчание:       — Это шестой основатель «Токийской свастики» — Казутора Ханемия.       Осознав услышанную информацию, Ханма давится смешком. Неверяще смотрит на Кисаки, видит его ещё более самодовльное лицо и заливается глухим лающим смехом. Понимание всей ситуации, а в частности личности человека, которого Ханме поручили собственноручно затащить в паучью сеть Кисаки, приводит в восторг. Он от души веселится, отворачиваясь от собеседника и сгибаясь попалам. Нечасто ему удаётся поймать такое настроение не в пылу драки — нужно наслаждаться, пока есть возможность.       Но что-то не так. Ханемия не может быть просто убийцей. Догадка бьёт поддых своей невероятностью, и Ханма внезапно вскидывается, заглядывая Кисаки в лицо. Уголки губ будто намертво прибивают гвоздями как можно дальше от их естественного положения — Тетта усмехается в своей гнусной манере. Это бесит. Это заставляет восхититься.       Это все явно выглядит чем-то безумным.       Прилив бешенного восторга в сходит так же быстро, как и появился, оставляя только вопрос. Один единственный вопрос, который ему нужно непременно задать, ведь если его догадка верна…       Всё его существо внезапно напрягается от привкушения, а в глотке пересыхат хлеще, чем в любой пустыне — не знаешь, что лучше: сразу утопиться или выпить залпом пару литров воды.       Это ещё не все.       Шуджи вдруг осознает, что не он один старался приручить дикого зверя. Что этот самый дикий зверь, каким-то образом за столь короткое время успел приручить его. Он отворачивает от Кисаки голову и прикрывает на несколько секунд глаза, чтобы понять: на этот неопровержимый факт ему сейчас бесповоротно плевать, он подумает об этом позже. Хочется задать терзающий вопрос и узнать, раскопать эту грязь, вытащить на свет и рассмотреть пристальнее, чем рассматривают в микроскопе.       Взгляд Кисаки останаливает. Сейчас его лицо настолько самодовольное, он выглядит таким до омерзения самоуверенным, что аж тошно. Хочется впечатать голову этого человека в бетонный пол и смешать черты лица в кровавое месиво, а потом вытрясти ответ. Но очень жаль терять кого-то настолько интересного, поэтому Ханма всего лишь стоит и ждет, тщетно пытаясь скрыть что именно за чувства он сейчас испытывает. Пытаясь понять почему он, повинуясь, молчит.       Кисаки наблюдает за реакцией Ханмы с неким интересом ученого, поставившего опыт. Даже слепой догадается, что он чуть больше чем доволен полученным результатом. Тетта медленно склоняет голову вбок, продолжая наблюдать за реакцией своей главной шахматной фигуры, и милостиво разрешает, запуская последнюю цепочку реакций:       — Спрашивай.       Ханма тихо бесится, так и не убрав приевшуюся улыбку с лица — скулы уже сводит от напржения. Он давно не ощущал таких злости и ярости. Его много что бесит в данный момент: реакция Кисаки, будто этот сукин сын все так и просчитывал в своей гениальной бошке, своя реакция, все больше выходящая из-под контроля. Его раздражает, что эмоции ощущаются ярче, чем он бы того хотел. Азарт, испытываемый во время драк, мог бы встать рядом по силе того, что он сейчас чувствует к одному конкретному человеку и к ситуации в целом. Но важнее всего то, что за каких-то несколько минут его мотнуло от полного восторга до темной ярости.       Ханма сглатывает и наконец хрипит:       — Кого?       Кисаки, видя состояние своего собеседника, улыбается по истине дьявольской улыбкой и говорит так, будто раскрывает одну из самых важных тайн всего мира:       — Он убил Сано Шиничиро. Старшего брата Майки.       Ханма не отвечает. Он лишь поднимает руку, скрывая ладонью опостывешую даже ему самому улыбку, разминает затекшие мышцы щек.

Они определённо совершат, если не грандиозное, то великолепное преступление.

***

      Чифую разбудил гудок проезжающей мимо машины. Сознание, медленно качающееся на волнах сна, насильно вынесло на поверхность реальности. Довольно паршивой реальности, где во рту у него стояла помойная пустыня. Голова болела не на столько, чтобы хотелось её отрубить — спасибо и на этом. Глаза открывать желания не было. В который раз уже за последние сутки?       Проснувшись, но так и не разомкнув веки, Чифую с некоторым блаженством полной грудью вдохнул свежий прохладный воздух. Жить в эту секунду захотелось чуть больше. Полный стакан (может, целый графин, Чифую ещё не рассуждал) воды дополнил бы картину хорошего похмельного утра. Мацуно не помнил, ставил ли он воду около кровати (он в приципе смутно представлял, как попал домой), но пить хотелось несчадно.       Приложив некоторые усилия, Чифую повернулся на бок, разминая затекшие мышцы. Он бы мог попробовать уснуть снова, оттянув момент бодровствования, в котором ему придётся встретиться с последствиями прошлой гулянки, но телефон пиликнул пришедшим сообщением. Мацуно решил, что это своего рода знак и ему пора прекращать бесцельно валяться в кровати, и попробовал приоткрыть глаза. В них тут же ударил поток ослепительного света, заставив Чифую зажмуриться и зарыться лицом в подушку. Мучениски выдохнув через рот, разлепляя склеившиеся за ночь губы, с тихим ругательством перевернулся обратно на спину. Он лениво растёр лицо руками, поморщился из-за головной боли, растревоженной резкими телодвижениями и все же открыл слезящиеся глаза.       Впереди на лёгком ветерке развевались занавески — окно было приоткрыто.       Поняблюдав за колыханием штор, Чифую потянулся и сел. В памяти отчётливо отражались события прошлой ночи вплоть до того, как он сел в электричку. Мацуно чуть нахмурился, в попытке восстановить недостающее звено цепи воспоминаний, но лишь удрученно выдохнул, не добившись результата. Что было после того, как он вместе с Баджи поехал домой — загадка. Чифую решительно свесил ноги с кровати, решив оставить этот вопрос на потом. Сейчас ему хотелось привести себя в нормальный вид больше, чем копаться в своей голове.       Жажда никуда не делась, как и головная боль. Чифую осмотрел письменный стол и пол около кровати, чтобы понять, что пьяным он себе милостиво стакан с водой не оставил. Грустно вздохнув, закашлялся — даже горло пересохло. Он ещё раз безнадежно оглядел стол, наткнувшись только на телефон, сиротливо лежавший на горе томиков манги.       — Вот черт… — глухо выдохнул Чифую и одним рывком поднялся на ноги. Коленки жалобно хрустнули. — Надо проверить, что там за сообщение пришло. Вдруг, мама?       Сообщение прислал Мицуя. Чифую хмыкнул, прочитав имя отправителя, и открыл мессенджер. Такаши совершенно обыденно интересовался все ли с ним впорядке и как Мацуно добрался до дома. Не будь Мицуя связан с Хаккаем сейчас и не будь у него столько тёмных пятен на биографии в известном Мацуно будущем, Чифую бы даже умилился такой заботе. Был ли Такаши Мицуя предателем? Доподлинно не известно. Он убивал чужими руками ради группировки, подставлял неугодных Кисаки конкурентов, выбивал нужную «Тосве» информацию, выгрызал и уводил из-под носа у предпринимателей выгодные контракты, добивался одними словами того, чего не могли добиться действиями. Если общий язык с партнёром не мог найти даже Такаши Мицуя (после Кисаки Тетты, соответственно) — партнёра пора отправлять в утиль. Так говорили знающие люди. Он был скрытен, людей, достойных его доверия, Чифую не знал, да и сомневался что такие в принципе остались. Обстоятельства его смерти Мацуно так и не успел выяснить, что порождало ещё больше вопросов. Попытался ли Мицуя обвалить организацию, наконец увидев суровую правду, в которой они были верхушкой криминала? Или он с самого начала, как только понял, что все катиться в бездну, начал вести свою войну? Этого никогда теперь не узнать.       С Шибой было ещё сложнее. О нем, как о человеке, Чифую знал преступно мало. О его прошлом ещё меньше — все было засекречено, знающие что-то люди или были убиты или молчали под страхом распрощаться с жизнью. Мог знать Мицуя. Но в те времена он и близко не подпустил к себе Чифую, когда тот попытался наладить мосты. Насколько мог судить Мацуно по своим обрывочным воспоминаниям из юности и по наблюдениям в прошедшую встречу, Хаккай Шиба изначально не был отвратительным отродьем, которым стал со временем. Шиба все ещё подросток без каких-либо подозрительных замашек. Судя по всему приблизительно именно в это время он сделал какой-то судьбоносный шаг, превративший его в человекоподобное отребье, которое знал Мацуно в далёком будущем.       Закрыв глаза, Чифую усмерил мечущиеся в голове мысли. Сопоставлять факты, продумывать дальнейшие ходы и копать под определённых людей он будет чуть позже. Все должно быть по порядку — сначала насущные проблемы. Распахнув глаза, он написал непринужденный ответ, пространно описав как попал домой, и захлопнул раскладушку. Если бы он сам помнил, как добрался до квартиры, то немного облегчил бы себе предстоящий день.       — За что мне столько проблем? Нам в это время едва по восемнадцать исполнилось, откуда все это дерьмо вообще взялось? — сокрушенно проговорил Чифую, поворачивая в сторону кухни. — Надо составить список. Точно, надо составить список проблем. — Осенило его, когда он уже наливал себе воды. Оставив полный стакан, так и не отпив ни глотка, Мацуно поспешил обратно в комнату за телефоном.       Открыв заметки, он, подумав немного над заголовком его главной головной боли, написал: «Отменяю известное будущее» и сразу же под ним под первым пунктом вбил: «Что за человек Хаккай Шиба?». Придирчиво смерив взглядом заметку, прикинул что-то в уме, покачал головой и под первым номером напечатал: «Расписать все, что помню об этом времени». Несколько раз перечитав получившееся, удовлетворённо кивнул и положил телефон обратно на томики манги.       Чифую, поддавшись вдруг неожиданному порыву ностальгии, остановился по среди комнаты и оглядел её. Это была вполне типичная подростковая комната, наполненная всякими дорогими сердцу мелочами. Со слабой улыбкой осмотрев плакаты над кроватью, Мацуно уже собирался пойти на кухню к ждущему его стакану с прохладной водичкой, как его взгляд зацепился за клочек бумаги, валяющийся около ножки стола. Нахмурившись, Чифую поднял листок и оглядел его со всех сторон. Будучи подростком, он хоть и не был ярым поборником чистоты, но порядок в комнате старался соблюдать. Откуда взялся этот огрызок бумаги?       «Со стола сдуло?» — подумал Чифую, раскрывая листок и вчитываясь в знакомые корявые иероглифы.

Я никогда больше не пойду с тобой пить! P. S. Выпей таблетку, как проснёшься, дурак. P. S. S. Воду нальешь себе сам! Я тебе не домохозяйка!

      В душе запузырилось тёплое счастье. Губы сами собой сложились в трепетную улыбку. Со временем Чифую начал забывать, какого это — чувствовать эту фирменную грубоватую заботу. Так проявлять свое беспокойство мог только Баджи Кейске. Наверняка где-то на полу ещё и таблетка лежит. Получше пошарив взглядом по полу, Чифую и правда нашёл маленький кругляшок около окна.       Весёлый смешок сам сорвался с губ. Открыть окно и оставить рядом с ним записку с таблеткой — это в характере Баджи. Подняв таблетку, Чифую распахнул шторы и выглянул на улицу — во дворе проплывал ленивый полдень. В душе разливалось тёплое щекочущее чувство от осознания, что Баджи привёл его домой.       — Твой почерк — это нечто, Кейске, — совершенно по детски хихикнул Чифую, разглядывая записку. — Интересно, получится ли его улучшить хоть чуть-чуть? — Он разгладил бумажку, и положил на полку рядом с дорогими ему в этом времени вещами. Дойдя наконец до кухни и опустошив три бокала с водой, запивая ту самую таблетку, что оставил Баджи (у него чистые полы дома! И зачем понапрасну тратить лекарства, они денег стоят), Чифую вышел на балкон, чтобы обдумать примерный план на день. За десять с лишним лет, проведённых в криминальной группировке, составление первоочередных задач стало обыденной рутиной, без которой не прожить.       Пошарив в карманах в поисках сигарет (табачный дым имел свойство приводить мысли в порядок, даже после самых тяжелых потрясений), Чифую вспомнил, что это пижамные штаны и тут их не должно было быть. Потом до него дошло, что Кейске хоть и заботливый, но переодевать его бы не стал. А потом он вспомнил, что ему сейчас всего шестнадцать и курить он начнёт только спустя год, после того как…       Он насильно оборвал мысль, длинно выдохнув. Без сигарет было кошмарно непривычно — некуда было девать руки, не было завораживающих клубов дыма, глядя на которые, Чифую мог думать о чем угодно часы напролёт. Даже о том, как можно более чисто спрятать труп.       — Твою мать, — раздражённо выдохнул он и хлопнул балконной дверью, заходя обратно в квартиру. — Мне нужны чёртовы сигареты.       Решение данной проблемы было одно — сходить в захудалый ларёк, где пойло высшей степени паршивости продают абсолютно всем, как и сигареты, или в не менее захудалую табачку, где в сигаретах вместо табака однозначно чей-то навоз. Без них, конечно, тоже можно было прожить, но эта привычка так глубоко укоренилась в его повседневности, что проще было отказаться от руки. Это отвратительное преувеличение, но курить хотелось по черному — в течении каких-то нескольких секунд обмен руки на пачку тонких яблочных выглядел гениальнейшей идеей.       — Мои подчинённые первыми бежали мне за сигаретами, как только ситуация накалялась… Всё чувствовали, крысы.       Воспоминания принесли больше отвращения, чем ожидалось. Всё же по-началу курил Чифую действительно только по «особым» случаям. Например, когда через него впервые отдали приказ об устранении неугодных, или когда он побывал на «зачистке» в свой двадцать один год. Прекрасные воспоминания, Мацуно хранит их в специальном секторе своей памяти, где на каждом из подобных, жирным капсом написано: «НЕ ВСПОМИНАТЬ".       — Где же в этом районе были те самые ларьки?.. — Чифую серьёзно задумался где же ему достать сигареты. Не поймите его неправильно, он все ещё отчётливо помнил, что у него тысяча товарных вагонов с проблемами, но решить их сейчас было попросту невозможно — некоторым событиям ещё только предстоит случиться (или нет). Ну киньте в него камень те, кто считает, что второй день отдыха после изнуряющей многолетней гонки со смертью — это особо тяжкое преступление. Почему Чифую должен был отказывать себе в маленькой прихоти, когда он не отказывался от неё, даже когда вокруг стоял натуральный пиздец? Хотя в те времена это было больше необходимостью, чтобы не съехать крышей от постоянного стресса.       — А денег-то у меня хватит? — подумал вдруг Мацуно, надевая носки. Когда-нибудь он привыкнет, что кошелёк у него теперь не от «Hermes», что деньги строго ограничены в количестве, и что зарабатывает их вообще не он. Когда-нибудь в другой раз.       «Нужно устроиться на подработку…» — рассеяно проплыла мысль, пока Чифую обыскивал карманы толстовок, джинс и все тайники, о которых мог вспомнить. Найденных в скором времени денег оказалось очень даже прилично. Мацуно не применул похвалить мелкого себя за экономность.       Умный подросток потратил бы все деньги на поход в автоматы. Чифую — умный взрослый, поэтому он распорядится ими намного лучше. Он купит целых два блока сигарет, чтобы хватило на подольше и не пришлось по нескольку раз шастать за ними в ларёк и лишний раз палиться.       Вспониная свой первый опыт курения, Чифую не знает, что ему лучше сделать: заплакать или разрыдаться от своей неимоверной глупости. Откуда он тогда взял, что самые крепкие сигареты ему будут как раз кстати, Мацуно не имеет ни малейшего понятия до сих пор. Сразу же после первого неумелого очень маленького затяга, он зашёлся жутким кашлем. В тот момент ему показалось, будто его глотку и лёгкие изрешетили тысячи огромных тупых игл. Чифую не мог нормально вдохнуть, из глаз хлынули слезы, сигарета выпала из пальцев и осталась забыта. Даже спустя несколько приступов мучительного кашля, при каждом вдохе он ощущал, будто по его глотке проходятся наждачкой. Купленную пачку с того раза он так больше и не открывал, засунув в карман ветровки, а когда нашёл её снова — скривился и зло швырнул ее в первую попавшуюся мусорку.       — Нужно подумать, где их хранить, — задумчиво проговорил Чифую, проворачивая в замке ключ.

***

      Дым, сворачиваясь кольцами, поднимался вверх и в один миг исчезал в прорези окна. Мацуно почти с блаженством втягивал в лёгкие никотин, успокаивая перегруженный последними событиями разум. У него в руках находилась та самая константа, которая так необходима человеку, когда его привычный уклад мира (даже самый паршивый), рушится за секунды. Чифую действительно нуждался в чём-то подобном, хоть и понял это только сейчас, ощутив, как нечто, вылетевшее из пазов его самоощущения, со счелчком встало обратно.       Мысли — больше не разрозненные клочки вспышек озарений — потихоньку упорядочивались. Составлять список «Отменяю известное будущее» было не в пример проще — нужные пункты сами стройным столбиком выстраивались перед глазами.       Докурив третью сигарету, Чифую ещё раз перечитал свежесоставленный список, снова споткнувшись на последнем пункте.

Спасти Баджи Кейске.

      Чифую потряс головой и прикурил четвертую сигарету. Руки слегка подрагивали. Чисто рациональности ради — мысль, что он вернулся в прошлое (несморя на все факты, указывающие, что это все его жизнь, бытие в конце концов), была столь же безумная, как вбесившаяся Бакэнэко. Она пожирала его сознание, когда он позволял себе об этом подумать. Но он до сих пор не очнулся в реанимации с дырой в голове, а это кое о чем говорит. Чифую все еще был здесь, это его реальность.

«Интересно, Такемичи ощущал себя так же? Ощущал ли?»

      Потушив окурок о стащенную в тихаря креманку, которая теперь будет служить ему пепельницей, Мацуно наконец отложил телефон и глубоко вздохнул. Он откинулся на спинку стула и уставился на вечеревшее небо. Нужно было проанализировать поведение Мицуи и Хаккая, пока память свежая. Составить примерную модель поведения с ними и накинуть парочку вариантов с добычей нужной информации тоже не помешало бы. Например, что там у Шибы с семьей? Весьма любопытно.       — Почему Мицуя не вмешался? — проговорил Чифую. Когда Мацуно оставался наедине со своими мыслями, он позволял себе рассуждать в слух. Многим позже он говорил с Казуторой, что облегчало задачу в двойне — Ханемия видел довольно неожиданные выходы, которые не раз спасали диверсионные операции. Сейчас рядом творческого мозга Казуторы не было, но польза от размышлений в слух не пропала — Чифую слышал себя и ему было проще понять в каком направлении нужно двигаться дальше. — Я отчётливо помню, что в первоначальном варианте, в моей ветке будущего, Мицуя оттащил Ба —       Мацуно резко оборвал мысль и впечатал свою ладонь в лицо. Он прикусил губу и грубо растёр лоб и глаза — озарение, принёсшее с собой глупость прошедших лет. Оттаскивал. Мицуя и Хаккай оттаскивали Баджи от дурака Такемичи.       — Теряю хватку… Не прошло и двух суток. Безопасность почуял. Прекрасно, просто обворожительно. Кого я там спасать собрался? Такими темпами я и себя и других угрохаю. Молодец, Чифую Мацуно, уподобляйся Такемичи и дальше. Выходит он был не таким уж и глупым, раз сумел сделать хоть что-то. Казутора наверняка уже поноси́л бы меня на все лады.       Сеанс самобичевания прервал стук в дверь и суровый (хотя больше желавший таким быть) глубокий голос предупредил:       — Лучше тебе не спать, Чифую. Открывай.