Мужчина, который ждал

В окно заглядывал еще теплый, но уже по-осеннему золотой сентябрьский день, играя солнечными бликами на окнах. Тихонов оглядел замерших перед ним школьников, которые тоже присматривались к новому преподавателю. Двадцать два человека по списку, двадцать присутствуют: три жутко накрашенные модницы с палеными шарфами Burberry, старательно косящий под генгста-репера худющий паренёк, девочка-эмо, две девочки с кучей фенечек и сумками-почтальонками с аниме, парень-спортсмен в спортивках, ещё двое парней босяцкого вида просто в спортивках, слишком тихий парень в очках в тонкой оправе на последней парте, рыжий парнишка, который еле сдерживал улыбку и его так и распирало спетросянить какую-то шутку, и ещё с дюжину человек, которых он оглядел, но взгляд за них не зацепился. Тихонов не представлял, что ему ждать от такого класса. Вячеслав Васильевич Тихонов, двадцати семи лет от роду, пришёл в эту школу почти сразу после университета. Почти — это спустя четыре года после его окончания. Отучившись на кафедре высшей математики пять лет, он пробовал себя в разных сферах: работал то в магазине дисков, то вожатым, то ещё черт пойми кем на коротких подработках, а потом проваландался ещё около двух лет по разным кафе, пробуя себя в роли официанта. Но из официантов вышибли за мимолетный роман с женой директора ресторана, и пообещали, что больше ни в одно приличное заведение он устроиться на работу не сможет. В приличные заведения его и вправду не брали, поэтому пришлось идти в школу, где как раз требовался на замену преподаватель математики. Работавшая там математичка уже вторую неделю была на больничном, да и к тому же одна не справлялась со всей нагрузкой — а на неё навешали все классы с пятого по одиннадцатый. Он понимал, что нет ничего более постоянного, чем временного, и что по возвращении математички с больничного он останется работать в школе, чтобы снять нагрузку с бедной женщины. Тихонову даже не пришлось приукрашивать своё резюме и придумывать сказки о том, что их университет был с каким-то педагогическим уклоном — руководство школы было радо хотя бы тому, что кто-то сможет втолковать юным и неокрепшим умам, что такое дважды два и почему это равно четырём. Вот только Вячеслав совершенно не представлял, как он будет это делать. Во-первых, он и сам уже порядком подзабыл какую-то часть материала. Во-вторых, он никогда не работал с детьми и просто не знал, как с ними обращаться. В-третьих, он даже не знал всяких мелких деталей и тонкостей преподавательской жизни — ну, с выставлением оценок в журнал или проверкой домашки он ещё справится, но составление программ, годовых и четвертных отчетов, написание характеристик… Тихонов понимал, что он совершенно не подходит под эту работу, но другого выхода у него не было — деньги почти закончились, а других вакансий в ближайшем будущем не предвиделось. Вот только Тихонов был уверен, что его поставят на младшие классы, а не на старшие, от которых он по возрасту не сильно отличался. И сейчас, сидящие перед ним выпускники, явно не особо верили в то, что стоящий перед ними молодой человек в плохо выглаженной рубашке и брюках способен что-то им объяснить. Да и сам он с трудом в это верил. Перед ним сидит двадцать почти взрослых человек, и от них можно ожидать все, что угодно — как это ни странно, но они мало чем отличались от безбашенных и неуправляемых пятых-шестых классов и точно таких же безбашенных и неуправляемых студентов университета, коим он сам был не так давно. Он помнил про все самые ужасные составляющие любого ученика выпускного класса: юношеский максимализм, играющие гормоны, отрицание авторитетов, и многое другое. — Меня зовут Тихонов Вячеслав Васильевич, — проговорил он, настороженно оглядывая класс. — И я буду вести у вас алгебру и геометрию. Это были самые страшные сорок пять минут в его жизни. Как назло, одиннадцатый класс поставили ему первым уроком, так что это был его педагогический дебют, который он, к своему большому удивлению, не провалил. Никаких эксцессов, никаких выходок, никаких позорных моментов — все прошло вполне тихо, мирно и спокойно. Он жутко волновался, еще и эта дурацкая жара, поэтому он потел и вторую половину урока думал лишь о том, как бы у него не были видны пятна пота на рубашке. Следующие несколько часов работы прошли легче. У него стояли уроки с двумя пятыми, шестым и восьмым классом, и перед более молодой аудиторией Тихонов волновался не так сильно. Но все равно было очень непривычно — как минимум двадцать человек в каждом классе сидели и слышали его, что-то карябая в своих тетрадках, пытаясь перерисовать уравнения с доски себе в тетрадь, пока он объяснял, как оно решается. Ещё более непривычным для него было обращение по имени-отчеству — каждый раз, когда чей-то детский голос обращался к нему «Вячеслав Васильевич», ему казалось, что с этими словами он стареет лет на десять. Хотя, в то же время это ему льстило. К концу рабочего дня Тихонов чувствовал себя так, будто по нему проехался асфальтоукладчик. Даже бегать целый день вокруг столиков с нагружённым подносом в одной руке было не так сложно, как стоять несколько часов у доски и, измазываясь в мелу все больше и больше, объяснять практически одно и то же. Поэтому домой после школы Вячеслав бежал быстрее самих школьников. Тихонов с громким стоном ввалился в прихожую, закрыв за собой дверь. Из комнаты доносилась негромкая музыка — новый альбом Леди Гаги, она как раз пела про Иуду. Слишком выразительно покряхтел ещё немного, ожидая, что на его страдания кто-то обратит внимание. И кто-то наконец обратил. Из кухни выплыла Ната и, сложив руки на груди, поглядела на него. Тихонов, увидев, что она стоит в одной его футболке, из-под которой выглядывают разве что ее трусики, прищурился, довольный таким видом. — Чего стонешь? — пробурчала она, складывая руки на груди. Из-за этого жеста нижний край футболки приподнялся, и взору Тихонова предстали белые кружевные трусики, которые так плотно облегали, что были заметны складочки, которые эти самые трусики должны были скрыть. — Работа в школе — ад, — честно признался он. О том, что он еще минут двадцать сидел на детской площадке и курил, бездумно глядя перед собой в одну точку, он решил умолчать. — А я говорила! — торжествующе усмехнулась она. — Говорила, что тебя там съедят. Но ты ж упёртый, всё-таки поперся туда. — Как будто у меня был выбор. — Ну не сразу же в школу! — А куда, на завод? Или охранником в продуктовый? — Ой, опять двадцать пять. Из крайности в крайность. Сто раз это уже обсуждали… — А может, это мое призвание? Кого-то же должны есть в школах. — Ну пусть какую-нибудь Марь Ванну едят эти дебилы малолетние. Ты-то там что забыл? — Нат, ну не начинай… — Да я ещё не… Она прервалась на полуслове, потому что в этот самый момент Тихонов показал ей торт, который все это время прятал за спиной. Девушка тут же повеселела и сменила гнев на милость. — Вот с этого и надо было начинать, — проворковала она, отобрала торт и удалилась в кухню. Когда Тихонов, разувшись, прошёл в кухню, Ната кружила над тортом, пытаясь придумать, как бы его разрезать, а возле плиты шумел закипающий электрический чайник. Ната как раз потянулась к ножу, и из-за этого майка потянулась вверх, открывая молодому человеку прекрасный вид на ее упругий зад в ажурных трусах. Не удержавшись, Вячеслав тихо рыкнул, шлепнул ее ладонью и чуть сжал пальцы на мягкой коже. — Иди сюда, — проговорил он на ухо, привлекая ее к себе. — А торт? — захихикала Ната, никак ему не препятствуя. Наоборот, она сразу подыграла ему, развернувшись к нему лицом и начав расстегивать пуговицы на его рубашке. — Подождёт, — буквально прорычал он, а затем подхватил Нату под зад и под ее хохот и пение Леди Гаги потащил ее в спальню. С Натой, а точнее Натальей Савиной он познакомился ещё в универе. Она училась на экономическом факультете, но они ходили на одни и те же тусовки, встречались на одних и тех же дискотеках, тусили в общих компаниях, поэтому не познакомиться с ней было невозможно. Тем более, Ната — девушка весьма эффектная: сравнительно высокая, спортивного вида блондинка, со стройными ногами, плоским животом и красивой грудью. При всех своих данных она могла легко украшать обложки каких-нибудь журналов о моде или рекламировать брендовые вещи, но вместо этого Ната точно так же, как и он сам, ходила по рукам местных «бизнесменов» — то работала официанткой, то пыталась устроиться администратором ночного клуба, то была секретаршей какой-то шишки-коммерса, а сейчас остановилась на скромной должности работника торгового зала в магазине шмоток жены какой-то шишки. В студенческие годы их отношения не выходили за рамки случайных встреч на разных развлекательных мероприятиях, и по-настоящему они познакомились они лишь после окончания университета. Похоже, почти нищенское положение и дерьмовая работа, где каждый день об тебя вытирают ноги, напоминая, что нихрена в жизни ты не добился, ну и конечно воспоминания о былых тусовках сближают. Вместе они жили в квартире Тихонова чуть больше года, и эта жизнь мало чем отличалась от их прежней, студенческой: они продолжали вместе тусить в прежних компаниях, вместе ходить на тусовки. Дома же они были не живущей вместе парочкой, а скорее соседями по общаге — после долгого рабочего дня обоим не хотелось взаимодействовать еще с кем-либо, поэтому каждый занимался своим и встречались они лишь в постели. Все менялось лишь в вечер пятницы и выходные. Они вспоминали, что вроде как влюблены, встречаются и вообще живут вместе, а потому занимались всем, чем занимаются влюбленные сожительствующие парочки. Конечно, взрослая жизнь представлялась Тихонову совсем не такой. Под влиянием ярких и веселых западных фильмов в его голове сформировалась такая же яркая и веселая картинка его будущего, вот только мечты его разбились о суровую реальность. Но звезд с неба он не хватал, а потому довольствовался тем, что есть. На часах было около десяти вечера, когда Вячеслав решил отойти ко сну. Сегодня его вымотала не только Ната, которая решила преподнести ему небольшой подарок в честь новой работы, не выпуская его из кровати целых два часа, но и новая работа, поэтому уже в девять он вырубался, лежа перед телевизором на диване. Пока он пытался уснуть, а у него под боком ворочалась девушка, пытающаяся поудобнее пристроить к нему свои ледяные замерзшие ноги, в голове у него проносились мысли о том, что будет завтра, какие классы он увидит, будут ли они спокойные или придется орать как не в себе. Хотя это не имело ровно никакого значения — он работал в ритейле, в сфере общественного питания, в сфере продажи и ремонта мелкой бытовой техники, в детском лагере даже целый месяц вожатым проработал, и везде все было одинаковое. Переработки, чокнутые коллеги, невыплаченные стимулирующие или проценты, еще более чокнутые покупатели или посетители. А от перемены мест слагаемых сумма, как известно, не поменяется. Единственное, что действительно радовало его, — это заработная плата. Ради оклада со стимулирующими за выполнение учебного плана он готов был потерпеть пару месяцев все сопутствующие учебному процессу неудобства. Все равно он не собирался оставаться в этой школе на всю жизнь — сейчас поработает несколько месяцев, дотерпит до конца учебного года, а там подыщет себе что-то поприличнее. Ну кто захочет всю жизнь сидеть на одном месте и повторять изо дня в день одно и тоже? Он молод, перспективен и амбициозен, и он уж точно не видит себя школьным учителем. У него было тяжело с деньгами, а фортуна подкинула ему такое неожиданное предложение, которое он принял с оговоркой, что это лишь на время. Вот только он еще не знал, что нет ничего более постоянного, чем временное.