Wake up!

Профессор не дал Джиу шанса сказать ни слова в свою защиту или же в подтверждение его догадок. Он лишь смерил девушку тяжёлым, обречённым взглядом, после чего стекло его глаз будто бы лопнуло и разлетелось на мелкие осколки, выпуская, наконец, весь тот клубящийся внутри него мрак и тьму, наружу. Теперь он окутан этим вязким, смоляным туманом, в котором тонет и захлёбывается им же, теряя всякую связь с реальностью. Его самый большой и главный страх всей его жизни всё же свершился. Снова. Он, вопреки всему, позволил разбудить себя, позволил чувствам появиться и взять верх над разумом, открылся другому человеку лишь для того, чтобы получить смертельный удар прямо в сердце и, наконец, умереть. Хосок был прав, ведь Чонгук и не жил вовсе все эти годы, существовал. И, казалось, после этой многолетней муки и томления смерть будет лёгкой и безболезненной, будет освобождением для него, но нет, сейчас профессору больно, как никогда. Потому что старая боль помножилась на новую и продолжает расти в геометрической прогрессии, зажав его в стальные тиски. Глупец. С чего он решил, что достоин любви? Как ему только в голову пришло, что он может сделать кого-то счастливым и стать счастливым сам? Откуда всё это? Откуда выскакивают эти мысли и желания, которые в нём выкорчёвывали с детства, ещё с тех самых пор, когда мать дала пощёчину пятилетнему Чонгуку, оставив небольшой шрамик на его левой щеке своим массивным кольцом, и нарекла его обузой, её личной карой, потому что он сломал ей жизнь, как только появился на свет. После этого она ушла из семьи, а Чонгук долгие годы зализывал раны и внимал уверениям отца и лучшего друга Хосока, что он ни в чём не виноват, что не должен казнить себя за то, на что никак не мог повлиять. Ведь он был ребёнком. И он не выбирал себе родителей. К своему школьному выпускному Чонгук, наконец, поверил. Сжав всю свою волю в кулак, он решил согласиться со словами близких людей, решил, что буря миновала и теперь впереди лишь светлое, счастливое будущее, у которого было миловидное, улыбчивое личико с большими невинными глазами, курносым носиком и нежно-розовыми губами. Его тогдашнее счастье носило имя Бо Ара. И оно обещало быть вечным. Потихоньку, год за годом, Чонгук медленно, но верно привыкал к благополучию и невиданному успеху, сопутствующему ему во всех его начинаниях. Только и успевал ставить галочки в бесконечном списке удач: престижный университет – есть, любимая и любящая девушка – имеется, всё ещё верный лучший друг – всегда с ним. Он даже сделал себе татуировку игральных костей на запястье, решив, что она закрепит за ним звание счастливчика. Ведь всё шло, как по маслу, и дальше: успешное окончание университета, высокооплачиваемая работа, свадьба, счастливая семейная жизнь и ребёнок – девочка, которой так и не суждено было появиться на свет, потому что Ара её убила. Просто пошла в больницу и сделала аборт, а потом вернулась в их квартиру, собрала свои вещи и исчезла. Спустя год Чонгук узнал от общих знакомых, что Ара снова вышла замуж и родила сына. Через два года у неё появилась дочка. А спустя ещё пару лет появился профессор Чон, у которого чёрная, всепоглощающая дыра зияла, вместо сердца, напрочь отсутствовали малейшие чувства и эмоции, молнии били из антрацитовых, обжигающих холодом глаз, а внутренности потихоньку съёживались и загнивали, источая едкий, чёрный смрад, которым Чон наполнился до самых краёв, и который потихоньку начал выплёскиваться наружу. Джиу хотела втереться к нему в доверие. Слова девушки так и пульсируют в мозгу Чона яркими неоново-синими буквами, отгоняя внутреннюю тьму и отдавая болью в висках. Мужчина истерично смеётся в голос, а потом ревёт раненым зверем и швыряет о стену полупустую стеклянную бутылку, что удерживал онемевшими пальцами, а сам падает на колени и медленно, но верно умирает. Она разыграла всё это ради оценки. Всадила нож ему в спину по самую рукоять ради чёртового экзамена по высшей математике! Совершила ту самую ошибку, что рушит жизни. Об этом профессор ей сказал, лишь умолчал о том, что она разрушила именно его жизнь. Это не было угрозой с его стороны. Это были последние слова умирающего, пропитанные болью и жалостью к себе. Профессор, вконец обессилев, ложится на пол и сворачивается в позе эмбриона, крепко обнимает колени и всё пытается понять, почему он допустил это. Ведь и раньше, до Джиу, были самоуверенные девицы, которые пытались также втереться к нему в доверие, пытались его соблазнить, чтобы шантажировать, совершали все эти немыслимые поступки ради успешной сдачи экзамена, но ни на одну из них Чон не повёлся. Ни на одну, кроме Ён Джиу. Телефон, в который раз, мерзко вибрирует по паркету где-то совсем рядом с головой, сообщая о входящем звонке. Чонгук корчится от боли, когда пытается его нащупать в кромешной тьме комнаты. Как только находит мобильник, тут же кидает его в неизвестном направлении, откуда доносится звук разбившегося стекла, осыпавшегося на пол. Чон удивляется тому, что в его квартире ещё есть, что разбивать. Он думал, что разгромил тут абсолютно всё и сам раскрошился, став мусором, никому не нужным отбросом. Вот почему Джиу его так и не поцеловала, хотя всем своим видом показывала, что нуждается в этом, как утопающий в глотке свежего воздуха. Как же хорошо она играла. Профессор и впрямь поверил. Но на самом деле она никакой близости никогда не хотела и не допустила бы. Как жаль, что профессор понял это только сейчас, когда уже подпустил её к себе слишком близко и позволил себе мечтать. От выпитого алкоголя и бессонных ночей, Чон не замечает, как периодами впадает в забытье, из которого иногда выныривает, чтобы осмотреться и убедиться в том, что всё это не кошмар, это его реальность. Горько смеётся, утирает влагу с лица рукавом помятой и испачканной рубашки и снова проваливается в поверхностный сон. Резко просыпается от внезапного грохота. Сначала профессору кажется, что здание рушится от землетрясения или взрыва, что он летит вместе с обломками бетона и металлических конструкций вниз, от чего до жути пугается, весь цепенеет и теряет способность дышать. Вцепляется в рубашку окостеневшими пальцами в области груди, потому что его сердце вот-вот остановится, так сильно ноет и болит, пока бьётся о треснувшие рёбра. Грохот снова повторяется, но комната больше не сотрясается. В тусклом утреннем свете, проливающемся в окна, мужчина осматривает разгромленную квартиру и убеждается, что стены всё ещё целы и невредимы и стоят на месте. А грохот и непрекращающийся стук доносятся от входной двери. Кто-то неистово в неё долбится, пытаясь открыть. - Чон Чонгук! Богом клянусь, если ты сейчас же не откроешь эту чёртову дверь, я её вышибу, а потом выбью всю дурь из твоей головы. Если надо, то в прямом смысле этого слова. Раскрою твой череп о стену, так и знай! Мне можно, я хирург, так что потом залатаю, но… Хосок резко замолкает, когда замок входной двери, которую он атакует уже с полчаса, пищит и та приоткрывается. Он с силой и одним резким движением тянет её на себя, боясь, что ему это кажется, что та всё ещё заперта, и влетает в квартиру, оценивая ситуацию одичалым взглядом. В квартире живого места не осталось. Всё, что не закреплено, разбито, повреждено и уничтожено. И точно так же выглядит Чонгук. Он стоит прямо перед ним в какой-то сломанной позе, словно у него с десяток костей переломано, а на безжизненном лице полное отсутствие осознанности. - Ты! – выпаливает Хосок и в один шаг встаёт вплотную к другу. На эмоциях толкает его ладонями в плечи и наступает, когда тот пятится. – О чём ты думаешь?! Тебе сколько лет?! Почему я должен успокаивать твоего отца и обзванивать все больницы и морги, чтобы выяснить, где тебя черти носят вот уже неделю?! Чонгук вяло отмахивается от чужих рук, корчится от боли: физической и душевной, и продолжает пятиться, скользя босыми ногами по полу, усеянному осколками стекла и прочим мусором. От криков Хосока его голова взрывается, поэтому Чон сильно жмурит глаза, из которых искры сыплются, а ноги едва не подкашиваются. Хосок впивается пальцами в челюсть друга и приподнимает его подбородок, чтобы посмотреть в эти бесстыжие глаза. Хосок в бешенстве, но только потому, что до жути испугался за друга. Подобное случалось лишь однажды, когда Ара бросила Чонгука, и тот едва не вскрылся. Тогда Хосок успел в последнюю минуту. - Что? Что случилось? Почему ты слетел с катушек? – всё так же громко вопит Хосок, поэтому Чонгук, растеряв всякое терпение, одним движением обвивает его запястье пальцами левой руки, отдирает от себя и бьёт в челюсть друга кулаком правой руки, чтобы тот, наконец, заткнулся. Хосок сгибается пополам, шумно выдыхая весь воздух из лёгких, и, шагнув в сторону, накрывает челюсть ладонью. - Совсем озверел? – на тон тише выкрикивает Хосок, глотая буквы, пока проверяет, не вывихнута ли его челюсть. Чонгук сжимает и разжимает пальцы, ноющие после удара, и идёт к холодильнику, чтобы взять бутылку воды. Выхватив напиток, он задумывается и достаёт из морозильной камеры упаковку замороженного горошка, которую кидает другу, а тот ловит её двумя руками. - Какая забота с твоей стороны, - язвит Хосок и всё же прикладывает горошек к горящей челюсти, пока наблюдает, как Чонгук за раз осушает всю бутылку и, смяв пластик в кулаке, отбрасывает на пол. - Кажется, у тебя истерика разыгралась, - тихо отвечает Чонгук хриплым голосом и принюхивается к своей рубашке, от которой отвратительно разит так, что едва глаза не слезятся. Он неуклюже, но торопливо расстёгивает пуговицы дрожащими пальцами, и сбрасывает её с плеч на пол. Подходит к шкафу, где выискивает уцелевшие вещи, и натягивает на себя первую попавшуюся чистую футболку. - Хоть бы отцу позвонил. У него едва сердечный приступ не случился из-за твоих выходок, - обиженным тоном сообщает Хосок и присаживается на подлокотник дивана, не сводя глаз с друга. - Не случился же, - всё так же холодно отвечает Чонгук. Зачёсывает растрёпанные волосы пальцами назад и осматривает своё осунувшееся, помятое лицо в зеркальном отражении двери шкафа. - Отец не заслужил такого отношения к себе, Чонгук. Он всю свою жизнь тебе посвятил. Имей хоть каплю уважения. И что всё это значит, чёрт возьми?! – выпаливает друг, пиная обломок на полу носком ботинка. Чонгук поворачивается к другу лицом и осматривает свою квартиру каким-то удивлённым взглядом, будто бы не он собственноручно разгромил её на днях. - День не задался, - отстранённо отвечает Чонгук и ставит на ножки опрокинутое кресло, куда сам же опускается, потому что ощущает слабость по всему телу и головокружение. - Хватит игр, Чонгук. Тебе нужна помощь. Чон издаёт нервный смешок и скользит ладонью по лицу. Хосок прав, игры пора прекращать. Только играет не он, играет Джиу. - Я просто вышел из себя, понятно? – выпаливает Чонгук. – Думаешь, легко всегда быть сдержанным, безэмоциональным? Иногда требуется разрядка. И я её устроил. Вот и всё. - А я про что? Почему ты всегда сдержанный и безэмоциональный? Это не нормально. Нельзя подавлять в себе чувства. Потому что они всё равно выходят наружу в самый неподходящий момент. - Не читай мне лекций! Мне их и на работе хватает, - вспыхивает Чон, но тут же морщится от боли и разминает шею, что тихонько похрустывает. - Кстати о работе. Тебя не было в кампусе неделю. Думаешь, никто не заметил? - Я подал заявление об увольнении ещё три недели назад. Меня давно должны были рассчитать. Это всё формальности. - Неисправимый болван! И что дальше? От себя не убежишь. Дело не в работе, дело в тебе и в твоём отношении к жизни, - не унимается Хосок, у которого так и чешутся руки запустить горошек Чону прямо в лицо. - Хосок! – выкрикивает Чон и вскакивает на ноги. Он больше не может выносить этих нотаций. – Ты меня увидел. Я в норме. Отцу позвоню. Уходи! - Ты НЕ в норме. Не обманывай хоть самого себя. - Не вынуждай меня снова бить тебя, - рычит Чон, делая шаг навстречу другу и сжимая кулаки. – Я со всем разберусь. Дай мне немного времени. - Сколько? У тебя уже полжизни прошло! Сколько ещё тебе нужно времени? - Столько, сколько потребуется, чёрт возьми! – выкрикивает профессор и, вконец обессилев, плавно оседает в кресло. Обхватывает голову руками, упираясь согнутыми локтями в колени. Его жутко мутит, ему плохо, он не знает, куда себя деть. Хосоку смотреть на страдания друга не менее больно, чем ему самому, поэтому он больше ничего не говорит. Проходит на кухню, где откидывает подтаявший горошек в раковину, и, найдя уцелевший стакан, набирает в него воды из-под крана. Выуживает из кармана своего пиджака таблетки, и протягивает их вместе с водой Чонгуку. - Выпей. На тебя смотреть невозможно, - бурчит Хосок, возвышаясь над согнутым пополам профессором. - Так и не смотри, - парирует Чон, но всё же принимает помощь. Глотает сразу две таблетки и выпивает всю воду, потому что горло саднит и нещадно пылает. - Дело в девушке? – осторожно спрашивает Хосок и предусмотрительно пятится, настороженно смотря на друга. - Почему ты не можешь относиться к ним проще? Посмотри на меня. Я просто развлекаюсь с ними, хорошо провожу время, и так же легко отпускаю, когда нам больше не по пути. Не стоит искать любви до гроба. Такого не бывает. Просто наслаждайся жизнью. - Мы из разного теста слеплены. Не сравнивай, - устало отвечает Чонгук и, прикрыв глаза, откидывается на спинку кресла, вцепляясь пальцами в подлокотники. Чонгуку не нужно мимолётное увлечение. Ему нужен кто-то, кто покажет ему, что его можно любить. Что он не бракованный, что он не обуза, каким был для родной матери. Он всё ещё нуждается в этом, спустя столько лет и неудач. У Хосока телефон вибрирует в кармане брюк, поэтому он его выуживает и смотрит на дисплей. - Поговори с отцом, - просит он друга и протягивает дребезжащий мобильник. Чонгук устал от разговоров, он истощён, но через силу раскрывает веки и выпрямляется, чтобы взять трубку. Только Хосок отдаёт телефон не сразу. Прижимает аппарат к себе, пока смотрит прямо в глаза профессора и просит: - Не груби ему. У него слабое сердце. - Да понял я, - тянет Чонгук и, выхватив телефон, отвечает на звонок. С отцом он разговаривает предельно сдержанно и даже немного отстранённо, будто бы ничего и не случилось вовсе, словно профессор сейчас в кампусе и собирается прочитать очередную лекцию. Врёт что-то о потерянном телефоне, о загруженности на работе, о том, что у него всё хорошо и совсем не о чем беспокоиться, будто бы отцовское сердце не распознает лжи. Но у них это взаимно: отец делает вид, что верит. Довольствуется тем, что Чонгук вышел на связь, что Хосок с ним рядом, а значит, всё наладится. Так было всегда. - Я позвоню в клиринговую компанию, чтобы прислали уборщиков. Сам ты это не разгребёшь, - сообщает Хосок, который получает обратно свой мобильник и, не дожидаясь согласия друга, набирает номер из контактов. Чонгук не спорит, потому что ему даже себя сейчас привести в порядок кажется чем-то невозможным. Поэтому он молчаливо кивает головой и закрывается в ванной комнате. Там он больше часа стоит под душем и всё прокручивает в голове сценарий своей жизни, которая больше походит на пребывание в чистилище и вечное очищение от грехов, коих Чон не совершал. Он и впрямь не понимает, чем заслужил всё это. Ему себя невероятно жаль. Жалеет себя профессор ровно две минуты, он сосчитал каждую секунду, а затем решает, раз уж Джи захотела поиграть, почему бы ему не принять в этом участие. Не страдать же ему одному. Она взрослая девочка, поэтому должна понимать, что у её поступков есть последствия. Чон ловит себя на мысли, что на этот раз он сам станет наказанием для кого-то, потому что, Хосок прав, пора в этой жизни что-то менять.

***

- Джи, поднимай выше! Сейчас уроним, - предостерегает Тэхён и пытается взять на себя полный вес стола, заметив, что девушка о чём-то задумалась и выпала из реальности на мгновение. Джиу, встрепенувшись от звука своего имени, усиливает хватку рук и послушно приподнимает стол, который они с Тэхёном тащат через весь спортивный зал. Она снова смотрит на парня и всё никак не может поверить, что он заставил её помогать ему с приготовлениями к бал-маскараду, чтобы доказать, что у них не односторонняя дружба. Надо признать, парень свою часть уговора выполнил. В тот же день из общего чата кампуса было удалено совместное фото Джиу и профессора Чона. Более того, в чате появилась фотография обнажённой студентки, имя которой Джи не знает, но формы которой затмили её невинные посиделки с профессором, и о ней тут же забыли. На этот раз она отделалась лёгким испугом. Но заставлять её работать физически – это что-то, выходящее из ряда вон. - То есть, ты считаешь, что удаление моей фотографии из чата полностью окупает мою сорванную спину? – недоумевает Джи, толкая стол, зажатый между ней и Тэхёном, вперёд, пока парень пятится и издаёт смешок, изредка поглядывая за спину, чтобы не столкнуться с другими студентами. Конечно же Джиу преувеличивает. Он не заставляет её делать ничего сверхъестественного. Но в тот момент он решил, что это прекрасный предлог провести с девушкой время. Ведь просто так она крайне редко бывает с ним рядом, хоть и уверяет, что они хорошие друзья. - Физические нагрузки полезны. Нужно хоть иногда разгонять застоявшуюся кровь. Посмотри, у тебя даже щёчки порозовели. Выглядишь просто прекрасно, - отвечает Тэхён, скользя одобрительным взглядом по лицу девушки. Он ни капли не преувеличивает. Сейчас Джиу и впрямь восхитительна. Её длинные волосы собраны в небрежный пучок, из которого теперь выбиваются прядки волос. Некоторые из них прилипли к взмокшей коже на лбу и висках. Налитые краской губы приоткрыты и шумно втягивают воздух, чаще, чем положено. Щёки и впрямь подрумянились, а глаза так и искрят живостью. На девушке поверх белой футболки джинсовый комбинезон свободного покроя, в котором она выглядит очень уютно и по-домашнему, какой-то родной и близкой сердцу. И от такой Джиу у Тэхёна сердце щемит. Он безумно рад, что смог увидеть её с иной стороны. - Я вся потная и липкая, а ещё безумно устала и сломала ноготь, поэтому твои слова совсем не соответствуют действительности, - спорит Джи и ставит, наконец, тяжёлый стол на пол. Она почти не чувствует рук, которые пытается размять, сжимая пальцами напряжённые плечи. Наклоняет голову из стороны в сторону и даже тихонько поскуливает от ноющих мышц. Тэхён посмеивается и заходит за спину девушки, опускает ладони на чужие плечи и легонько их мнёт, наклоняясь ближе, чтобы вдохнуть, дурманящий голову, естественный аромат Джи. Как же хочется её обнять, обвить руками и к себе притянуть, и огладить, уткнувшись носом в ключицу. - Обещаю, потом ты мне спасибо скажешь. Физический труд отлично справляется с душевными переживаниями. Завтра ты проснёшься обновлённой и с очищенной головой, - Тэхён говорит, исходя из собственного опыта подавления своих же бурлящих мыслей и чувств. Джи приподнимает плечи, втягивает шею и морщит носик от дискомфорта, но всё же позволяет парню продолжать свои манипуляции с полной уверенностью в том, что никакие физические нагрузки не очистят её разум от профессора Чона. Уж слишком крепко он там застрял, буквально врос, корни пустил, что продолжают разветвляться и углубляться в самые тёмные и потаённые уголки её подсознания, и постоянно напоминает о себе, несмотря на то, что Джи не видела его целую неделю. Она и не думала, что может так сильно скучать, буквально изнывать по кому-то. Она места себе не находит. Всё думает и думает о том, что с ним, где он, почему исчез и увидит ли она его снова? Она ведь ждала от него мстительного поступка. Из его слов она поняла, что профессор жутко разозлился на неё, и что не спустит всё на тормозах. Но всё обернулось совсем по-другому, так, как Джи и предположить не могла. И теперь она страдает из-за этого ещё больше. Непосильный груз вины за свои слова ощущается так, будто девушку живьём в раствор цемента закатали. И теперь она просто ждёт, когда же он, наконец, застынет, и раздавит её окончательно. - Если бы всё было так просто, - тянет Джи и всё же скидывает чужие руки со своих плеч. – Мне надо в душ. - Хорошая идея. Ещё один способ снять напряжение, как физическое, так и эмоциональное, - уверяет парень, улавливая, как на глазах портится настроение девушки. – А ещё, я слышал, профессора Чона мы больше не увидим. Говорят, он давно подал заявление на увольнение. Так что, можешь расслабиться, теперь с математикой проблем не будет. Для Тэхёна это и впрямь отличная новость. Да это будто долгожданный подарок от Санта Клауса на Рождество, потому что для него профессор, как заноза в пальце, что раздражает и дискомфорт приносит, но никак не поддаётся извлечению из плоти. Парень этому известию несказанно рад и уверен, что Джи уход принципиального преподавателя тоже приведёт в восторг. Однако, Джи распрямляется и в удивлении распахивает глаза, всматриваясь в лицо Тэхёна неверящим взглядом. Он говорит правду или придумывает, чтобы поднять ей настроение? - Уволился? Профессор Чон? – сомнительным тоном переспрашивает Джи. Этого не может быть. С чего ему увольняться? Он здесь работал задолго до неё, и будет работать даже после того, как она окончит университет. Она его больше не увидит? Он даже не дал ей шанса объясниться. Он не может просто взять и исчезнуть! Навсегда… - Именно! – восклицает Тэхён и, закинув руку на плечи девушки, прижимает её к себе, направляя к выходу. – По-моему, отличная новость. Почему бы нам не отпраздновать это событие вкуснейшей пиццей? Я знаю одно местечко… - Где ты это слышал? – перебивает парня Джи и становится к нему лицом, брови хмурит, отказываясь верить в услышанное. – Это точно? Разве…что случилось? Почему он решил уволиться? А как же занятия, экзамен? – уточняет девушка вслух, пока в голове пулемётная очередь из несвязного потока мыслей атакует мозг, приводя её в полнейшее замешательство. - Да это неважно, Джи. Просто поверь мне на слово и порадуйся вместе со мной, - просит парень и снова пытается приобнять девушку, но та делает шаг назад и качает головой. Это ошибка. Тэхён что-то неправильно понял. Так не должно быть. Джиу не может потерять профессора Чона. Не теперь, когда он проник в её глупое сердце, заполнил пустоты и пробудил чувства, которые девушке раньше не приходилось испытывать никогда. Что же ей теперь с этим делать, как жить дальше? Это и есть его наказание, так? - Джи… - окликает парень, вскинув руку. Он хмурит брови, пока пытается понять, что творится в голове девушки. Почему она себя так странно ведёт? Может, она и впрямь перетрудилась тут. Может, ей плохо? - Тэхён! Вот вы где! – выкрикивает Хани и подбегает к друзьям, пытаясь отдышаться. – Я вас потеряла. – Девушка счастливо улыбается, обнажая зубы, и не сводит глаз с парня, так и ласкает его взглядом, искрящимся фейерверками. Она делает шаг вперёд и встаёт между Джи и Тэхёном, лицом к нему, чтобы он смотрел только на неё. – Я купила вам ленч и кофе. Кажется, это твой любимый: чёрный американо без сахара. У парня не остаётся выбора, как переключить внимание на Хани. Он как-то насильно улыбается ей и принимает бумажный стаканчик с напитком. Смотрит поверх плеча девушки и видит, как Джиу разворачивается к выходу и опрометью убегает из зала. Такое поведение его коробит, но симпатия к ней от этого ничуть не угасает. Парень делает большой глоток, чтобы просто занять рот и не разговаривать с назойливой Хани, пока включает режим ожидания карнавальной ночи, где снова сможет провести время с Джиу.

***

- Ты пойдёшь в этом? – недоумевает Хани, осматривая образ подруги. На Джиу чёрное платье в пол с солнцевидной юбкой, расширяющейся к низу, и капюшоном в викторианском стиле. У наряда длинные рукава клёш, серебряный узор на груди и животе, а тонкую талию обвивает пояс-верёвка, так же доходящий до пола. Джи ещё раз осматривает свой костюм на этот вечер, разглаживает несуществующие складки и, разделив выпрямленные волосы пополам у линии роста волос, выводит их вперёд, чтобы те лицо обрамляли, покоясь на плечах. Выхватывает с косметического столика кружевную тканевую маску чёрного цвета и надевает её, застёгивая ремешок на затылке. - А что не так с моим костюмом? – уточняет Джи, выгнув бровь, пока смотрит в своё отражение в зеркале. – Меня всё устраивает. Главное, под настроение подходит. Настроение девушки и впрямь соответствует мрачному наряду. Ещё Джи довольна тем, что платье полностью скрывает её. Так она не будет привлекать к себе ненужного внимания. Так она станет тенью, коей и ощущает себя с недавних пор. Однако, немного цвета она себе всё же позволяет. Наносит на губы красный, матовый тинт, чтобы не лишиться окончательно индивидуальности. А затем надевает широкий капюшон и разворачивается лицом к подруге. - Ну, если ты так считаешь, - соглашается Хани и поправляет своё пышное платье графини жемчужного цвета. Дополняет образ ажурной карнавальной маской на палочке и с нетерпением ожидает реакции Тэхёна. Ей кажется, он не сможет проигнорировать её в таком виде. В любом случае, она в это искренне верит. Девушки спешат на праздник, преследуя каждая свои цели. Будь воля Джи, она бы вовсе не пошла, но подумала, что объяснить причину своего отказа будет непросто, поэтому выбрала путь наименьшего сопротивления, несмотря на то, что веселиться нет ни малейшего желания. От слова совсем. Хани же радуется возможности примерить необычный образ, провести время с Тэхёном в неформальной обстановке и подступиться к нему ещё на один шажочек. Уж очень он недосягаем для неё, но от этого становится лишь желаннее. В Хани просыпается азарт и жажда действий. Она будто бы другим человеком становится рядом с ним, совсем себя не узнаёт. И эти перемены только подогревают интерес в ней. Музыка звучит так громко, что отчётливо слышится даже на улице, а в зале так и вовсе оглушает. Джи накрывает уши ладонями, когда входит внутрь, и хмурится от болезненной пульсации барабанных перепонок и грудной клетки. Но кругом царит причудливая и чарующая атмосфера со всеми этими разномастными нарядами и соответствующим интерьером, что так и затягивает, будто бы в другой мир, и полностью поглощает. Со всех сторон так и хлещет безудержное веселье и кураж. Повсеместно слышится чей-то смех и громкие возгласы, в воздух взлетают руки с зажатыми стаканчиками со спиртным, студенты пускаются во все тяжкие, нарушают запреты, ломают собственные рамки и отпускают себя, получая долгожданную разрядку и освобождение. И в этот момент Джиу ловит себя на мысли, что, наверное, не зря сюда пришла. У неё какое-то хорошее предчувствие, которое придаёт ей немного уверенности. Она всё скользит взглядом от студента к студенту и вдруг осознаёт, что здесь совсем не видно лиц. Здесь все безликие, здесь нет знакомых, друзей, врагов. Здесь только концентрированная радость, всепоглощающий восторг и эйфория. Здесь освобождение и экстаз. - Идём! – зовёт Хани и тянет Джи за руку в неизвестном направлении. Джиу мелко перебирает ногами, что путаются в подоле длинного платья, и всё упивается атмосферой, наблюдая за происходящим вокруг. Ей всё это как бальзам на душу, что так и заливается внутрь и открытые раны заполняет, успокаивает, боль снимает. А боли немало. Она всё копилась и копилась внутри, сдавливала органы, царапала душу, покоя не давала. Но Джи её смиренно терпела, потому что заслужила, потому что предала. Наказывала себя сама изо дня в день, каждый раз вспоминая тот мрачный взгляд профессора, которым он её к месту пригвоздил, грудь тисками сжал и дышать запретил. Она перебрала в голове сотни, тысячи фраз, которые должна была сказать профессору, объясниться, вымолить прощение, но озвучить их так и не смогла, так и не увидела адресата. И теперь к чувству вины, к неистовому желанию увидеть прибавился промозглый страх того, что профессор больше не появится в её жизни, обрекая её на извечные муки покаяния и невозможность стать счастливой. Потому что Джиу не представляет себе счастье без профессора. Потому что он в какой-то момент стал для неё всем, а потом сам же это всё забрал, ограбил её, как самый искусный и умелый мошенник, опустошил, будто бы душу вынул, но так и не убил. На вечные прижизненные страдания обрёк, наказал, отомстил. - Ён Джиу? Ты ли это? Я тебя совсем не узнаю! – восклицает Тэхён, заглядывая в лицо девушки, и легонько сжимает её плечи. Позволяет себе их огладить и становится ещё чуть ближе, вторгаясь в личное пространство девушки. Рано или поздно она привыкнет к нему. Он не оставит ей другого выбора, как посмотреть на него, увидеть его и принять, как данность, если всегда будет рядом. Джи смаргивает пелену с глаз и осматривает парня. Он выбрал эффектный наряд Дракулы: отбелил лицо, пустил струйку крови из уголка губ, залил волосы гелем и зачесал их назад, оголяя лоб. Надел чёрные брюки, кожаный жилет на обнажённый торс и кожаный длинный плащ сверху, подняв ворот. - Здесь просто безумие! – выкрикивает Тэхён, наклонившись к уху Джиу. Как же хорошо, что здесь так шумно. Это отличный повод коснуться девичьего ушка губами и вдохнуть сладкий аромат ванили, от которого внутри всё слипается. – Если захочешь уйти, скажи мне, я провожу. Джиу давит улыбку и отрицательно качает головой. Ей некуда идти. Там, за пределами этого зала, только тоска и обречённость, зачем ей уходить? Она показывает пальцами жест «окей» и снова переводит взгляд на танцующую в центре зала толпу, что так и манит. Так и хочется в ней утонуть, позволить ей поглотить себя, потеряться, убежать от самой себя, от своих мыслей, поэтому девушка без предупреждения ныряет в эту пучину, заходит в самую гущу и, прикрыв глаза, даёт себе команду перезагрузиться. Запрокидывает голову, от чего с неё спадает капюшон, и перебирает в воздухе вскинутыми руками, покачивая бёдрами в такт музыки. Находит свой собственный, удобный ей, ритм не сразу. Всё прислушивается: к мелодии, к толпе, к своим мыслям. Пытается забыться, но неприятное, сосущее чувство под ложечкой только сильнее становится, никак не отпускает. Джи пытается силой прогнать это наваждение, мысленно ругает себя за свою беспомощность и двигается более усердно, эмоционально, пылко. Не помогает. Она уже готова расплакаться, всё равно под маской слёз никто не увидит. Это желание возникало у неё не раз после последнего разговора с профессором, но всё никак не получалось, будто бы какой-то блок внутри стоит. И сейчас очень хочется разрыдаться, только по-прежнему не выходит. В толпе становится как-то неуютно и тесно. Незнакомцы с масками и гримом на лицах толкаются, влезают в личное пространство, раздражают. Джиу вдруг понимает, что задыхается: то ли от спёртого, разгорячённого воздуха, то ли от панической атаки. В голове так и пульсирует самое желанное и запретное: «Профессор! Профессор! Профессор!». Его нет. Она его больше никогда не увидит, не услышит его, пробирающего до мурашек, хриплого голоса, никогда не прикоснётся. Сколько раз они были так близко друг к другу, в сантиметре от поцелуя, но так и не допустили его. И от этого осознания хочется волком выть. От собственной глупости, скованности, недальновидности. Случись между ними поцелуй, профессор не поверил бы так легко в эту ложь, слетевшую с её губ, ведь ощущения куда сильнее слов. Ведь так? Джиу едва по щекам себя не хлещет, потому что зла на себя, как никогда. И как только выпутаться из этой паутины? Как вздохнуть и прекратить эту агонию? Как? Джи сжимает ладонями голову, зарывается пальцами в волосы, потому что безумно много противоречивых мыслей и нескончаемых вопросов. Её губы кривятся так, будто она вот-вот заплачет, но со стороны это выглядит, словно она смеётся, пусть и какой-то поломанной улыбкой. Со стороны на открытые ключицы девушки выплёскивается холодная жидкость, от которой у Джи дыхание спирает. Она замирает и пытается понять, кто это сделал, но это невозможно в обезумевшей толпе. Это была случайность. Девушка водит ладонями по шее и грудной клетке, пытаясь смахнуть липкую влагу. Осматривается, пытаясь найти путь для отступления, потому что находиться здесь больше невыносимо. Медленно кружится вокруг своей оси и мгновенно застывает, когда натыкается на незнакомца в объёмной странной маске на всё лицо, что смотрит прямо на неё. Это мужчина, что видно по его телосложению. На нём обтягивающие ноги штаны в полоску пёстрой расцветки, чёрная водолазка, поверх которой полосатый жилет в тон брюк. Но эта маска…снова подняв на неё взгляд, Джи немного пугается, потому что на ней застыла злобно-хохочущая гримаса. А вместо глаз смоляные прорези, которые, того и гляди, в свой омут затянут, стоит только на мгновение замешкаться. На вершине маски, как и у подбородка, корона из «ослиных ушей» со звонкими бубенцами. Сама маска в бело-черно-бежевом цвете, украшена золотым, витиеватым орнаментом. И теперь Джи вспоминает, что видела подобное раньше. Это карнавальная маска Джокера, которая смотрит на неё чёрными, будто пустыми прорезями, сверху вниз и откровенно насмехается. Джиу опускает взгляд и делает шаг в сторону, чтобы сбежать отсюда как можно быстрее, но мужчина отзеркаливает её движение и снова преграждает ей путь. И это становится настолько жутко, что Джиу уже потряхивает. Она в панике смотрит по сторонам в поиске поддержки и инстинктивно делает шаг назад, но незнакомец резким выпадом обвивает её запястье своими пальцами и за собой тянет, пробираясь сквозь толпу. У Джи дежавю случается, она судорожно вспоминает, что подобное уже было. Чимин вот так вот её выдернул с танцпола в прошлый раз, поэтому она снова думает на него. Пытается разомкнуть чужие пальцы, упирается всеми силами ногами в пол, но Джокер будто бы не замечает её стараний, продолжая уводить всё дальше в неизвестном направлении. А окружающим плевать, никто этого и не замечает. Оказавшись за пределами зала, в узком и плохо освещённом коридоре, мужчина, наконец, останавливается и поворачивается к девушке лицом, точнее, жуткой маской. Джиу снова цепенеет от одного её вида, потому что эта гримаса пугает до дрожи в коленях и ритм сердца сбивает. Незнакомец продолжает удерживать руку девушки в своей и медленно наступает, заставляя её пятиться. - Чимин? – писклявым голоском уточняет Джи, всё пытаясь разглядеть хоть что-то во тьме прорезей для глаз. Складывается ощущение, что перед ней и не человек вовсе, какое-то неизвестное существо, пришедшее с недобрыми намерениями. – Мне больно, - тянет Джи и хмурит брови, пытаясь высвободить руку. Джокер наклоняет голову вбок, туда же кренится объёмная маска. Не произносит ни слова, чем пугает ещё больше. Джи взвизгивает, когда натыкается спиной на стену и вжимается в неё, понимая, что попала в ловушку. Мужчина вскидывает свободную руку и оглаживает ей волосы девушки сверху вниз. Джи ёжится, пытается увернуться, но её рука всё ещё сжата в чужой руке, поэтому она ограничена в действиях. Маска наклоняется вперёд, замирает нос к носу, будто бы поглотить хочет через эти прорези, в которых беспросветный мрак. И Джи, повинуясь инстинкту самосохранения, вдруг вскидывает свободную руку и норовит стянуть чужую маску, чтобы увидеть, наконец, лицо наглеца, но тот перехватывает снова и заводит обе руки Джи над её головой и к стене припечатывает, отчего девушка вытягивается в полный рост, едва на цыпочки не становится, возмущённо хватая ртом воздух. - Хватит! Что за шутки? – выпаливает девушка, извиваясь змеёй, а в глазах явный страх и подступающая паника. Незнакомец утвердительно кивает головой, от чего злобно-хохочущая гримаса будто бы звук приобретает и теперь очевидно издевается, глумится. Удерживая девичьи руки за запястья одной рукой, второй Джокер снова касается, на этот раз горла. Обвивает пальцы вокруг и медленно, но с силой, давит, тисками сжимает, от чего Джи снова пищит и мотает головой. - Нет. Не надо. Мне страшно, - шепчет девушка, ощущая, как в уголках глаз скапливаются долгожданные слёзы. – Пожалуйста. Она жмурит глаза и поджимает губы, совершенно не понимая, что происходит. Ощущает на своих губах давление. Незнакомец, отпустив горло, водит по ним подушечкой большого пальца, размазывая красный тинт. Водит с напором, грубо и яростно, будто скульптор, недовольный своей работой, которую пытается смять, изуродовать, уничтожить. Джи так и хочется разжать челюсти и впиться в чужую руку зубами, прокусить до крови, может, даже глубже. Она продолжает извиваться всем телом и уже хнычет в голос. Мгновение, и Джокер обвивает пальцами шею девушки у линии роста волос, на себя тянет, заставляет голову запрокинуть и, отпустив чужие руки, совсем немного приподнимает свою маску, чтобы открыть доступ к губам. Наклоняет голову вбок и сокращает расстояние, пока Джи комкает его жилет в своих кулаках и всё пытается отстраниться, отпрянуть. А потом смотрит на чужие губы, и земля уходит из-под ног, потому что их, те самые острые пики верхней губы, она узнает из тысячи, ведь так долго смотрела на них, любовалась, в памяти отпечатывала, так страстно желала и сейчас желает, как никогда. - Профессор, - выдыхает девушка, и кулаки сами собой разжимаются. Она скользит ладонями по чужой груди и поднимается к шее, чтобы обвить руки вокруг неё и к себе притянуть, привязать навсегда. Никогда больше не терять. Вот только мужчина вдруг выпрямляется и будто бы бросает. Снова натягивает маску на лицо и, резко развернувшись, уходит. Ничего не вышло. Не получилось ни отомстить, ни напугать так, как хотелось изначально, ни сыграть в ту самую игру, которую начала Джиу. Надев эту маску Джокера - символ хаоса, анархического произвола и безумия, профессор надеялся получить силы, стать беспощадным судьёй, но рядом с Джи он всегда слабый, даже беспомощный, просто клоун. И это не изменилось даже спустя неделю разлуки и нарастающей злости. Стоило её увидеть, прикоснуться, и всё полетело к чертям. Там, на танцполе, пока профессор наблюдал за девушкой со стороны, видел, как она веселится, кривит губы в улыбке, как она наслаждается своей победой над ним, он был проснувшимся вулканом. Гнев и агрессия так и бурлили в нём раскалённой магмой, грозясь выплеснуться наружу и потопить всех неугодных, но, стоило остаться наедине, заглянуть в эти обезоруживающие глаза, и мужчина пал. Его план был идеальным. Никто бы и не подумал, что профессор Чон появится на вечеринке, ведь он давно уже уволен и больше не является сотрудником кампуса. И все эти маски на лицах были идеальным прикрытием, так думал Чон, пока не появилась Джи и не затмила его мысли вспыхнувшими чувствами. А те мгновенно полыхнули, потому что Ён Джиу – это концентрированный бензин для затухающего пламени профессора. И теперь он снова пылает в агонии, заживо сгорает, и ничего с этим поделать не может. - Профессор! Это же Вы. Не уходите! – выкрикивает в спину мужчины девушка, едва поспевая за его большими шагами. Ещё и подол платья замедляет ход, поэтому Джи комкает его в кулаках и приподнимает, боясь упустить Чона из виду. Мужчина срывает с себя раздражающую маску, от которой толка чуть, и порывисто бросает её на пол, распахивая входную дверь. Вырывается на улицу, едва не бежит по лестнице, потому что, ещё мгновение, и он уступит, подчинится Джи, её просьбам остановиться и вернуться к ней. - Профессор, пожалуйста! – всё кричит в спину Джи и, понимая, что вот-вот потеряет мужчину навсегда, скидывает туфли и босиком бежит, что есть сил, за ним по вымощенной тропинке и, наконец, нагоняет. Бросив подол платья, обвивает руки вокруг торса Чона, впечатываясь в его спину, и так крепко держит, будто от этого зависит её жизнь. Наверное, так оно и есть. – Не уходите, профессор, - молит девушка и рвано дышит. – Я так долго Вас ждала. Мне сказали, что я Вас больше не увижу, что Вы уволились из университета. Ведь это неправда, да? Зачем Вам уходить? Профессор, скрепя зубами, идя против собственной воли и желаний, размыкает руки Джи и выпутывается, чтобы развернуться к ней лицом. - В чём дело, мисс Джиу? Разве я не облегчил Вам жизнь своим уходом? Теперь не нужно притворяться, втираться в доверие, переступать через себя ради экзамена по математике, да? - Нет! – выпаливает Джи и делает шаг вперёд. – Это не так. Вы не так поняли. Дайте мне возможность объясниться. - Достаточно игр, Джиу. Зачем ты всё это продолжаешь, а? Сейчас, наверное, твои друзья наблюдают за этим представлением и снимают очередное шуточное видео, которое завтра появится в общем чате кампуса? Мужчина сжимает кулаки и стискивает челюсти, потому что сам себя режет ножом без анестезии. Потому что неистово хочет уйти, и так же яростно желает остаться, ближе стать. Потому что она его чертовски тянет и при этом все его нервы обнажает, болью заливает всё нутро, от чего хочется выть и вопить в голос. Он проводит ладонью по лицу и отворачивается. Над его головой свисает уличная лампа, разливая по тропинке жёлтый свет, который начинает мигать, вот-вот погаснет, как метафора к его теперешнему состоянию на грани. - Вы мне скажите, профессор. Зачем мне всё это продолжать, если Вы здесь больше не работаете? Мне плевать на экзамен, профессор. Мне плевать на то, что сейчас, возможно, кто-то наблюдает за нами и насмехается. Мне всё это неважно, слышите? - Тогда что? – выпаливает Чон и снова поворачивается к девушке лицом. – Что имеет значение, Джиу? - Вы, профессор. Мужчина не сдерживает смех. Запрокинув голову, он смеётся, но каким-то нервным, нездоровым смехом. Зачёсывает волосы пальцами назад и всматривается в мигающую лампочку над головой. - Какой-то детский лепет, - хрипит Чон, качая головой. – Какой же ты ребёнок, Джиу. Девушка не верит ушам. Он посмеялся над её признанием? Он не поверит ни единому слову, чтобы она не сказала, не так ли? - Зачем Вы сюда пришли, профессор? – сквозь стиснутые челюсти допытывается Джи, у которой снова глаза щиплет от подступающих слёз. – Ведь Вы преследовали какую-то определённую цель, раз надели этот костюм, нашли меня в толпе и вытащили в коридор. Что это было? - Неважно. Миссия провалена, - злится Чон. – Возвращайся к друзьям и веселись, наслаждайся беззаботной жизнью. Я больше тебя не потревожу. - Хватит! – выкрикивает Джи и зажимает рот ладонью, потому что рыдания так и рвутся наружу. – Хватит решать за меня, что мне делать, ладно? Потому что Вы ничего не знаете… - Так расскажи! Обещаю, я выслушаю тебя, и постараюсь не смеяться. Громко. - Идите к чёрту, профессор Чон! Я Вас ненавижу! - А вот это правда, - хмыкает мужчина. – Это было ясно и без слов. - Что Вам ясно, Боже?! Ведь жизнь – это не набор символов и цифр, которые подчиняются теоремам и аксиомам. А кроме этого Вы ничего не знаете и не видите, или просто делаете вид. Вы слепы, профессор. Джи права. Чон больше никому и ничему не верит, даже собственным глазам и чувствам. Только цифрам. Ведь в математике нет символов для неясных мыслей. В ней всё предельно просто и понятно. Но ей об этом знать не обязательно. - Я вижу всё, что мне нужно видеть и знать, - спорит Чон. – Вижу, как ты играешь со мной, как делаешь заинтересованный вид, как будоражишь кровь в жилах, уверяешь, что тебе плевать, что скажут люди, а потом пугаешься совместного снимка со мной, выложенного в общем чате. Молишь избавиться от фото, чтобы очистить свою репутацию. Признаёшься Тэхёну в том, что всё это ради экзамена, и веселишься на вечеринке, как ни в чём не бывало. Скажи, что это неправда. Джиу звучно всхлипывает и обнимает себя руками, потому что, да, это неправда. Почему он всё переворачивает с ног на голову? Почему воспринимает каждое её слово в штыки? Почему она всё это терпит, вместо того, чтобы разозлиться на мужчину и послать его, куда подальше? Потому что с ним больно, но без него невозможно. Потому что одинаково сильно хочется влепить пощёчину и поцеловать. Потому что с ним она торнадо, а без него никто. И от этого диссонанса, разрывающего на части, Джиу, наконец, плачет, накрывая лицо ладонями. - Почему ты плачешь? Джиу! Сейчас на девушку смотреть больнее, чем боль от предательства матери и Ара, вместе взятые. Вдвойне больнее от того, что причиной её слёз является он сам. - Что я должна была сказать Тэхёну, профессор? – тихо отвечает Джи сквозь слёзы. - Что у меня колени подкашиваются и земля уходит из-под ног от профессора, что старше меня на 15 лет? Что он кружит мне голову каждый раз, когда я вижу его, а сердце так часто бьётся, что причиняет боль? Что он мне снится по ночам, где страстно целует и крепко обнимает. А наяву смеётся мне в лицо и называет ребёнком, когда я говорю, что он – это всё, что имеет для меня значение. Это, профессор? – на последних словах голос девушки ломается, и она снова всхлипывает, качая головой. Зачем ей лгать? Сейчас, когда он больше никак не сможет повлиять на результаты её экзаменов. К тому же, Чон и сам помнит, хоть и приказывал себе забыть, не верить, в то, как она реагировала на него, на его прикосновения, на близость с ним. Он думал, что она не хочет его целовать, потому что просто играет с ним, но на самом деле он ей неприятен. Но она не могла его поцеловать из-за сомнений касательно его ответных чувств. Как же хорошо всё складывается. Настолько, что хочется поверить. Снова. И, кажется, Чон может себе это позволить, потому что с Джи быть страшно, но уж лучше бояться и жить, чем существовать бесчувственной оболочкой. Об этом Хосок постоянно твердит, не так ли? - Прости, - шепчет Чон, наблюдая, как образ Джиу то подсвечивается жёлтым светом, то меркнет во тьме ночи, будто она не настоящая, будто она бестелесный призрак. - Простить? – выплёвывает Джи и кривит губы. - Простить и отпустить, профессор? И после этого кто из нас ребёнок? – возвращает Чону его же слова, а потом лампочка над их головами гаснет, погружая их во мрак, и тогда Джиу чувствует на своих губах его губы. Сухие и властные губы профессора с силой и напором впиваются в её, давят, подчиняют, всех мыслей разом лишают, что позорно бегут, как крысы с тонущего корабля, пока обоих накрывает беспощадной волной цунами, воды которого доверху наполняют эти опустошённые, травмированные тела сдерживаемыми чувствами друг к другу. Профессор так сильно прижимает Джиу к себе за талию, что едва пополам не переломит, пока она цепляется руками за его шею и едва поспевает за темпом поцелуя. У неё от шока дыхание сбивается, поэтому Джи инстинктивно приоткрывает рот, чтобы сделать вдох, как Чон тут же проникает внутрь языком и скользит вдоль девичьего языка, разжигая пламя в их затопленных телах. Чонгук целует обречённо и самозабвенно. Не позволяет отстраниться ни на миллиметр. Всё вжимает и вжимает в себя, бродя ладонями по девичьей спине. Подаётся вперёд, когда Джи прогибается в пояснице, и, вскинув руку, обвивает её шею, чтобы даже и не думала отпрянуть. Не теперь, когда он взорвал к чертям многотонные стены вокруг себя, когда позволил бедствию случиться, когда впустил в свой хрупкий и шаткий мир всех четверых всадников апокалипсиса. Джиу задыхается в прямом смысле слова, не до конца понимая, что вообще происходит. Она ничего не видит, тонет в кромешной тьме, словно это её очередной сон, а не реальность. Но чувства, заполняющие её доверху и заставляющие бурлить неспокойной, горной рекой, совсем не похожи на те, что в ней тлели поутру после пробуждения ото сна мечты. Профессор в бесконтрольном порыве приподнимает Джи, отрывая её босые ноги от земли, готов вот так вот взять её в охапку и украсть, спрятать в своей квартире и никому больше не показывать, самому любоваться и наслаждаться, ведь он заслужил, после стольких горестей и обид, что свалились на него в прошлом. Заслужил же?! Девушка запускает пальцы в чужие волосы и ласкает, да так крышесносно, что Чонгука током прошибает и в дрожь бросает. Он подавленно стонет в девичьи губы и требует ещё и ещё, всё никак не насытится, на напьётся этим божественным напитком, эликсиром всепоглощающего счастья. Если бы не это несуразное платье, Джи уже давно обвила бы ногами торс мужчины, потому что ей всё ещё кажется, что недостаточно близко, недостаточно сильно, недостаточно исступленно. Ей профессора всегда мало и хочется больше, и чаще, и сильнее, им она, кажется, никогда не наполнится. Только если срастётся воедино, и то не факт. - Я хочу больше, профессор, - едва отпрянув, лепечет девушка. Чонгук вжимается лбом в девичий лоб и тяжело, рвано дышит, так же, как и она, не в силах раскрыть глаза. Он тоже хочет, может, даже больше, чем она. Точно больше. Он боится, что не сдержится и растерзает это хрупкое, податливое тело, окажись в подходящем для этого месте. - Думаешь, стоит так спешить? – шепчет Чон в приоткрытые губы Джи и снова целует, потому что может, потому что хочет, потому что жаждет. - Профессор, - выдыхает девушка, когда мужчина спускается поцелуями на её шею, и терзает, того и гляди, клыками вопьётся. – Что мне сделать, чтобы прогнать Ваши сомнения? Может, это? Джиу проходится губами по выпирающей челюсти мужчины, спускается на его шею: целует, языком мажет по выпирающей, пульсирующей венке и даже легонько прикусывает кожу, от чего профессор утробно рычит и подхватывает девушку на руки так, будто она ничего не весит. - Ты нарываешься. Ты же понимаешь это? – грозит Чон и снова находит чужие губы, не давая возможности ответить. В заднем кармане профессора вибрирует телефон, который он старательно игнорирует, точнее, почти не замечает, ведь в его руках Джиу, разве сейчас он может о чём-то ещё думать? Он на негнущихся ногах идёт к выходу из кампуса, движется в сторону своей квартиры, всё ещё продолжая терзать чужие губы. Кажется, он жаждал этого целую вечность, и откуда у него только выскочил этот вопрос про спешку? Да они уже давно и всюду нещадно опаздывают. Теперь надо в ускоренном темпе навёрстывать. Телефон снова вибрирует. Так звонить может только один человек – Хосок. И Чонгук клянётся себе, что свернёт ему шею, если это не вопрос жизни и смерти, потому что сейчас у него именно такая ситуация: не допускающая отлагательств. - Чонгук! Звук собственного имени заставляет профессора встрепенуться и вскинуть голову. Он обводит настороженным взглядом пространство, понимает, что стоит у главных ворот, с обратной стороны которых видит Хосока. Друг мог приехать в кампус в такой час только по одной причине. - Отец, - подтверждает чужую догадку Хосок и видит, как друг плавно опускает девушку на ноги, неотрывно смотря в его глаза. – Ты нужен ему. У Чонгука голова взрывается от резкой смены настроения. Он, не моргая, переводит взгляд на Джи и шумно сглатывает. Целует её в лоб и всё думает о том, что это было ожидаемо. Не могло же ему так повезти в жизни, обязательно должно было что-то, да случиться. - Возвращайся в общежитие, - не своим голосом просит Чон и идёт к другу. - Я могу помочь? – выкрикивает Джи, но не получает никакой реакции. Видит, как профессор садится в машину незнакомца, и те поспешно уезжают, разрезая тишину ночи визгом шин об асфальт. Запоздало Джиу пугается мысли, что больше не увидит профессора. Касается пальцами своих припухших и пощипывающих губ, как единственное доказательство того, что всё произошедшее не сон. Ведь он вернётся к ней, правда?