Семнадцать лет взаимного притяжения

Пять

Юнги пять. Он совершенно очаровательный малыш — омежка с белокурыми кудрявыми волосами, пушистыми и до безумия мягкими. У него губы плюшевые, с забавно приподнятыми вверх уголками, а еще обворожительная улыбка, всегда сопровождающаяся легким румянцем на пухленьких щеках, — он настолько прелестный, что никто из знакомых семьи не упускает возможности потискать его при встрече. И Тэхен — друг старшего брата Мина — тоже не исключение. У них разница в семнадцать лет, он уже взрослый и статный двадцатидвухлетний альфа, закончивший престижный университет в Сеуле, но в то же время совершенно точно преданный фанат омеги — он готов проводить с ним сутки напролет, лишь бы подольше держать ребенка за теплую ладошку, читать ему сказки, когда тот устает бегать по улице, пытаясь догнать своего щеночка по имени Холли, или просто лежать в обнимку на диване в уютной гостиной, рассматривая умиротворенное личико и прислушиваясь к размеренному дыханию, когда Мин, пригревшись, засыпает, совершенно забывая про любимый мультик по телевизору, лишь теснее прижимаясь к груди Кима. Ребенок вызывает у Тэхена неподдельный восторг, что для всех вокруг первое время казалось поразительным. Альфа, вообще-то, никогда прежде не питал особой любви к детям, никогда не задумывался о том, чтобы иметь своих, и уж тем более не мечтал нянчиться с младшим братом своего лучшего друга, только вот, стоило ему увидеть крошечный комочек счастья на руках у господина Мина, такого хрупкого, беззащитного, одетого в синенький клетчатый комбинезончик и завернутого в темный конверт с бежевой лентой, и Ким совершенно забыл о своих прежних убеждениях. Юнги был меньше других деток, потому что родился чуть раньше срока, но невероятно милым: его темно-карие глазки-пуговки заинтересованным взглядом осматривали альфу, а носик-кнопочка чуть морщился каждый раз, когда кто-то пытался коснуться ребенка, едва ли не выхватывая его у папочки. Когда альфа впервые осмелился взять Юнги на руки, у него чуть не случился сердечный приступ от того, насколько сильно он боялся уронить маленькое сокровище: он нежно обнимал его своими крупными ладонями, заботливо придерживая голову, и с замиранием сердца наблюдал, как кроха улыбался ему, протягивая маленькие пальчики к чужим длинным волосам и еле ощутимо дергая их. Сейчас Мин точно такой же — ему уже целых пять, но он все еще любит играться с чужими волосами, перебирая густые пряди и время от времени цепляя на них забавные разноцветные заколочки. На самом деле, ребенок в целом очень тактильный, но с Тэхеном особенно. Он всегда льнет к нему, выпрашивая ласки, которую даже от родителей не требует, прижимается своей пухлой щекой к чужой и будто бы мурлыкает от удовольствия. Юнги тут же перестает плакать, насколько бы ранее не был расстроен, когда слышит голос альфы — низкий, глубокий, обволакивающий и заставляющий расслабиться в ту же секунду. Ребенок забавно бегает в гостиной, семеня короткими ножками, пытаясь угнаться за старшим, когда спотыкается о порожек и падает. Он лежит, уткнувшись носом в пушистый ковер, и начинает тихонько хныкать, когда понимает, что крошечный носик порядком саднит. Тэхен, перепугавшись, моментально подлетает к нему, поднимает на руки и стирает с порозовевших щек капельки соленых слез, прижимая к себе и неосознанно выпуская феромоны, чтобы малыш успокоился. Альфа гладит его по голове, нашептывая на ухо приятные слова, и уже через пару минут слышит заливистый смех мальчика. На следующий день семейство Мин едет на пикник на лужайку неподалеку от города, и Тэхен, разумеется, с ними. Юнги плетет венок из одуванчиков и надевает его на голову альфы, в шутку говоря, что когда-нибудь сам Ким опустит такой же на его белоснежные локоны, например, на их свадьбе. Тогда смеются все, и мужчина — не исключение.

Девять

Юнги девять. Прошло всего четыре года, а кроха стал в разы очаровательнее прежнего. Он за руку ходит с Тэхеном в школу по утрам, потирая кулачком заспанные глаза и рассказывая старшему о том, как до позднего вечера смотрел мультики с Чимином, потом жалуется тихонько на брата за то, что тот вечно каналы переключал, чтобы позлить малыша, а потом признается, что на уроки бы с радостью не пошел, если Тэхен не против погулять с ним в парке и угостить сахарной ватой, на что старший лишь ухмыляется многозначительно и подталкивает ребенка к калитке в школьный двор, напоминая, чтобы тот ел суп не спеша, иначе на выглаженной белой рубашке снова будет яркое пятно. Юнги фыркает чуть злобно, возможно, слегка обиженно, но на прощание Тэхена все равно крепко обнимает, еле заметно улыбаясь, и убегает, едва ли не спотыкаясь о ступеньку, когда видит своего одноклассника Чонгука — такого же сонного, но чуть более вялого, чем он сам, альфу. Мин чуть ли не на спину ему запрыгивает, здороваясь, а потом берет за руку нежно, сплетая пальчики, и заходит в школу, на Тэхена даже не оборачиваясь. Быть может, именно в этот момент у Кима в груди что-то неприятно закололо от мысли, что его крошечный омежка тесно дружит с другим альфой, а, быть может, уже давно зародившиеся странные чувства дают о себе знать. Насколько неприемлемо влюбиться в ребенка? Пожалуй, слишком, чтобы даже думать о таком, вот и Ким тоже старается не усложнять ситуацию, ссылаясь на длительное отсутствие партнера в его жизни и поразительную очаровательность ребенка.

Пятнадцать

Юнги пятнадцать. Тэхен все чаще замечает за собой собственнические повадки, будто бы молодое омежье тело уже давно принадлежит только ему, и старается как можно сильнее отдалиться от парня, боясь, что такой взрослый, тридцатидвухлетний мужчина – далеко не тот, кто нужен юному омеге. Сам Мин замечает неладное не сразу, полагая, что Ким просто слишком сильно устает на работе, поэтому больше не позволяет оставаться у себя на выходных, желая отдохнуть в одиночестве, что он слишком занят, чтобы отвозить его в школу пару раз в неделю и что у него в целом есть проблемы поважнее, чем какой-то подросток, отчаянно требующий внимания. Омега медленно, но верно начинает осознавать серьезность всей ситуации, когда Тэхен избегает его уже больше двух месяцев, за которые все же удосужился позвонить, но всего два раза, сухо спросив, как дела, и, не дослушав до конца, попрощавшись, сказав, что слишком занят. Омега скучает, но держится, потому что гордость не позволяет написать первым, хотя в начале он именно так и делал, а затаенная в глубине души обида просто с каждым днем все сильнее разрастается, давая сигнал мозгу, что пора бы наконец-то понять, что прежних семейных отношений уже никогда не будет. Юнги пятнадцать, у него гормоны начинают бушевать, просыпается интерес ко всему ранее запретному, смешанный с юношеским максимализмом — либо он проживет с одним альфой всю жизнь, либо навечно останется одиноким и несчастным, и с этим убеждением омега ничего не может поделать, как бы не старался доказать самому себе лживость и абсурдность утверждения. Мин красивый. Он невысокий, стройный чуть излишне, но ему это лишь особой хрупкости добавляет. У него кожа совсем светлая, почти мраморная, бархатная даже на вид, гладкая — без единого изъяна, черты лица плавные, разрез глаз очаровательный и загадочный одновременно, а еще пьянящий запах благородного вина, что совсем скоро окончательно раскроется во время первой течки. Омега стоит перед зеркалом и усердно выпрямляет белокурые волосы, потому что милые кудряшки его теперь раздражают, подумывая над тем, что было бы неплохо сменить имидж и покрасить их в какой-нибудь вызывающий цвет. Мин неотрывно рассматривает свое отражение в зеркале минут пять, а потом со всех ног несется в промозглую осеннюю погоду в одной лишь тоненькой ветровке в магазин, выбирая насыщенный мятный. Ему наплевать, что скажет мама, наплевать на то, что отец тоже наверняка не будет доволен выбором сына, — на душе как-то гадко, отсюда и желание повернуть жизнь на 180 градусов. Юнги наносит краситель осторожно, но все равно умудряется весь перепачкаться, хотя результатом все же доволен. На нем кожанка старшего брата красуется и джинсы того же черного цвета, обтягивающие худощавые ноги с на удивление аппетитной задницей. Омега теперь на мотоцикле с лучшим другом катается, тесно прижимаясь к его широкой спине сзади, чтобы на запредельной скорости не свалиться с ревущего под ним монстра, и улыбается глупо, потому даже в такой момент в противном сливовом запахе Чонгука умудряется древесные нотки Тэхена услышать. Интересно, и когда феромон Чона стал ему противен? Когда они вместе дрочили друг другу в первую Минову течку, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не зайти дальше и не испортить многолетнюю дружбу глупой ошибкой? Или когда тот в пьяном угаре Юнги к грязной стенке туалета в убогом ночном клубе прижимал, рыча в шею что-то о том, что они не истинные, а он так не может: он хочет найти любовь всей своей жизни, а не пользоваться телом друга. И омега его прекрасно понимает, поэтому поглаживает по голове и тыкается носом куда-то в плечо, вдыхая кислый от чужой печали запах и позволяя одинокой слезинке скатиться по собственной щеке впервые за долгое время.

Семнадцать

Юнги уже семнадцать, и теперь он снова похож на себя в детстве: чуть поправился, возвращая очаровательную пухлость щек, вновь осветлил волосы, на славу поэкспериментировав с цветами в течение двух лет, вернул оверсайз кожанку Чимину, хотя тот уже давно забыл про нее, и купил с десяток милых свитеров пастельных оттенков, потому что такие вещи ему нравятся куда больше унылых черных с многочисленными серебряными цепями в качестве украшения. Он теперь глаза угольными тенями совсем немного подводит, и то далеко не всегда, использует светлые, чуть поблескивающие на солнце, чтобы освежить взгляд. Омега снова покладистый и жизнерадостный, но что-то глубоко внутри грудной клетки все равно не дает покоя — интересно, как там Тэхен? Он теперь живет за границей, в другом часовом поясе, звонит раз в полгода и совсем не выставляет фото в инстаграм; омега даже не знает толком, как он сейчас выглядит, лишь фантазирует иногда поздно ночью, зарываясь лицом в подушку и чуть сжимая член сквозь нижнее белье. Запах Чонгука все еще слегка раздражает, но во время течки попросить одежду для гнезда больше не у кого, а без него ему совсем некомфортно, поэтому, скрепя сердце, Мин снова приходит к нему в квартиру и сидит, чуть нервно дергая ногой, на диване, ожидая, когда парень соберет свои толстовки в большую дорожную сумку и с сочувствующим взглядом протянет омеге. Юнги семнадцать, и он чувствует, что очень устал любить одного единственного человека, которому он, очевидно, не нужен. Когда это началось? Он уже и не помнит. Знает лишь, что с малых лет его привлекал чужой запах, что объятия одного конкретного человека были гораздо теплее маминых, знает, что сердечко в маленьком теле билось быстрее, когда Тэхен целовал его в щеку, желая приятных снов. Где-то он читал, что такое влечение называется истинностью, но не то чтобы когда-то придавал этому большое значение, да и альфа всегда говорил, что не обязательно любить предназначенного, главное - быть счастливым рядом с человеком, а на остальное можно и наплевать. Депрессия? Нет, совсем нет. Просто лежа на кровати и корчась от боли, такой, от которой даже обезболивающие не спасают, сложно думать о чем-то хорошем. Ароматная смазка стекает по пышным бедрам, пачкая не только светлую кожу, тут же неприятно ее стягивая, но и белоснежные простыни. Юнги дышит часто, остервенело в себя игрушку поглубже вгоняя: ощущать силикон больше не хочется от слова «совсем», но иначе удовлетворить себя не получится. Омега скачет на крупном дилдо, посмеиваясь чуть грустно от того, что лишился девственности с резиновым членом и с ним же проводит все последующие течки — годы идут, а ничего не меняется. В голове всплывают картинки чужих сильных рук, венистых, крупных, но изящных, таких, которые бы на собственном теле ощутить хотелось, которым он бы отдался с радостью. Перед глазами губы в меру пухлые, но всегда теплые, ласкающие нежную омежью кожу, и тело крепкое, подкаченное, вес которого Мин бы с радостью почувствовал на себе. Крупная головка резинового друга точно попадает по простате, вырывая из груди стоны, смешанные с хрипами. Смазка обильно льется на постельное белье, продолжая пачкать все вокруг и заставляя расстраиваться еще сильнее — одна лишь мысль о человеке, которого он так долго не видел, заставляет нещадно течь и скулить, кончая уже какой раз в собственный кулак. Юнги отдышаться не может, чувствует, как ноги слегка немеют от быстрого темпа прыжков, сидит так пару минут, все еще чувствуя наслаждение, а потом вымотанный валится на кровать, подумывая над тем, что было бы неплохо сходить в душ и смыть с себя засохшую смазку, собственную сперму и раздражающий пот. Омега проводит в забытье еще несколько дней, а потом, все еще изможденный сильными физическими нагрузками и постоянно присутствующим ощущением только недавно исчезнувшей омерзительной боли внизу живота, идет, чуть прихрамывая, стирать чонгукову одежду, которую, как бы не старался, все же слегка запачкал, да и собственный запах на них оставил. Юнги открывает окна нараспашку, потому что даже он чувствует собственный аромат, и он ему сейчас противен. Юнги все еще семнадцать, и в один прекрасный день Тэхен появляется на пороге его квартиры с букетом цветов и скромной улыбкой, за которой, кажется, скрывается целый океан смешанных эмоций — печаль и абсолютное счастье, нерешительность и полная уверенность в своих намерениях, тоска, что сжирала его все это время, и, наконец, избавление от проблем при виде омежьего удивленного личика. Он все еще совершенно очаровательный, заметно пухлее, чем в свои пятнадцать, растрепанный и заспанный, ведь сейчас полтретьего ночи и за окном сплошная темнота, но, несмотря на крупные соленые слезы, льющиеся по щекам, улыбается так искристо, что аж в душе щемит. Тэхен врывается в квартиру, не спрашивая позволения, и заключает Юнги в объятия, бросая букет на тумбочку при входе. Он целует его сладко, долго, прижимаясь собственными губами к чужим до безумия плюшевым и мягким, зарывается крупными ладонями в пушистые светлые волосы, чуть оттягивает их, чтобы разорвать поцелуй, но лишь на пару секунд — альфа смотрит в чужие глаза и больше не чувствует страха, больше не понимает, почему столько лет пытался смириться с тем, что ничего не получится из чистой, взаимной любви, пускай немного неправильной, рожденной по отношению к пятилетнему ребенку. Тэхен прижимается носом к ароматному местечку на шее омеги и глубоко вдыхает, пьянеющий то ли от податливости Юнги, то ли от насыщенного винного аромата, что стремительно разливается по комнате. Омега скулит, чувствуя, как нижнее белье промокает от выделяющейся смазки, краснеет безбожно, чувствуя чужие горячие ладони на своих бедрах, но снова следует сердцу, забывая все обиды и боль, и полностью отдается во власть мужчины. Альфа берет его на руки, крепко удерживая на весу, и несет в душ, потому что разбираться, где в квартире спальня, он сейчас совершенно не хочет, а дверь в ванную настежь открыта. Юнги заслуживает большего, он заслуживает нежности, сладостных поцелуев, прикосновений теплых губ и горячего дыхания за ушком, на шее, несильного укуса чуть ниже ключицы, неспешной растяжки и медленных толчков, но Тэхен больше не способен мыслить рационально, когда Юнги сам подается вперед и посасывает его нижнюю губу неумело, но страстно, кусает за подбородок, а потом спускается к шее, лижет венку, вдыхая древесный запах, хватается аккуратными ладошками за плечи и бесстыдно просит большего. Альфа проходит с драгоценной ношей в душевую кабинку, опускает его заботливо на прохладный пол, включает воду не слишком сильной, но достаточно теплой струей, а потом начинает медленно снимать прилипшую к телу длинную домашнюю футболку Юнги, стягивает шорты и опускается на колени, рассматривая своего прекрасного омегу. Он оголен полностью — и физически и душевно, еле стоит, опираясь на стену изящной спиной и краснеет так же, как делал это в самом детстве, когда альфа приближался к нему, чтобы оставить целомудренный поцелуй в лобик. Омега поскуливает, губу в какой раз прикусывает, смотрит на Тэхена сверху вниз и не может понять — потоки воды льются по внутренней стороне бедра или же собственная смазка струится ручьем? Альфа осторожно двигается чуть ближе, не вставая с колен, а потом касается губами налившейся кровью головки. Ким с трудом контролирует себя, сосет медленно, но вбирает член во влажный рот до самых яичек. Он руками блуждает по бедрам чужим, длинными пальцами изредка щекотит, но, на самом деле, Юнги это никак не помогает отвлечься от пленительного взгляда исподлобья иссиня-черных тэхеновых глаз. Альфа вздрагивает, когда омега зарывается аккуратными ладошками в его волосы цвета вороньего крыла и давит на затылок, чтобы тот снова взял глубоко — настолько, чтобы чувствительная головка касалась уже наверняка саднящего горла Кима. Юнги стонет так, словно его уже натянули на длинный венистый член и быстро трахают, заставив опереться грудью о плитку на стене и оставить задницу как можно сильнее, прогнуться в спине и наслаждаться, но Тэхен все еще касается только его члена. — Т…Тэхен, по…пожалуйста, — омега извивается и, наконец, чувствует, как Ким встает с колен, целует его нежно настолько, насколько может в такой ситуации, а потом медленно тянется к сочащейся смазкой дырочке, чтобы подразнить, но лишь слегка, а потом проникнуть сразу двумя пальцами в горячее нутро и услышать очередной стон, заглушаемый миновой рукой: тот рот себе закрывает ладонью, чтобы не стонать слишком громко, но, натыкаясь на недовольный взгляд напротив, опускает ее и касается быстро вздымающейся тэхеновой груди. Омега ведет пальчиками до сосков, чуть сжимает их, раззадоривая альфу, а потом, все еще смущаясь, закидывает ногу ему на бедро и жмется теснее, выпрашивая третий палец внутри себя. И альфа дает ему то, чего он так жаждет, и даже больше: Тэхен оголяется сам, а потом, рыча в чужую шею, подхватывает омегу на руки и входит в его истекающую смазкой дырочку: быстро, в одно движения, выбивая вымученный стон из груди. Альфа двигается рвано, с легкостью удерживая омегу на весу, и трахает его глубоко, безжалостно, так, что тот даже не стонет, лишь хрипит куда-то в шею мужчины полусорванным голосом. Горячая вода продолжает литься на них сверху, заставляя время от времени глотать воду, что, смешиваясь со слюной, перетекает изо рта в рот. Поцелуи остервенелые, совсем не нежные и нерасторопные, как, возможно, хотелось бы, но этого даже оказывается мало — Юнги не хватает. В порыве страсти он подставляет собственную шею Тэхену, а тот, из последних сил продолжая вбиваться в напряженное тело, кусает, обнажая острые клыки, и оставляет собственную метку, показывая омеге то ли непоколебимую решимость, то ли глупость, порожденную пеленой возбуждения. Мин кончает в ту же секунду, испытывая нечто неповторимое, удовольствие, ни с чем более несравнимое, стонет протяжно в последний раз и царапает плечи мужчины, оставляя длинные кровоточащие полосы. У него перед глазами все плывет, а внутри галактики взрываются от того, насколько приятно чувствовать Тэхена внутри себя, его сильные руки вокруг тонкой талии, насколько правильно ощущаются его губы на мокром лбу, на искусанных губах, и как ласкает слух похвала, срывающаяся с чужих уст. Ближе к утру они укладываются в постель вместе, и Юнги наконец может рассмотреть альфу более детально: он осунулся немного, синяки под глазами даже плотный консилер вряд ли сможет скрыть, но он все равно кажется счастливым. Он лежит на кровати расслабленно, носом в минову грудь частенько тыкается, пытаясь вдохнуть аромат все еще пьянящий, благородный винный. Омега теплый и мягкий, его хочется трогать часто-часто, заботиться и ласкать, поглаживая пухлые щеки, и изредка щекотать нежную кожу на пяточках, чтобы услышать тихий, но до боли в сердце родной смех. Мин сопит до забавного мило, носиком подергивает, а еще до сих пор имеет привычку зарываться пальцами в техеновы волосы, играться с отросшими прядями, закручивать их, будто бы желает видеть альфу кудрявым, а потом вновь приглаживать их, засыпая. Они оба молчат, и эта тишина кажется слегка неуютной, тревожной: создается ощущение, что Тэхен вот-вот выпутается из объятий омеги и снова уйдет, и все закончится, словно было прекрасным сном. Но альфа смотрит так, будто бы хочет остаться здесь навсегда, и омега верит ему безоговорочно, хотя ему безумно хочется многое спросить. И он обязательно сделает это, но немного позже, когда альфа перестанет обнимать его так крепко, когда не будет, погружаясь в сон, шептать что-то о том, как крошка Юнги дорог ему и как тот скучал, боясь испортить жизнь любимому человеку. Между ними пропасть в семнадцать лет, и омега слишком юн, чтобы понять, насколько она велика, а альфа просто боялся признать свои чувства, ведь считал их совершенно неправильными, порочными, словно ими он оскверняет невинную душу ребенка. Между ними пропасть в семнадцать лет, и омега слишком молод, у него еще вся жизнь впереди, а альфа, напротив, уже повидал многое, хлебнул дерьма и ментально состарился гораздо сильнее, чем физически.

Между ними пропасть в семнадцать лет, но на это теперь абсолютно наплевать, потому что любовь искренняя и настоящая, и ей неподвластно время.