Время. Ветер. Вода

Привалившись спинами к холодной шершавой стене, вытянув ноги и запрокинув головы, мы погрузились в вечность. В тёмную, спокойную, заполненную огненным светом и прохладой ночного весеннего ветра вечность. Ничто не происходило и ничего не менялось. Не было ни забвения сна, ни ясности бодрствования. Вечность была пропитана нашим опустошенным молчанием и усталостью. В ней на стенах плясали серые тени настоящего, прошлого и будущего. В ней не было места эмоциям и страстям, в ней, пребывая в движении, ничего не имело значения. Ни гулкое биение чужого сердца, ни тяжелый вздох, ни ноющая боль в натертой ноге. В вечности не существовало ни добра, ни зла, ни правых, ни неправых, ни ошибок, ни раскаяния, ни любви, ни ненависти. Я поняла, зачем Артём это сделал, но Макс не понял. И Вика тоже. А когда люди не понимают причин, получается жестоко. Оставалось надеяться, что,  немного придя в себя, Макс оценит результат случившегося: Вика возненавидела Артёма. Однако не начни он унижать Макса при ней, наверняка ссоры удалось бы избежать. Это был серьёзный промах, и Артём сам знал об этом. А потом маятник времени снова запустился, и мы пошли их искать. Но не обнаружили ни в комнатах, ни среди тусующихся компаний, ни возле Пандоры. Они ушли по-настоящему, и где собирались спать — неизвестно. Мы же остались ночевать в Пандоре, возвращаться в комнаты не имело смысла. Я уснула на разложенных сидениях моментально, стоило только пригреться, дыша под натянутым на голову пледом, а проснулась ещё до рассвета. Потрогала соседнее кресло, оно было прохладное. Тёмным, недвижным силуэтом, закинув руки за голову, Артём полулежал на капоте. Я хотела встать и поговорить с ним, успокоить немного и сказать, что, возможно, им обоим небольшая встряска пойдет на пользу, но вылезать из-под пледа было очень холодно, а мышцы во всём теле ныли так, что малейшее движение доставляло страшную боль. Решила, что поговорю утром и снова провалилась в сон. Мне снился Дубенко, я бежала от него по лесу и, оборачиваясь, кидала горстями в лицо эмэндэмки, а он ловил их ртом или отбивал бейсбольной битой. Во сне я его не боялась, просто дразнила, потому что знала, что он никогда не догонит, ведь на моей ноге была выбита татуировка «Беги». Я выскочила из леса к переливающейся на солнце реке и увидела лодку. В ней сидела Вика. Я запрыгнула с разбега к ней, и мы поплыли по ровной, блестящей глади вперед, в неизведанную солнечную даль. Далеко-далеко, куда-то на край света. Я не должна была оглядываться и смотреть назад. Но что-то очень сильно тянуло, так сильно, что сияющий горизонт сгустился в близорукую тёмную дымку. Изо всех сил я старалась вглядеться в неё, но кроме тумана больше ничего не различала. Наконец, не выдержала и посмотрела на оставленный берег. Там в чёрном капюшоне и чёрной блестящей маске стоял Артём. Его лица видно не было, но я знала, что это он. Просто стоял и смотрел вслед удаляющейся лодке. Я перевела взгляд на Вику, и она, разозлившись оттого, что я нарушила запрет, толкнула меня. Я упала в реку, вода обступила со всех сторон. Медленно погружаясь, я стала тонуть. В этот момент Артём разбудил меня. Потряс за коленку и сказал, что Седой приехал забрать машину. Ещё плохо соображая, я сгребла свои вещи и на время, пока они грузили Пандору на эвакуатор Седого, перебралась на груду бетонных плит неподалёку. В голове со страшной скоростью восстанавливались события вчерашнего дня, которые с трудом получалось отделить ото сна. Но по тому, как болело всё тело, не оставалось сомнений в том, что это происходило на самом деле. Вспомнился дальнобойщик, Гашиш, лапающий Вику Колюня, теплицы с анютиными глазками и слепая старушка. Однако самым неприятным, горьким послевкусием этих воспоминаний стала ночная ссора с Викой и Максом. Теперь среди этого лёгкого весеннего утра, оглушительного щебета птиц и упоения оживающей после зимы природы всё, что случилось, казалось каким-то мелким, незначительным и нелепым. Будь они сейчас здесь, мы бы обязательно помирились. Все бы помирились. Но их не было. Кроме того, я так и не понимала, каким образом попаду домой до родительского возвращения. А то, что это нужно было сделать любой ценой, сомнений не вызывало. До четверга оставалось ещё два дня, план с Лодочником казался призрачным и несерьёзным, а всё, что мы знали о разливе, исходило от странных, ненадежных людей, встретившихся нам на пути, и достоверность слов каждого из них, вызывала большие сомнения. Я достала влажные салфетки. Протерла ими лицо, подмышки, грудь. Почистила зубы, прополоскав рот остатками воды из Викиной бутылки, и почувствовала себя значительно лучше. Спутавшимся волосам определенно требовалась расческа, но её отсутствие вполне можно было пережить, потому что когда застреваешь бог знает где, бегаешь по лесам, спишь в машине и не можешь вернуться домой, становится не до красоты. Я просто ещё сильнее взбила их руками и решила, что на время вынужденного бомжевания примерю на себя образ Хелены Бонем Картер, и тогда вообще не нужно будет беспокоиться насчет причёски. Когда Седой наконец увез Пандору на погрузчике, Артём с деловым видом подошел ко мне: — Пора выдвигаться, а то они нас обгонят. Выглядел он, несмотря на свои ночные терзания, намного свежее и бодрее меня. Чёлка забрана наверх, глаза полны решимости, рукава куртки по-деловому засучены. — Куда выдвигаться? — Ты не помнишь? Мы должны найти Лодочника первыми. — Серьёзно? Собираешься ответить на этот детский вызов? — Теперь это вопрос принципа, — он подал руку и поднял меня с плит. — И потом, ты ведь хочешь попасть домой? — Куда же мы пойдем? — Сначала в парикмахерскую, там работает знакомая сестры Лодочника, мне сейчас Седой сказал, а дальше сориентируемся по обстоятельствам. Быстрым шагом Артём направился к тропинке, ведущей к пустырю. Я побежала за ним. — Ко мне вчера мальчик подходил, сказал, что знает, как его найти. Но из-за всех этих ссор, я совсем забыла. Пятьсот рублей просил. А у меня осталось только двадцать. — Кстати, ты случайно не знаешь, сколько у Вики денег с собой? — Нет, а что? — У Макса по моим прикидкам должно быть около трех тысяч. Если он, конечно, не утопил их, когда за мальчиком нырял. На какую сумму вы вчера поели? — Ой, — я сразу же вспомнила о пирожках, а потом о старушке и той женщине, которой мы заплатили за то, чтобы она ухаживала за ней. — У него ничего не осталось. — Как это? Здесь, в этом забытом богом месте, вы потратили на пиццу три тысячи? — Артём непонимающе захлопал глазами. — Сколько же нужно было съесть? — С каких пор ты стал считать деньги? — А с тех, что я должен точно знать, сколько у них сейчас есть на руках, и чем меньше у них, тем меньше будет у нас. — Я не понимаю. — Мне не нужна фора. Мы должны быть на равных, только тогда соревнование будет иметь смысл. А играю я, если нет других условий, по-честному. Значит, у них остались только Викины деньги, и это отвратительно. Уверен, у неё не больше тысячи. А её тратить нельзя, потому что придется платить Лодочнику. Это ужасно! У нас вообще нет денег. Я же умру без кофе или опять начну злиться и кидаться на всех. Ты же не хочешь, чтобы я на тебя кидался? Вроде бы сокрушаясь, он вместе с тем радостно сиял, и я отчего-то ни капли не сомневалась, что с лодкой получится всё хорошо, и что я успею вовремя домой, и что мы непременно найдем Макса с Викой и помиримся с ними. — Ну что ты выдумываешь, у тебя в кармане около десяти тысяч. — Ты вообще слышала, что я сказал? У нас нет денег. — Но они есть! — Если будешь со мной спорить, мне придется их выкинуть. — Как это выкинуть? — А вот так, — он достал красную пятитысячную бумажку и запустил в кусты. Она плавно спикировала на торчащие вверх острые ветки и затрепетала на них. — Ты совсем? — я сняла купюру и сунула в свой карман. — Это уже верх цинизма! — Сейчас же порви её у меня на глазах, — потребовал он. — Мне нужны гарантии, что ты не воспользуешься ей, пока не сядешь в лодку. — Я не буду рвать деньги. — Тогда отдай, я сам разорву, — протянул руку, я отскочила в сторону. — Одна только мысль о кофе вгоняет меня в дикие соблазны. А со своими желаниями, в отличие от некоторых, я очень плохо справляюсь. Мы должны избавиться от этих денег. — Раз уж так надо, запрети себе их тратить и всё. — Чем больше я буду думать, что нельзя, тем сильнее стану хотеть. Я себя знаю. — А если просто найти Лодочника, переплыть на ту сторону и отправиться по домам? — Нет. Игра уже началась. Не волнуйся, мы их сделаем. На пустыре, как и вчера, стелилась сухая трава, тряпки на огородных пугалах раздувались, вдали высилась водонапорная башня. И тут мне пришла в голову великолепная мысль. Женщина, которой мы отдали деньги Артёма, посмотрела на нас, как на ненормальных, но клятвенно пообещала ухаживать за старушкой «со всей душой и старательностью». Наш поступок меня сильно напугал, я до конца не верила, что Артём отдаст ей всё, но он оставил себе всего одну тысячу и, пожелав всем здоровья, без сожаления ушел. Я же, борясь с желанием вернуться и попросить назад хоть немного, задержалась. Но то были деньги Артёма, его решение и его право. И я к ним не имела никакого отношения. Пирожки оказались на месте. Странно, что Макс не забрал их, но теперь у нас тоже не было денег, а есть хотелось сильно. Я нашла три оставшихся пирожка с капустой, выбрала наугад ещё два нетронутых пакетика и оставила их в том же шкафчике на случай, если Макс вспомнит про них. Думала, что мы съедим их по дороге в парикмахерскую, но не успели пройти и двух шагов, как столкнулись с Юлей. Мы поздоровались, и она рассказала, что «наши» недавно ушли. Они подошли к ней вечером в Логове и попросили найти, где переночевать. За Викино колечко Юля договорилась с подружкой, живущей в деревенском доме. А теперь они поехали на строительный рынок искать мужика, которого Лодочник на тот берег возил. У него жена в городе рожала, и ему очень нужно было туда попасть. Это Плюш им рассказал. Выяснив, что рынок находится за поселком и добираться до него небыстро, Артём повел меня в «Марципан». Это было чистенькое, светлое, уютное заведение с нормальным туалетом и водой из-под крана. Артём заказал кусок торта и четыре чашки кофе, а для меня вишневый рулет и зеленый чай. Молоденькая чернобровая официантка узнала его со вчерашнего дня и так стреляла глазами, что я сначала почувствовала себя неловко, а потом подумала, что будет здорово, если она решит, будто я его девушка и нравлюсь ему со спутанными волосами, в грязных джинсах и в свитере с растянутыми рукавами. Пусть считает, что любовь зла, и разглядывает меня, пытаясь понять, что же во мне такого особенного. — О чем так серьёзно задумалась? — он поймал меня за этими мыслями. — Думаю, как ты можешь питаться одними тортиками. — Разве ты в детстве не любила сладкое? — Любила, конечно. В детстве все любят. — И я вот тоже любил, но мои родители придерживались здорового питания, и у нас в доме никто сладкое не ел, — по-свойски закинув ногу на ногу, он развалился на стуле. — Даже когда устраивался какой-нибудь приём и заказывались дорогущие десерты. Они предназначались только для гостей. А Киндер сюрпризы мама сама разворачивала, раскрывала яйцо и выбрасывала, оставляя только игрушку. Свою первую конфету я съел лишь, когда появился Макс. И потом он меня регулярно ими подкармливал. Один раз моя мама, обнаружив у меня на рубашке след от шоколада, заставила нас обоих вывернуть карманы, нашла у него трюфель и устроила нам обоим приличную головомойку, а его маме выговор. Но он всё равно таскал конфеты и приносил мне. Так что я буду есть всё это до тех пор, пока не почувствую, что наверстал упущенное. Официантка принесла наш заказ и долго, пытаясь привлечь к себе его внимание, расставляла на столе тарелки и чашки. — Как же мы будем расплачиваться? — спросила я, когда она, наконец, отошла. — Сбежим? Меня наверняка поймают. Нога болит страшно. — Со мной не поймают, — Артём сделал глоток кофе, прислушался к вкусу и одобрительно кивнул. — Бегаю я хуже Макса, но зато умею кое-что другое. — Что же? — Вообще-то многое. Рад, что ты не пошла с ним. — Мне не зачем было с ним идти. — Рассказывай. Вчера вон, как припустила. — Я ушла, потому что вы с Викой меня цепляли. Я всегда так делаю, когда это начинается. Может я и лохушка, но оправдываться не обязана. Ни за себя, ни за маму. Не понимаю, почему людям так нравится обижать других без какой-либо причины.  Неожиданно Артём оживился: — Помнишь свой самый стыдный поступок? Я кивнула. — Ты рассказывала кому-нибудь о нём? — Нет, конечно. — А если бы рассказала? Как бы ты себя чувствовала? — Неприятно и унизительно. — Вот именно унизительно. Когда люди замечают твои промахи, они осознают своё превосходство. Дешевое, сиюминутное превосходство. Всем нравится унижать других. Это отлично спасает от комплексов и самоедства. — Тогда почему ты сегодня не спал всю ночь? — Всё-то ты видишь, — на этот раз улыбка у него вышла неожиданно тёплая. — Слушал музыку. Хотел разбудить тебя, но пожалел. — Какую ещё музыку? — Прекрасные женские голоса. Сопрано. Будто церковный хор. Что-то похожее на Аве Марию. — Где же она играла? — Где-то наверху. По всему небу, — он широко взмахнул рукой, охватывая всё вокруг. — Это была очень красивая музыка. Хотел её запомнить, но всё равно не смог бы повторить, потому что больше этого не делаю. — И тебе не хочется? — Хочется, — ответил он без сомнений. — Особенно, когда слышу её там. Он кивнул наверх. И тут меня осенило: — У тебя какая-то травма? Ты сломал руку? Пальцы? И из-за этого пришлось всё оставить? Артём рассмеялся над этим предположением, как над шуткой. — Нет, я ничего не ломал. Во всяком случае из того, что могло бы помешать держать смычок и зажимать струны. — Но тогда почему? Он с любопытством подался вперед: — А расскажешь про самый стыдный поступок? — Конечно, нет. — Хорошо, тогда и я ничего не расскажу, — сказал по-детски, а потом таинственно добавил. — У меня секретов много. Слово «секрет» обладает какой-то невообразимой силой, подобно ключу от всех дверей, оно способно отпирать даже самые замысловатые замки. — Если я расскажу, ты будешь смеяться, а потом унижать меня, чтобы потешить свои комплексы. Как тогда со сказкой. — Не буду. Клянусь. Вот правда, даже не улыбнусь. И ничего не скажу, — пообещал он, взяв за руку и доверительно заглянув в глаза. Официантка смотрела на нас. — Мы с родителями как-то ездили на пикник отмечать день рождения их знакомой. Там были дети — брат и сестра, почти моего возраста. Взрослые сидели за накрытыми раскладными столами, а мы маялись рядом, не зная, чего бы придумать, потому что гаджеты у всех отняли. Сначала мы играли в слова, потом в пантомиму. А после стали бегать друг за другом по лесу. Мы с девочкой за её братом. Когда же догнали, она сказала, что нужно его связать. Девочка была на два года старше, и я во всем её слушалась. Нашли в машине веревку и привязали его к дереву. Он не сопротивлялся. Девочка приказала мне его охранять, а сама пошла за угольком из костра, потому что собиралась его пытать. Услышав про пытки, мальчик начал умолять отпустить его. До этого момента он не особо был мне интересен. Рыжий и лопоухий, но когда я увидела его связанным, во мне что-то дрогнуло, разжалобилось. Появилась какая-то очень сильная симпатия. Трудно объяснить. В общем, это был очень глупый и стыдный поцелуй. Очень стыдный, потому что мальчик сразу всё выложил своей сестре со словами: «спаси меня от жирной, она целоваться лезет». Артём равнодушно пожал плечами, хотя глаза улыбались. — Не вижу ничего стыдного. Я бы тоже так поступил, если бы связал девчонку в лесу. — Ты обещал не смеяться. — А я и не смеюсь, это ты сама смеешься. И действительно, мне было смешно, потому что все эти годы та история казалась мне отвратительной и позорной, а теперь после того, как я её рассказала, прозвучала совсем пустяково. — Это ерунда. Мой отец нашел у меня рисунки Макса с голыми девками и всяким таким. Я же весь в музыке был, без компа и телека, ничего не понимал вообще в жизни. Ну типа тебя такой: невинный ребенок, — он невесело усмехнулся. — Короче, отец нашел и, решив, что рисунки мои, в качестве наказания развесил их в холле первого этажа. И когда пришла наша учительница литературы, жутко интеллигентная и возвышенная старушка, он попросил меня «показать ей свои работы». Это было ужасно. Как сейчас помню, как она отшатнулась от них, посмотрела на меня долгим-долгим взглядом, в котором я падал стремительно и безвозвратно, а потом сказала: «Горько осознавать, но в вашей душе, молодой человек, поселился порок. Я буду очень скучать по тому славному мальчику, который пел мне песни трубадуров». Я тогда сильно расплакался, потому что мне было десять, и я даже думать о таком без стыда не мог, не то, чтобы рисовать. Да… — он откинулся на спинку стула. — Мой отец знал толк в унижениях. Хорошо хоть мать Макса потом сняла эти рисунки, сказав, что неприятно смотреть, но на самом деле она всегда поддерживала меня, да и Макс признался, что это его творчество. — Ты совсем не жалеешь, что наговорил ему вчера столько злых вещей? — Я всегда жалею и раскаиваюсь, но потом это происходит снова. Никогда не успеваю остановиться. Максу не нужно было угрожать мне. Она бы переметнулась к нему и без этого. А теперь у меня такое чувство, что он меня предал. — Он просто защищал её и не понял, что ты повел себя так ради него. — Знаешь, в детстве мне запрещали смотреть по телевизору всё подряд, только то, что одобряли родители. В основном это были советские фильмы и мультики. Но мама Макса уговорила их разрешить мне смотреть Animal Planet или что-то вроде того. Потому что там было только про животных и не могло дурно сказаться на моём воспитании. Компа, кстати, у меня до десяти не было. Раз в одной из передач показывали историю о том, как работники заповедника нашли в лесу погибшую медведицу, а рядом с ней новорожденных медвежат. Работники забрали их и выращивали у себя. Было несколько серий про то, как эти медвежата растут, как их вскармливают, как заботятся о них, как они играют и становятся совсем ручными, считая своей мамой одного бородатого мужика. А потом спустя почти год вдруг выяснилось, что полноценную счастливую жизнь медвежата могут обрести только на воле, и что необходимо их выпустить в лес. Я бы никогда не стал снова смотреть этот фильм. Он мне и так потом долго снился. Хозяева вывезли медвежат в лес за несколько километров и оставили там, а через пару дней, те, как ни в чем не бывало, пришли домой. Обрадовались, как дети. Увидели свои вольеры, давай в них лезть. Сетку порвали, но там уже ни воды, ни еды не было. Потом заметили девушку, носившую им корм, чуть не сбили её с ног — скакали и лизались, как те щенки из приюта. Ещё несколько раз их так увозили, но они всё равно возвращались, никак не понимая, в чем же их вина. До тех пор, пока бородатый мужик, тот, которого они считали своей мамой, не взял палку с электрошоком и не стал их бить. Видела бы ты их морды. Мне казалось, что они плачут. Или это были мои слёзы? Но медвежата ушли. Насовсем и больше не возвращались. Понимаешь? Электрошок сработал лучше всего. Нужно было им сразу так сделать. Пара болезненных разрядов и никаких страданий. Возвращений или вопросов. Работает безотказно. Неоднократно проверял. — Макса тоже электрошоком? Артём задумчиво посмотрел в окно. — Не бери в голову. Мы ругались тысячу раз. А сейчас это просто игра. Потом он подозвал официантку и, улыбаясь ей одной из самых своих очаровательных улыбок, попросил позвать администратора. А когда тот подошел, Артём достал телефон, включил камеру и спросил, есть ли у них сертификат соответствия на продукты, из которых был приготовлен торт. В парикмахерскую мы отправились: я, пораженная тем, как, оказывается, легко поесть, не заплатив, а Артём с большим стаканом кофе на вынос. Парикмахерская называлась «Зинаида» и находилась в узкой, обшитой белым сайдингом пристройке к двухэтажному, когда-то окрашенному в розовый цвет жилому дому. Во дворе на протянутых между столбами веревках сушилось постельное бельё, а на лавочке сидели бабушки. Мы прошли мимо их затаённого молчания под оценивающими взглядами, и я услышала вслед «чужие». В дрожащих лужах купались и ворковали голуби. Из распахнутого на последнем этаже окошка доносилась музыка. Солнце ласково припекало. У Артёма в глазах отражалось небо. Удивительное синее небо. Пожалуй, самое красивое небо, которое я когда-либо видела. Дверь в парикмахерскую была распахнута настежь и приперта камнем. В неё беспрепятственно проникал свежий ветерок и шелестел постерами с модельными стрижками на стенах. Парикмахерша Сабрина — большая, громкая, неестественно загорелая женщина с широкой золотой цепочкой на шее и россыпью страз на маникюре, увидев меня, ахнула, приложила ладонь к неохватной груди и сразу же усадила в единственное кресло. Взбила мои лохмы и объявила, что «с девочкой беда» и надо бы это поправить. Я испугалась, что она начнет меня стричь, но Артём, не оставляя мне никакого шанса даже на расческу, с потрясающей убедительностью заверил, что эта прическа — «нео гранж», и его собственный мастер потратил на неё два часа. Тогда Сабрина, скептически поморщившись, подошла к нему, без стеснения сняла резинку с его челки, растрепала и принялась с интересом разглядывать виски и затылок, после чего уважительно резюмировала, что его мастер крутой, и поинтересовалась, зачем мы пришли, если стричься не собираемся. Мы объяснили, и она охотно принялась нам рассказывать про Лодочника. Его сестра, Светлана, была её клиенткой и обычно заходила раза два в месяц. Адреса её толком Сабрина не помнила, знала лишь, что жила та в одном из деревянных домов на улице Ленина, однако с удовольствием пересказала всё, что от неё слышала. — Много лет назад у него пропали жена и двое дочерей маленьких. Ушли на реку купаться и не вернулись. Никто их не видел и ничего не знал. Реку прочесали, даже аквалангисты ныряли, ничего не нашли. Светлана, сестра его, до сих пор уверена, что жена сбежала с другим мужиком, но брат вбил себе в голову, что это их река забрала. Уж не знаю, сколько нужно пить, чтобы такое выдумать, но он продал свою квартиру и поселился на берегу, лодку себе завел и стал плавать по всей реке, искать их. Одним словом, умом тронулся. Светлана пыталась его образумить, предлагала к себе забрать, но тот ни в какую. Жил, как отшельник. На берегу. Даже без электричества. В деревеньке, которую затопило. Но в последние годы плавать стал редко, потому что у него болезнь суставов началась. А в прошлом году вдруг появилась одна местная «ведьма», заколдовала его и увела. Бросил лодку, хозяйство и перебрался к ней. Светлана десять лет на него повлиять не могла, а тут какая-то Варвара его за два месяца «обработала» так, что он и про реку, и про сестру позабыл. Это было всё, что Сабрина знала, потому что сама приехала в поселок не так давно, ей хотелось ещё поговорить, но мы поблагодарили и ушли, зная лишь приблизительный адрес Светланы. Однако на улице неподалёку от раскрытой двери нас поджидала бабушка в цветастом платке и с палкой, одна из тех, что сказали «чужие». Не было никаких сомнений, что она стояла возле входа и подслушивала весь наш разговор. — А я знаю, где живет Варвара, — быстро, чуть шепелявя, проговорила она. — Если вам очень надо, могу сказать. — Надо, конечно, — Артём остановился. — А вы мне что? — она морщинисто прищурилась и сверкнула золотым зубом. Рука Артёма машинально потянулась за пазуху, но вспомнив, что денег больше нет, он озадаченно застыл. — Хотите двадцать рублей? — предложила я. Бабушка обиженно поморщилась: — Ты вообще видала, сколько хлеб стоит? — У нас есть пирожки, — я потрясла перед ней пакетом. — Не давай ничего, — Артём опустил мою руку. — Это разводка. — Какая такая разводка? — возмутилась бабушка. — Я Варварку, как облупленную знаю. Местная она. В Москве пожила лет пять, королевой вернулась. Дом купила. — Это вы можете своим подружкам рассказывать, — Артём кивнул в сторону лавочки. — А я все ваши ходы знаю: сначала наобещать, деньги получить, а потом охать, что склероз да маразм. — Нет, нет, что ты, — заволновалась та. — У меня голова светлая. Всё помню. Да потом, у нас весь двор слышал, как Варварка своим домом на почте хвастала. И к себе зазывала, обещая исцеление от всех болезней. Вроде знахарка она теперь или типа того. Третий глаз у ней открылся. Но я-то её с детства знаю. И мать её тоже. Проходимка редкостная. — Сколько же ей лет? — как бы шутя, спросил Артём. — Да, пятидесяти поди нет ещё. Замужем за Пашкой нашим была. Электриком. А потом хвостом крутанула и в Москву подалась. Это её мамаша с панталыку сбила. Но вернулась в шубах и дом купила. Говорят, народ туда к ним толпами ездит. Всем обещает болезни вылечить, мужа вернуть, привороты делает и ещё какое-то колдовство творит. Тьфу. — Зачем же ей Лодочник, если он сумасшедший? — удивилась я. — Как зачем? Для бизнесу конечно. Тамара рассказывает, он на реку клиентов её для очищения водит и с мёртвыми через воду разговаривает. — Совершенно бесполезная информация, — Артём взял меня за руку. — Идём, поспрашиваем того, кто не сказки рассказывает, а реально адрес знает. — Какие же это сказки? — бабушка оторопела. — Всё, как есть, так и говорю. Поезжайте, сами проверьте. За воинской частью прямо в лесу дом. — Что за воинская часть? — Артём выпустил руку. — Да там уже лет двадцать никого и нет. Закрыто. А раньше жизнь кипела. Туда даже танки ездили. — Далеко она? — Если поселок насквозь проехать и дальше прямо через лес, никуда не сворачивая, там указатель есть «Воинская часть», а Варваркин дом за ней, ближе к реке. Она специально в такой глуши себе место искала, чтобы все думали, что она отшельница и ведунья. — Всё ясно, — снова взял меня за руку. — Спасибо. — Да, пожалуйста, — удовлетворенно выдохнула бабушка. — Я тут про всех всё точно знаю. Никогда не ошибаюсь. Мы немного отошли, и я рассмеялась: — Ну ты и разводила. Задурил бабушке голову. — Главное, сначала показать, что не воспринимаешь человека всерьёз, а потом дать надежду, тогда он сам предложит всё, что тебе нужно. — Попробую запомнить. — У тебя не получится. — Почему это? — Потому что ты не носишь маски и обманывать не умеешь. В твоём случае гораздо полезнее быть начеку и, зная о том, что люди так делают, не попадаться на подобные уловки. Мы вышли на улицу со светофорами. Стало жарко, и я повязала джинсовку вокруг пояса. Настроение было отличное. — Идем за Пандорой? Артём остановился, огляделся, определился с направлением и, сунув руки в передние карманы джинсов, довольно быстро почесал вперед. — Никакой Пандоры. Потом заберу. Когда закончим. — Мы что, пешком пойдем к этой Варваре? — я побежала за ним. — У Макса с Викой нет машины. — Но Артём! Это же далеко. У меня нога натерта, и все мышцы болят. — Тебя понести? — Мне же правда домой нужно. Умоляю. Давай заберем Пандору и просто доедем. — Нет. Я обязан поставить его на место. Он всю жизнь был Котиком, и маленьким маминым счастьем, и солнышком, ему никогда не нужно было быть гениальным, знаменитым и оправдывать надежды семьи. Я знаю, что после случившегося, ему намного хуже, чем мне. Знаю, что ему не хватает всех этих сюсюканий и нежностей, но как он мог променять меня на эту актриску? Чего бы я там не болтал. — Дело не только в Вике. Он считает, что ты очень эгоистично и некрасиво поступаешь со всеми людьми, которым нравишься. Не ценишь отношения. И его в том числе. — А я всю жизнь ничего не ценю, — неожиданно огрызнулся он в довольно резком тоне, словно я тоже была в чем-то виновата. — У меня вроде всё есть, а мне ни тепло, ни холодно. Я бы может и хотел ценить, но что-то не получается. — Просто представь, что у тебя нет денег, что негде жить, что ты голодный и еле сводишь концы с концами. — Как можно представить, что ты голодаешь, если никогда в жизни не голодал? Ты такая смешная… Как можно представить то, что никогда не испытывал? — Всё зависит от воображения и желания. Я, например, что угодно могу представить. — Серьёзно? — он остановился и подошел очень близко. — Тогда опиши, что чувствует парень, когда у него эрекция. Я сделала шаг назад. — Тебе обязательно переводить что-то серьёзное на разговоры ниже пояса? — Само собой. Это единственное, что меня волнует. Я же уже ясно дал понять, что ничего не ценю. — Знаешь, когда у нас нечто похожее говорят идиоты из одиннадцатого, для них это естественно. У них так мозг работает. Точнее не работает, потому что его попросту нет. Но когда говоришь ты, то звучит так, будто ты специально говоришь гадости, чтобы обидеть меня. — Не знаю, чего тут гадостливого, — бросил с вызовом он. — Просто не нужно выпендриваться со своим воображением. Понятно?