Время. Ветер. Вода

На обратном пути, ещё в лесу, нас настиг дождь. Хлынул холодным проливным ливнем, застилая и заглушая всё вокруг. Прятаться под деревьями было бесполезно — лило отовсюду, и мы промокли насквозь за пару минут. Вышли на асфальтированную дорогу и побрели в сторону поселка. Артём старательно подбадривал и даже пытался снова что-то петь, но мысли его всё ещё оставались в той беседке, и от этого получалось невесело, кроме моментов, когда вода попадала ему в рот, и он забавно отплёвывался и фыркал. Однако, если бы не он, я бы чувствовала себя замерзшей, разбитой и несчастной, с непрекращающейся ноющей болью в натёртой ноге, но мне достаточно было просто видеть его, чтобы всё это отступало на второй план. В этот раз нам повезло, и первая же проезжавшая в нашу сторону машина притормозила. Приятная пожилая пара. По виду дачники. Сразу сказали, что до поселка они не едут, но подбросить немного могут. Проехали совсем чуть-чуть, и я только начала согреваться, как пришлось уже вылезать. Пока шли, холода не чувствовалось, а как выбрались из тёплого салона, машины пробил такой озноб, что аж зубы застучали. Артём попытался отдать мне джинсовку, но, промокнув насквозь, она никак не снималась с рукавов, тогда он накрыл меня её полой и крепко обнял за плечо. В эту минуту я снова могла бы свалиться в обморок, однако уже совсем по другой причине. Как только он накинул на меня часть куртки, я развернулась и посмотрела на противоположную сторону дороги, туда, где находилась автобусная остановка. На ней я отчетливо различила двоих. Девушка сидела на скамейке, а парень лежал у неё на коленях. Вика увидела нас, а Макс не замечал, он что-то говорил и, пытаясь привлечь внимание, размахивал перед её лицом руками. — Вон они, — прошептала я. Артём резко обернулся. Вика медленно встала, и Макс чуть было не скатился с её колен, а когда выпрямился, посмотрел в нашу сторону, будто не веря своим глазам, подошел к краю остановки. Вика тоже подошла. Они так сосредоточенно смотрели на нас сквозь потоки дождя, словно мы явились к ним из другой реальности. Намереваясь подойти, Макс дернулся первым, но Вика схватила его за толстовку, сказала что-то, и он вернулся на лавку, а она сама решительно направилась к нам. Вид у неё тоже был не самый лучший, но всё же не такой плачевный, как у нас. Мокрые волосы обвисли, от косметики не осталось и следа, с розового меха текли струи воды. Прекрасные карие глаза переполнял гнев, кончик носа чуть припух от слёз, на нижней губе образовалась трещинка, но у неё всё равно получалось выглядеть эффектно. — Привет, — сказал с напускной беспечностью Артём. — Как дела? От всего этого напряжения, возникшего на той стороне при виде нас, мне стало не по себе. Всё это время я верила, что нам достаточно встретиться, чтобы обняться и помириться. Но, похоже, я сильно заблуждалась. Вика подошла ещё ближе, очень близко к Артёму, так, что ему пришлось убрать руку с моего плеча и сделать шаг назад. Весь её облик источал воинственность. — Я тебя ненавижу, — заявила она с таким презрением, точно собиралась плюнуть в лицо. — И никогда не прощу. — Тысячу раз слышал, — отмахнулся он. — У вас всех одинаковый словарный запас. Но с твоей стороны это наглость. У нас с тобой вообще ничего не было. — Если ты ещё не понял, я — не все, и со мной эти игры не прокатывают. — Очень страшно, — он состроил гримасу немого испуга. — Уже раскаиваюсь, что не прельстился твоими актёрскими талантами. Я что, первый такой? Поэтому ты так расстроилась? — Ребят, пожалуйста, давайте помиримся. Вика посмотрела на меня, как на пустое место, и продолжила. — Короче, Макс к тебе больше не вернется. Ясно? — Что значит "не вернется"? Где же он будет жить? — Не твоё дело. Он всё вспомнил. Про тебя всё вспомнил и теперь тоже ненавидит. — Что вспомнил? — Артём нахмурился. — Считай, что это моя месть, — заявила Вика. — Очень приятная, сладкая месть. Потому что такие, как ты, заслуживают пожизненного, полного страданий одиночества. Ничего не ответив, Артём начал её обходить, чтобы перейти на другую сторону к Максу, но Вика со злостью схватила его за футболку на груди. — Он не хочет с тобой разговаривать. Не дослушав их разборки, я сама побежала к Максу. — Давайте уже помиримся, — заскочила под крышу остановки. — Зачем Вика опять всё начала? Макс настороженно уставился на меня из-под капюшона. — Лучше тебе в это не лезть. — Но, Максим, — я села рядом и взяла его под руку. — Артём очень жалеет, что так повел себя. Ты же его знаешь… А то, что он с Викой так обошелся, так это он ради тебя. — Нет, — сухо сказал Макс. — Это ради тебя. Но лучше ничего не выясняй, будет только хуже. Я вот тоже не хотел вспоминать, а теперь только об этом и думаю. — О чём? — Скажи ему, что игра продолжается. Мы знаем адрес и будем там раньше вас. — Он Пандору оставил и все деньги старушке той слепой отдал, только чтобы у вас справедливое соревнование было. Максим, людей нужно по поступкам судить, а не по словам. Вода шумно лилась с козырька и брызги попадали на штанины. — Его слова стоят людям жизни. Всё, Вита, уходи. Я буду помогать Вике в любом случае. Мы встретились с ней на середине дороги. Она, гордо задрав подбородок, собиралась пройти мимо, но я преградила путь. — Вика, пожалуйста, это уже не игра. Они говорят, что игра, но я же вижу, что нет. Для чего ты их ссоришь? Зачем настраиваешь Макса? Ты приедешь в Москву и через неделю забудешь про них, а они дружат с самого детства. — Уже не дружат, — заявила она. — Каждый должен уметь постоять за себя. Это ты привыкла, что тебя травят и опускают, а меня ни одна тварь не посмеет безнаказанно обидеть. Помнишь, я тебе про собаку рассказывала? — Но ты же прощаешь Фила, а он тебя сильно обижает. Бьёт. — Всему своё время, Вита, придет и его очередь. Не сомневайся. Тебе я тоже отомщу, — у неё в глазах стояли слёзы, я никак не могла спутать их с дождем, они дрожали при каждом взмахе ресниц. Тогда я бросилась и обняла её, не знаю, что на меня нашло, чувствовала, что нужно просто пожалеть и успокоить. Она не была злой и жёсткой. Её можно было бы утешить, если подобрать правильные слова, и всё бы прошло. Я так хотела снова услышать её смех и наш общий смех. Расслабленный и добрый. И на несколько секунд она поддалась. Я снова ощутила запах её волос и тепло груди, почувствовала, как она всхлипнула, заметила, как задрожали губы, но в тот же момент она оттолкнула меня, раздраженно, с силой, так, что я не удержалась и, отлетев на несколько шагов назад, упала на дорогу. Вика ушла, не обернувшись. Артём поднял меня с проезжей части, обтер лицо ладонью и спросил, не ударилась ли. У него самого посреди левой щеки алел красный отпечаток пятерни. — Я всё равно докажу, что я лучше. Я же лучше Макса? Скажи! Я кивнула. — Нет, скажи! Ты должна это произнести, — он держал меня за плечи, как это обычно делают родители, читая детям нотацию. — Ты лучше, — сказала я. — Громко скажи, чтобы они слышали. — Они уже не услышат. — Всё равно скажи громко. — Ты лучше Макса, — крикнула я и уже тише добавила. — Ты лучше всех. В эту секунду что-то острое кольнуло под рёбра, и я почувствовала, что сейчас расплачусь от того, какое лицо у него стало после этих слов. Такое лицо бывает у человека, обнаружившего долгожданный подарок. Я уже готова была сама поцеловать его, но он схватил меня за руку и потянул догонять Макса и Вику. Мы шли по одной стороне, они по другой. Нас разделял дождь. Иногда мы немного опережали, иногда они. До поселка добрались одновременно. Мы не знали, какой у них план, а сами решили последовать совету Варвары и поискать на стоянке возле магазинов кого-нибудь из деревни или с дач, кто бы, проезжая мимо, мог бы высадить нас у затопленной деревушки. Но, похоже, Максу с Викой она дала точно такой же совет, потому что они продолжали идти с нами одной дорогой, а когда дошли до площади, Вика первая кинулась к припаркованной машине, Макс к другой. Мы тоже разбежались в разные стороны. Портила всё погода. Машин, разбросанных по разным местам, было около десятка, и никому из нас могло не повезти. Но у меня получилось сразу. В красной иномарке на пассажирском сидении я заметила женщину, подошла с её стороны и постучала в окно. Она оказалась из той самой деревни, где мы были на свадьбе и даже запомнила нас, однако потом, покосившись на мою мокрую и грязную одежду, засомневалась и сказала, что нужно спросить у мужа, когда он выйдет из мясной лавки. Артём, успев за это время опросить троих или четверых водителей, подошел ни с чем. Макс с Викой тоже всё ещё ходили кругами, с интересом следя за нами. Я объяснила Артёму, что нужно дождаться водителя, и мы стали ждать. Немного повеселев, я вспомнила про пирожки и про двадцать рублей в кармане, которых хватило бы на маленькую бутылочку воды. Предупредив его, что отлучусь на пару минут, я побежала проверять шкафчик. Максова доля пирожков была по-прежнему там. Я забрала их с чистой совестью, потому что это была игра, и мы тоже хотели есть. Им ничего не стоило пойти на примирение, но они сами предпочли продолжать конфликт. Я забрала пирожки, и это была моя месть. Мужчина, которого мы ждали, так и не вышел, и я отправилась за водой. В очереди на кассе стояли трое, но молоденькая кассирша возилась очень долго. Сзади меня пристроился молодой парень с батоном хлеба и пакетом молока. — Вечно здесь так. Выйдешь на пять минут, а зависнешь на полчаса, — сообщил он. — Мы здесь с ребятами дом строим. Трехэтажный. С другом и его братом. За полтора месяца отгрохали. Мы вообще-то из Гомеля. Друг просто подхалтурить предложил. Пришлось отпуск взять. Я вообще-то в банке охранником работаю. Я вежливо кивала, нетерпеливо поглядывая сквозь мокрую витрину на стоянку. — Ты же неместная? Я тебя здесь раньше не видел. А хочешь, я тебе наш дом покажу? Произведение искусства, честное слово. Сам не ожидал, что так шикарно получится. — Нет, спасибо. У меня нет времени. — Жаль. А когда будет время? Может, вечером? Хочешь, вечером встретимся? Ответить я не успела, потому что к стоящей передо мной тётке подошла другая, только вошедшая в магазин. Как вошла, сразу заметила её и крикнула «Галя, привет!». И они принялись громко обсуждать, как сильно погода и сырость сказывается на их самочувствии. И тут на площадку въехала высокая черная машина с большущей решеткой и надписью: «На Берлин!». Двери открылись, и из неё выскочил Гашиш и его татуированный друг — Харя. Харя присел, осматривая колесо, а Гашиш направился к магазинам. Артём незаметно скрылся в мясной лавке, Макс отступил за угол табачного ларька, тогда как Вика, напротив, неожиданно выступила вперед и направилась к татуированному. Нужно было совсем лишиться разума, чтобы просить их довезти, но, стремясь досадить Артёму, она могла пойти и на такое. Выслушав её, Харя резко поднялся, оглянулся вслед Гашишу и свистнул. Затем открыл машину и достал биту. Гашиш с недовольным видом вернулся, но Харя ему что-то сказал, и они направились прямиком в мясную лавку. Я похолодела. — Эй, заснула? — строитель подтолкнул в спину. Очередь продвинулась. Но мне уже было не до неё, в следующую же минуту Гашиш с Харей выволокли из лавки Артёма и швырнули на землю. — Вызовите, пожалуйста, полицию, — прошептала я кассирше. Сказала тихо, сама едва разбирая свои слова. Но неожиданно меня услышала вся очередь. Народ оживился. — Что случилось? — вскинулись обе тётки. Я ткнула пальцем в покрытое каплями окно. Гашиш поднял Артёма на ноги и, держа одной рукой за ворот под горлом, а другой размахивая перед его лицом, что-то кричал. Его друзья стояли наготове, в ожидании команды к действию. — Полиции у нас нет, — тяжело вздохнула женщина. — Только участковый. Вероятно, Артём что-то такое сказал им, потому что тип с битой вдруг подскочил, как ужаленный, и со всей дури огрел его сначала по плечу, а затем по ногам сзади. Бритый накрыл сверху ударом кулака, а третий принялся пинать. — Помогите, пожалуйста, — выкрикнула я, обращаясь ко всей очереди, но она существенно поредела. Строитель исчез. — Сделайте что-нибудь! Умоляю. — Это Гашиш, — прошептала кассирша, на её лице ужаса было не меньше, чем на моём. — Никто ничего не сделает. Они подняли Артёма под руки с двух сторон и потащили к своей машине. Бородатый подбежал и распахнул перед ними дверцу. Отшвырнув воду, я бросилась к выходу, но неожиданно Галя схватила меня за рукав. — Куда? Ишь, защитница нашлась! Как ты ему поможешь? После чего она пихнула свою корзину мне в руки и, сжимая в руке шарф, грузным, решительным шагом направилась к дверям. Я передала корзину кассирше, и её лицо посветлело: — Повезло тебе. Когда я выскочила на улицу, тётка была уже на половине пути, а «упыри» почти затолкали Артёма в машину. Он отбивался ногами, но шансов у него не было никаких. — Ты, подонок, что делаешь?! — грубым, сварливым голосом заорала Галя на всю округу. — Тебя, тварь, мало отец порол? Вадик, чтоб тебя, а ну оставьте мальчика в покое! Я вам сейчас устрою. Петька, гад, фашист, мать лежит помирает, а он людей гробит. Я ей всё доложу! Парни оторопело развернулись, татуированный нелепо спрятал за спину биту, а бритый выпустил Артёма и пошел к ней навстречу. Распростер руки, будто очень рад видеть, а Галя тут же наотмашь принялась хлестать его по щекам шарфом. — Что ж ты, неблагодарная скотина, перед людьми-то меня позоришь. Сволочь! Мразь. Подошла к бородатому и отхлестала его таким же образом. Татуированный успел отскочить. — А ну давай ключи от машины! — выставила под нос бородатому руку. — Давай, давай, матери отдам. Пусть она с тобой разбирается. Пихнула Гашиша в плечо: — А ты, марш в магазин. Картошки возьмем. — Тёть Галь, не ругайтесь, — примирительно проговорил Харя издалека. — Мы ничего не сделали. — Видала я "ничего" , морда ты страшная. Да, чтоб вас всех в горячие точки сослали! Воспользовавшись заминкой, Артём отошел от них, и я подбежала к нему. — Ты как? — Адреналин словил — это хорошо. — Идем скорее, — попыталась взять его под руку, и он вздрогнул, схватившись за плечо. Левая рука висела, как неживая. — Глянь, пришел ли мужик, а я посижу пока немного, — опустился на бордюр. Я посмотрела на красную машину. Возле неё стояла Вика и разговаривала с водителем. Она явно упрашивала его взять их, но он суетливо отказал ей и уехал. Троица упырей всё ещё препиралась с мамой Гашиша, но татуированный то и дело посматривал в нашу сторону. Я села перед Артёмом на корточки: — Давай, помогу идти. — Он стоит там? — Уехал. — Макс стоит? Я огляделась. Макса нигде видно не было. — Не знаю. Вставай! Пожалуйста, я тебя умоляю. Ты что, не понимаешь, что они реально нас убьют? — Нас? — он позволил себя поднять и, аккуратно придерживая левую руку, послушно пошел за мной. — Вот, чёрт. Поэтому я и не хочу собаку. — Ты уже сто раз это сказал, — потянула его за локоть, чтобы шел быстрее. — Я и с первого раза поняла, что мы тебя тяготим, но сейчас я буду решать, что нам делать. Потому что ты в шоковом состоянии и ничего не соображаешь. — Что за глупости? Ни в каком не шоковом. В нормальном я состоянии. Чего ты придумываешь? И паникуешь на ровном месте. Гашиш, проводив нас взглядом, выставил два пальца в нашу сторону и сделал вид, что стреляет. — Я тебе не Макс, понятно? Я не привыкла к такому и не знаю, что делать, и бегать не умею и драться тоже, — наверное, получилось слишком нервно, но внутри меня всё кипело. — Да я бы и сам не догадался, что нужно просто шарфом по морде отхлестать. — У тебя рука сломана. — Это не рука. Это опять чёртова ключица. В том же месте. Срастись не успела. — Очень больно? — Довольно привычно. А то я уже забывать начал, как она болит. Перевязать нужно. Куда мы вообще идём? — За Пандорой, куда же ещё? После того, что они сделали, все способы и средства хороши. Меня буквально трясло от злости, я сама была готова убить Вику. — Правильно, — одобрил он. — Там эластичный бинт есть. И всё-таки, не могу поверить. Он там был. И просто смотрел. Как же так, Витя? Может, он даже знал, что она собирается сделать, и позволил ей… — Я не видела его. Возможно, он отошел. — Нет, он точно там был. Наверняка. Просто в голове не укладывается. У меня не было слов, чтобы оправдать Макса. — Я хотел быть нормальным. Очень хотел, — неожиданно сказал Артём приглушенным голосом. — Таким, как все. Обычным. С простой школой, с одноклассниками, друзьями. Гулять на улице и сидеть по ночам в интернете. Но у меня было по три концерта в неделю в разных городах. А мне одиннадцать. Макс сказал, что, возможно, я какая-то биологическая модель роботов, разработанная в секретной лаборатории, специально для той жизни, которой я жил. Репетиции и концерты, концерты и репетиции. Честно. Мы с Максом долго искали на мне кнопку или чип. Я побрился налысо. Проткнул ладонь медицинской иглой, потому что мне показалось, что там есть провод, — он поднял руку, показывая шрам. — А потом решили, что если я робот, то во мне должно быть заложено беспрекословное послушание. И если я перестану выполнять всё, что от меня требовали, то смогу это проверить. Вот тогда я и бросил музыку. Хотел убедиться, что я человек. — Почему же ты просто не сказал родителям, что устал? Мы вышли на пустырь. Артём невесело усмехнулся: — С тем же успехом можно было просить священника отказаться от Бога. Если бы ты знала, что началось, когда я объявил, что не хочу больше играть. Лучше не вспоминать. Он замолчал, видимо всё же вспоминая. Я терпеливо ждала продолжения. — Как-то зашла к нам мамина подруга, и мама стала ей жаловаться: "Знаешь, что я услышала, когда сказала, что пора возвращаться к репетициям? «Мама, пожалуйста, я ещё не готов». Представляешь? Сказал «пожалуйста», словно я инквизиция какая-то или Гестапо. А когда стала объяснять, что это его долг и обязанность, потому что у каждого человека есть в жизни обязанность, раскричался и расплакался, как маленький." Подруга ответила: «Зато он красивый и талантливый», а мама заявила, что это не моя заслуга, и сам по себе я никто. Он снова прервался, переводя дыхание. — После я сделал всё, чтобы они возненавидели меня. Поверь, это лучше, чем игнор. Специально сделал. Много чего делал н-назло. Папа был в шоке, а я радовался. Мне ведь тогда было всего пятнадцать. И если бы не случилось то, что случилось, думаю, и не остановился бы. А теперь… Возможно я и хотел бы п-попросить прощения, но больше не у кого, — он поймал мою руку, как бы ища поддержки. — Макс единственный, кто у меня остался из той жизни. Потому что Костровым нужны только деньги. Они оттого и хотят поскорее женить меня на своей Полине. Каждый мой день рождения считают. Мы остановились на дорожке, ведущей к пустырю. Дождь по-прежнему шел. Уже не такой сильный, но с нас текло ручьями. — Макс единственный, кто у меня остался. Он — вся моя семья, понимаешь? Макс, за которого я мог бы умереть, п-просто стоял и с-смотрел. Он вдруг ухватил двумя пальцами меня за свитер, притянул и, прижав к себе здоровой рукой сзади за плечи, стал целовать. Импульсивно, пылко и болезненно, точно все слова у него уже закончились, и только так он мог передать мне всю силу своих переживаний. И я наверняка смогла бы их разделить, если бы в этот момент меня не накрыло волной своих собственных чувств. Такой сильной, что уши заложило, а сознание удерживалось лишь на страхе снова отключиться и потерять этот момент. Момент, когда всё вокруг остановилось: и время, и ветер, и вода. Ничего не двигалось. Всё было заполнено огромным, невыносимо прекрасным и мучительно-восторженным счастьем, словно сердце вот-вот разорвется, и из него выпорхнет огромная стая белых голубей. Но Артём отстранился и коротко, как бы ставя точку, чмокнул в губы: — Спасибо. Стало легче. Ты не обиделась? В горле всё ещё стоял ком мучительного восторга, а голуби отчаянно бились в грудной клетке, и я уже собиралась признаться, что люблю его, но испугалась. Как будто, заикнись я об этом, всё исчезнет. Оставшуюся дорогу до автосервиса мы разговаривали о моей школе. Он вспомнил рассказ Вики о том, как мы с ней познакомились, и одно за другим, я выложила обо всех своих неприятностях с Дубенко, включая драные джинсы и то, почему я решила не ходить на уроки. — Я всегда хотел учиться в обычной школе. Думал, это весело. — Тебе бы было весело, но я не такая. — Я бы учился с тобой в одном классе и довел бы твоего Дубенко до самоубийства. — Это вряд ли. Он непрошибаемый дебил. А с собой кончают только очень чувствительные и грустные люди. Тут Артём резко повеселел: — Может и чувствительные, но насчет грустных — не уверен. Я когда в больнице лежал, был у нас один. Как халат снимет, мы все зажмуривались. Такие у него ужасные шрамы по всему телу были. Подробностей не знаю, но столько я в жизни не смеялся. А насчет своего одноклассника — не переживай, прошибаются все. Тебе нужно было рассказать об этом раньше. — Между прочим, он здоровый. Что ты ему сделаешь? — Ох, Витя, неужели ты не знаешь, что дело не в массе. Вот ты наверняка думаешь, что если бы мы с Максом сошлись, то он бы меня победил? — Я о таком вообще не думаю. — А вот нифига. Я — круче! — Ты опять хвастаешься? — Ничего подобного. Ты сама признала, что я лучше. Лучше всех.