Время. Ветер. Вода

— Вот, собственно, и вся история, — я откинулась на подушку. Последние страницы дались нелегко. — Только на свои места ничего не вернулось. — Ну, а потом? Что было потом? — Ольга Леонидовна налила стакан воды и одним залпом выпила. — Ты рассказала об этом родителям? Всё рассказала? Со всеми подробностями? — Почти всё. Кроме Дубенко. — И что они сказали? — Они стали спрашивать, как называется тот посёлок, и где он находится. Я им показала в Интернете. И приют, и реку тоже. Даже про разлив нашла, вот только про Макса ни слова нигде не было. Хотите, я вам покажу? Если включить спутниковые карты, всё очень хорошо видно: и санаторий, и теплицы, и дом Варвары. — Не нужно. Может, потом как-нибудь. И как же отнеслась мама к твоим приключениям? — Сначала очень переживала, поверить не могла, что я ввязалась в такое. — Почему? — Потому что привыкла, что я дальше района никуда не хожу и ни с кем не общаюсь. Для неё моя история прозвучала примерно, как рассказ о полете на Луну. Я бы показала ей фотографии, но после реки телефон умер. — Скажи, пожалуйста, ты понимаешь, что её беспокоит, и почему она позвала меня поговорить с тобой? — Она считает, что я слишком много думаю о том, что случилось, и виню себя. А ещё, что у меня депрессия на фоне неразделенной любви. Она даже сама несколько раз поднималась на второй этаж, но там никого нет. — А ты встречалась с кем-нибудь из этих ребят после случившегося? — Нет. Много раз хотела узнать про Макса, но Артём не открыл, хотя я слышала музыку. Ну, во всяком случае мне казалось, что слышу. А Вика вообще телефон отключила. — Значит, за эти две недели так никто из твоих друзей и не появился? — Нет. — И в школу ты с тех пор не ходила? — У меня была простуда. — То есть, ты не была в школе уже больше месяца? — Да, но были майские праздники, и мама пообещала Ирине Анатольевне, что я всё нагоню. — Значит, про рваные джинсы ты ничего не сказала? — Нет. Потому что мама сразу пойдет разбираться с этим. А я не хочу даже вспоминать. — Можно, я ей расскажу? — Только попросите, пожалуйста, не устраивать скандал, иначе они мне потом мстить будут. — Мы подумаем, как это решить. Лучше объясни, что там у тебя с любовью. Почему маму это так беспокоит? — Она начиталась всяких ужасов про то, как подростки кончают с собой, и теперь боится, что мне может прийти в голову нечто подобное. — А это не так? — Нет, конечно, — я сняла с коленок ноутбук и отложила подальше. — Но я бы хотела покончить с той частью меня, которая часами сидит на лестнице второго этажа и не может перестать вспоминать о том, что было. Вот её я ненавижу, а в остальном всё в порядке. Когда у меня получается отвлечься и не думать о нём, я чувствую невероятное облегчение. Как глоток свежего воздуха… Я просто устала. Это ужасно выматывает. — Ты всё ещё тонешь? — Уже утонула. — Почему же ты решила это записать? — Потому что мне тяжело держать всё в голове. Хотела разобраться в ситуации и избавиться от мыслей, воспоминаний и чувства вины. — И ты уверена, что не начала писать эту историю раньше? Она снова бросила беглый взгляд в свой блокнот, в котором за весь наш разговор появилось только семь слов: голубь, вода, бегство, компенсация, время, лодка и отражение. — Что вы имеете в виду? — Тот случай с разорванными джинсами, ты ведь после него перестала ходить в школу? Значит, он очень сильно тебя расстроил? Так сильно, что ты уже больше не могла терпеть все эти унижения? Ты чувствовала себя совершенно беззащитной и одинокой. Разорванные джинсы — стали последней каплей в чаше твоего терпения. Ты уверена, что твои мысли не опережали происходящие в дальнейшем события? — Если бы не джинсы, мне бы и в голову не пришло прогуливать. — Ты даже с подругой своей школьной не встречалась. И учительнице дверь открывать не стала. — Я не хотела никого видеть и разговаривать ни с кем тоже. — Кроме своих новых друзей? — она сочувственно покивала. — Потому что они одни тебя понимали и приняли в свою компанию? Яркая, уверенная в себе девочка; богатый, красивый, талантливый мальчик; смелый, спасший ребенка паренек. Все эти ребята необычные, со странным прошлым и загадками, очень сильно отличались от твоих прежних знакомых, правда? — Да. Очень. — А ты не задумывалась, почему вдруг такие яркие и интересные люди внезапно прониклись к тебе вниманием и заботой? Я не хочу сказать, что ты неинтересная, но ты личность интровертная, своеобразная, не очень коммуникабельная. Почему такой прекрасный юноша заинтересовался именно тобой? — Думала. Наверное, потому что это была непривычная для него игра. Непредсказуемая. — Я заметила, что во всей твоей истории постоянно присутствует тема секса. Как ты это можешь объяснить? — Вовсе нет. Возможно, я как-то не так рассказывала. Медленно выбравшись из кресла, Ольга Леонидовна потянула спину, легонько похлопала меня по плечу и отошла вглубь комнаты, так что в наступивших сумерках выражения её лица уже было не различить. — Ты всё так рассказывала. В твоём возрасте думать об этом нормально, особенно если мало общаешься с противоположным полом. А ты ведь очень мало общаешься с мальчиками? И некоторые из них тебя обижают. Тебе сложно найти с ними общий язык и получить отклик на свои чувства в реальной жизни, ведь так? — Раньше не знала, как это бывает, и не искала никакой отклик. При чём тут вообще это? Она как будто совершенно не слушала меня. — Только, пожалуйста, не нужно так волноваться. Мы с тобой просто разговариваем, и я уже говорила, что ты можешь не отвечать на вопросы, которые тебе не понравятся. — Хорошо. — Часто ли ты думаешь, о том, как бы всё обернулось, не откажись Артём от твоей любви? — Бывает. — И что ты об этом думаешь? — Ничего хорошего. Я же всё понимаю. Это было бы унизительно. Он ведь не мог ответить мне тем же. — И всё равно ты продолжаешь его любить? — А как мне перестать? — В жизни существует множество более интересных и важных вещей. — Каких, например? — Да каких угодно, — она развела руками. — Хобби, спорт, путешествия. — Хобби? — в какой-то момент мне показалось, что Ольга Леонидовна пошутила, но она не шутила. Интересно, каким хобби можно было заменить чувства? — У меня есть хобби, — пришедшая на ум мысль показалась горькой, но ироничной. — Я пишу глупые сказки и потом жду, что они произойдут в действительности. — Надо же! — Ольга Леонидовна резко обернулась, отошла от окна и, снова заняв своё место в кресле, в первый раз за вечер посмотрела на меня прямо и серьёзно. — Рада, что ты сама отдаешь себе в этом отчёт, и нам не придется тратить время на признание очевидного. Пока я тебя слушала, была уверена, что ты искренне веришь во всю эту чудную историю с рекой. Но раз тебя ни в чем не нужно переубеждать, я считаю, что и проблема почти решена. Ведь не спать ночами и переживать из-за того, чего не было, бессмысленно. Достаточно отвлечься и найти себе другое занятие. Наш мозг невероятно пластичен. Уверяю тебя, он быстро перестроится. Я слышала всё, что она говорила. Каждое слово. Но никак не могла уловить их общий смысл. — Я вас не очень понимаю. — Ну, Виточка, как же не понимаешь? Раз ты сама признаешь, что всё выдумала, то нам с тобой остается лишь найти способ избавиться от этих навязчивых фантазий. До меня внезапно с ужасом дошло: — Я всё выдумала? Ольга Леонидовна тяжело вздохнула. — Значит, я тебя неправильно поняла, и ты не это хотела сказать, но делать нечего. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Так ведь? — Какая ещё правда? Родная кровать с перекрученным одеялом и сбитой простыней вдруг показалась тесной. — Тихо-тихо, — Ольга Леонидовна выставила перед собой ладонь, предвосхищая мои попытки вскочить. — Ты сама говорила, что у тебя отличная фантазия. Правда? Это замечательно, но у всего есть и своя теневая, обратная сторона. Иногда фантазии могут стать настолько правдоподобными, что реальность попросту отступает на второй план. Вита, ты просидела дома, не выходя из квартиры, три недели, от такого у любого, даже самого психологически устойчивого человека, может случиться неосознанная подмена. — Что? Дома? — Её слова показались мне до идиотизма нелепыми. — Вы ошибаетесь. — Отрицание — это естественно. И я не жду, что ты так быстро примешь реальное положение дел. Вот, почему я так удивилась, когда ты сама заговорила про сказки. — Вы ошибаетесь. Я рассказала вам всё до мельчайших подробностей, настолько хорошо, насколько сама помню. Такое невозможно придумать. — Виточка, не обижайся и не шуми. Тебе нужно просто это спокойно осознать и принять. Тогда всё нормализуется и придет в привычное русло. Я уйду, а ты сядь перед зеркалом и поговори сама с собой. У тебя был стресс, шок. Ты испугалась, что эти мальчики могут сделать тебе нечто плохое. Ты не хотела никого расстраивать и переживала всё это здесь одна. Твоя тётя говорит, что заметила твоё подавленное состояние, но и подумать не могла, что всё так серьёзно. — Я вам сейчас покажу фотографии Артёма в Интернете, — я схватилась за компьютер, но она остановила. — В Интернете очень много разных фотографий и людей, о чьей жизни мы можем только догадываться. — Но мама его помнит, знает. Она была знакома с его няней и дедушкой. Я вскочила с кровати: — Мама! — Вита, я бы очень хотела тебе поверить, но твоя детская влюбленность в звёздного мальчика сделала его взрослым исключительно благодаря твоему внутреннему желанию. Я бы могла подыграть тебе, сгладить какие-то углы, попытаться отвлечь, но я специально говорю тебе прямо и жёстко, чтобы ты очнулась раз и навсегда. У тебя будет ещё время подумать об этом всём. — Простите, но это — смешно. С Викой я познакомилась, ещё когда ходила в школу. — С Викой? Хочешь знать, кто она? — Кто же? — Вика — это твоё альтер эго. Твоя тень. Такая, какой бы ты могла стать, если бы научилась быть раскованной и не стеснялась своей женственности. Да, тень коварна, но это верный признак того, что тебя тяготит твоя собственная простота, доверчивость и открытость. Вика — твоя защита. Но ты отчаянно надеешься, что можешь быть принята и без неё, что тебе не потребуется надевать маску, чтобы чувствовать себя в безопасности. Да, да, маску. Не зря же ты придумала этот разговор. И в лице Артёма ты рисуешь идеальный образ человека, которому можешь довериться. — Какой же он идеальный? Вы что, ничего не поняли?! — Я всё прекрасно поняла. Вода — главный символ чувств. Тех чувств, которые рвутся из тебя наружу и которым просто необходимо куда-то выплеснуться. Ветер — желание перемен и надежда на избавление от неприятностей. А время — время означает терпение и ожидание. Этот детский заговор, который произносил Артём для Макса, ты придумала для себя. Чтобы успокоиться и знать, что положение, в котором ты оказалась, не вечно, и скоро, когда родители приедут, ты сможешь снова вернуться к психологически комфортной жизни. Да и вся эта история о якобы воображаемом друге — ничто иное, как твоё подсознание, пытающееся сказать тебе, что происходит на самом деле. Твоя история подобна сну, который можно прочесть по образам, наполняющим его. И то, что вы не могли никуда уехать — это твои внутренние рамки, за которыми тебя может подстерегать опасность, а все эти страшные бандиты и мужчины, встретившиеся на вашем пути — они лишь для того, чтобы ощутить возможность чудесного спасения. Что там, в твоей фантазии всё заканчивается хорошо. — Как же хорошо, если Макс возможно даже погиб? — Макс, собственно, и есть апофеоз твоего воображения. Выдумка в выдумке. Ты сама не уверена, был ли он. Твоя фантазия ставится под сомнение. И поэтому она ранена и должна погибнуть… Неужели ты продолжаешь сомневаться? Сколько раз за всю историю ты повторила «Мне казалось, это происходит не со мной» или «Я смотрела на себя со стороны»? — Мама! — снова позвала я, чувствуя, что не могу сопротивляться убежденности Ольги Леонидовны. Мама настороженно вошла в комнату. — Что случилось? — Мамуль, я когда-нибудь тебя обманывала? — Нет, конечно. — Скажи, ты веришь мне, что я ничего не придумала? Мама мигом опустилась на кровать рядом со мной, обняла и принялась раскачивать за плечи: — Ничего, ничего, так бывает, когда сам искренне веришь, то это не обман. Правда, Ольга Леонидовна? — Естественно, — откликнулась та. — Иллюзорная картина мира, формируемая сознанием, не является осознанной. В силу спонтанности фантазирования попросту стирается грань между реальным и нереальным, возможным и невозможным, рутинным и чудесным. — Видишь, — сказала мама. — Ты ни в чем не виновата. Это я виновата, что оставила тебя здесь одну. Как чувствовала, что не нужно уезжать. Горячо дыша, она крепко прижалась губами к моей голове. — Дело не в том, что вы уехали, — Ольга Леонидовна накрыла рукой её пальцы. — А в том, что Вита была не подготовлена к вашему отъезду. Вы слишком долго её опекали. — Вовсе нет, — отрезала мама твёрдо. — Я уже говорила, что Вита с самого рождения была необычным ребенком. Шестимесячным. Ей всегда требовалась большая, чем остальным детям, забота. И я всю жизнь делала для неё всё, что могла. Оберегала, защищала и вот — пожалуйста. — Значит, ты тоже не веришь мне? — мамины слова потрясли. — Но почему? И почему сразу не сказала об этом?! — Виточка, не кричи, мы с Ольгой Леонидовной хотим помочь тебе. Ольга Леонидовна часто покивала. — Главное, не волнуйся, многим впечатлительным людям свойственно использовать бегство из реальности в качестве защиты от негатива и агрессии окружающей среды. Я бы ещё много чего могла объяснять тебе, но чувствую, что для первого раза и так слишком много. — Для первого раза? — Конечно, теперь нам придется встречаться с тобой раза два в неделю, чтобы аккуратно и безболезненно вывести тебя из этого состояния. Я оставлю твоей маме список лекарств, которые желательно принимать, чтобы поскорее прийти в норму. Ничего тяжелого, совсем безобидные седативные препараты. Расслабляют и снимают внутреннее напряжение. Не переживай, справимся. Ещё будешь смеяться над собой. — Смеяться? — я всё никак не могла понять, не издевается ли она. — Но я ничего не выдумывала! У вас нет никаких доказательств. — У тебя тоже, — Ольга Леонидовна утешающе улыбнулась и вышла из комнаты. Через неплотно прикрытую дверь я слышала, как она сказала маме, что мне нужно срочно пойти в школу. И что до тех пор, пока я не вернусь в свою обычную жизнь, лучше мне не станет. А ещё рассказала ей про Дубенко, и что у меня шок. Мама охала, вздыхала, винила себя, папу, тётю Катю, Анастасию Фёдоровну, Ирину Анатольевну и всех подряд. После чего заявила, что выйти на работу было огромной ошибкой, и такому неординарному ребенку, как, я нужно особое внимание и уход, а Ольга Леонидовна ответила, что в случае «парникового эффекта» имея в виду её опеку, шоковая терапия порой очень полезна, потому что она отрезвляет. Я лежала, ловила обрывки фраз и думала, что схожу с ума, а потом вскочила, выбежала в коридор и принялась искать едва заметное влажное пятно, остававшееся после потопа, но за это время, по всей вероятности, оно успело высохнуть.