Время. Ветер. Вода

Следующим утром я оделась и, несмотря на мамины протесты, вышла из дома. После разговора с Ольгой Леонидовной в мыслях воцарился полный хаос. Каким бы прекрасным моё воображение не было, я бы вряд ли смогла выдумать такое. Этих недель хватило, чтобы вспомнить всё в мельчайших подробностях. Кое-что, конечно, ощущалось уже не столь остро, как в первые дни, но даже допустить возможность того, что моё сознание до такой степени помутилось, я никак не могла. Как и не могла принять нереальность людей, ставших для меня такими важными. Подобное утверждение звучало абсурдно. Требовалось срочно опровергнуть эти нелепые обвинения, доказать, что со мной всё в порядке, и я вовсе не дурочка-фантазерка, безнадежно заблудившаяся в детских несбыточных ожиданиях. Однако дверь мне открыла не Вика, а совершенно другая девушка. Приветливо поздоровалась и решила, что я пришла по объявлению о съёме. Я спросила, где Вика, но она ответила, что это квартира её мужа и раньше здесь никто не жил. Это могло означать лишь одно: Вика всё-таки порвала с Филом, и он выгнал её. Тогда не было ничего удивительного в том, что она отключила телефон и не хочет ни с кем общаться. Всю обратную дорогу домой я перебирала в голове места, где мы были, и людей, с которыми разговаривали. Но у нас не было общих знакомых, и вряд ли я смогла бы найти хоть кого-то, кто подтвердил, что видел меня вместе с ребятами. — Здравствуйте! Как ваше самочувствие? — Виточка, девочка, как я рада! Ты уж прости, что я тебя тут подвела со своей болезнью, — Анастасия Фёдоровна приветливо засуетилась. — Давай, проходи, чайку попьём. — Спасибо. Я сейчас не могу. Скажите, а ваш внук дома? — Толик-то? Да нет, к себе уже уехал. А чего тебе? — Спросить кое-что хотела. Про соседей со второго этажа. — А что за соседи? — подозрительно прищурилась Анастасия Фёдоровна. — Ребята там живут. Двое. Да вы и сами наверняка видели их. — Я с шестого мальчика знаю — Кирюшу. И Димка у Митрохиных подрос. Но он с восьмого. — Нет. Артём. Они раньше тут семьей жили, а потом сдавать стали. Чернецкие. — Чернецких знаю. Но так это сто лет назад было. А всех, кто теперь снимает, и не упомнишь. Сегодня одни, завтра другие. — Но они заметные. Яркие очень. — Может и видела, — она неопределенно пожала плечами. — А что такое? Что-то случилось? Звонок тёте Кате тоже ничего не дал. Я надеялась, что она запомнила тот день, когда Вика забегала ко мне после клуба. Она тогда ещё сама предложила нам чай, и Вика ответила, что наелась торта на всю жизнь. Но тётя Катя очень удивилась, узнав, что ко мне кто-то заходил, и сказала, что никого не видела и не слышала. А также заверила, что свидетель из неё вообще никудышный, потому что она слишком много думает о работе и может всё на свете перепутать. Накануне я спрашивала папу, видел ли он на нашей парковке возле дома Пандору. Он подтвердил, что видел похожую машину, но когда я описала ему Артёма, не забыв упомянуть про тоннели и пирсинг, он скривился и заявил, что подобные экземпляры не запоминает, как класс. Звёздного мальчика мама помнила и даже признала, что его звали Артём, но больше ничего не знала. Я спросила, правда ли, что его мама была моделью, а отец композитором, но она ответила, что может рассказать, чем болела их няня. Тогда я полезла в Интернет искать историю Артёма и его семьи. В закладках оказалось немало статей об этом. Само происшествие везде описывалось примерно так: «Известный композитор и пианист — Станислав Чернецкий, пребывая в алкогольном опьянении, в порыве неконтролируемой агрессии застрелил жену и работницу, после чего покончил с собой. Следствие склоняется к версии, что преступление было совершено на почве ревности в виду ослабленного психического здоровья Чернецкого. После трагедии интерес к творчеству музыканта вспыхнул с новой силой и альбом 2003 года «Ventus» разошелся миллионным тиражом. Пик популярности Чернецкого пришелся на начало двухтысячных, а в 2009 году Чернецкий прекратил свою гастрольную деятельность, поселившись в своём загородном доме. По словам людей, знавших его, утрата популярности давалась ему очень тяжело. Однако в семейной жизни Чернецкий был счастлив, его жена, в прошлом модель и вице-мисс Вселенная Елена Шарова, являлась его неизменным спутником жизни. У Чернецкого и Шаровой остался несовершеннолетний сын — Артём Чернецкий, в своё время прославившийся как ребенок-вундеркинд, обладавший абсолютным слухом, феноменальной памятью и высочайшей техникой игры на виолончели. С шести лет младший Чернецкий давал концерты в Европе, на которых исполнял свои и чужие произведения, читал с листа с необыкновенной лёгкостью и импровизировал на заданные темы. В возрасте двенадцати лет Артём Чернецкий по неизвестным причинам отказался от дальнейшей музыкальной карьеры. На момент трагедии в доме Чернецких, мальчику было пятнадцать лет». Всё это вполне соотносилось с тем, что рассказывал Артём, но теперь у меня уже не было твёрдой уверенности в том, что я слышала это из его уст, а не просто прочла в Интернете. Может, он вовсе и не был тем звёздным мальчиком? И это был совсем другой мальчик? А вдруг меня просто привлекла случайная фотография в Интернете и я, заинтересовавшись, кто этот симпатичный парень, просто прочитала его историю? Ну, а если предположить, что я действительно всё придумала, то когда это началось? С потопа? Или с разорванных джинсов, как полагала Ольга Леонидовна?  Но джинсы мы покупали вместе с Викой, а это значило, что она должна была существовать. Мы познакомились с ней в тот день, когда мне засунули голубя. Ещё немного, и я готова была поверить, что вот-вот очнусь на уроке химии, под методичное постукивание пальца химички об Элину парту. Чем больше я об этом думала, тем страшнее становилось. Стоило немного усомниться в себе, как ситуация начала приобретать довольно неприятный оборот. Я не нашла Артёма ни в одной из соцсетей. Ни его, ни Макса. Только отдельные разрозненные фотографии, в основном детские. Макса же вообще нигде не было. А потом вдруг вспомнила. Полезла на Ютуб и открыла ролик «Ничего на свете лучше нету». Где они прыгают и бегут за машиной с девушкой. Вот на нем точно был Макс, но Макс ли? Или просто какой-то понравившийся мне парнишка, которого я с лёгкостью приняла в свои фантазии? А Вика? Вику я не раз встречала в том самом магазине, где мы якобы познакомились. Я всегда обращала на неё внимание. Она мне нравилась. Я судорожно пыталась отыскать хоть какие-то ниточки, зацепки и связи с реальностью. Но их не было. И какими бы правдоподобными не казались мне ещё вчерашние события, то с каждым последующим днем они всё больше отдалялись, расплывались и исчезали в тумане прошлого, подобно Викиной лодке. Как-то пару лет назад к нам приходили гости. Мамины и папины друзья, которые вспоминали их совместную поездку в Крым. Моя мама больше всех говорила о ней, упоминая множество забавных подробностей, до тех пор, пока папа вдруг с удивлением не одернул её, сказав: «Тебя же с нами не было». Мама поначалу возмутилась и запротестовала, но потом, когда все подтвердили, что её действительно там не было, ей пришлось согласиться, признав, что она так много уже про это слышала, что кажется, будто сама там была, и всё это происходило с ней. Я решила, что для того, чтобы выяснить всё окончательно, нужно отправиться в посёлок, и твёрдо вознамерилась уговорить папу отвезти меня туда. Весь ужин перебирала в голове варианты подходящих фраз, чтобы они с мамой не начали опять многозначительно переглядываться и заговаривать мне зубы чем-нибудь отвлеченным. В какой-то момент я так погрузилась в решение этого вопроса, что папа осторожно вытащил у меня из-под носа мою тарелку с нетронутым куском рыбы и подсунул свою почти идеально чистую, с тонкими белыми косточками и несколькими сиротливыми рисинками по краям. А когда раздался звон вилки о пустую тарелку, удивление так отчетливо отобразилось на моём лице, что родители смеялись, не переставая, минут пять. — О чем ты думаешь? — подозрительно спросила мама. С момента, как я рассказала ей обо всём, она постоянно задавала этот вопрос. — Так просто. Думаю, какая погода будет в выходные. На тему погоды папа откликнулся незамедлительно. — А чего тут гадать? Я тебе сейчас всё расскажу, — сказал он. — В субботу обещали солнце и пятнадцать градусов, а в воскресенье — двенадцать и облачность. — Отлично. Суббота подходит. — Влажность воздуха — восемьдесят процентов, а ветер — пять и четыре метра в секунду, — он вооружился своим планшетом. — Давление — семьсот сорок четыре миллиметра ртутного столба. — Пап, а поехали в субботу загород? — Это куда ещё? — Километров семьдесят от Москвы, ну или чуть больше. Там очень красивое место, честно. На реке… — Ты опять?! — воскликнула мама. — Я вас очень прошу. Умоляю. Мне просто своими глазами посмотреть. Убедиться, что это совсем не такое место, какое я себе представила. И всё. Тогда я больше не буду об этом думать. И тут неожиданно папа вскочил и стукнул ладонью по столу. Обычно он был очень спокойным человеком, и чтобы вывести его из себя, стоило постараться. — Всё. Хватит. Осточертело! Вита, когда ты уже, наконец, повзрослеешь? Больше я не хочу слышать ни одного слова ни о твоих приключениях, ни о твоих сомнительных знакомых! — Папа прав. Тебе нужно просто обо всём забыть. Ольга Леонидовна сказала, что это происходит от изоляции и отсутствия умственной нагрузки, поэтому завтра же ты пойдешь в школу. Пойми, пожалуйста, твои фантазии разрушают тебя, и мы не хотим в них участвовать. В этот вечер крепко прижимая к себе Паскаля, я отчетливо поняла две вещи. Первое, что всё это время, занимаясь поисками ответов, я почти не думала об Артёме, а второе, что я очень соскучилась по этим мыслям. И теперь буду вынуждена отказаться от них совсем, и тогда он постепенно исчезнет из моей памяти, растворится за чередой рутинных будней и суеты. И вскоре, через какое-то время, не станет ни его, ни Макса, ни Вики. Всё пройдет и утечет, вылечится и перестанет болеть. Нормальность — очень странная вещь. Люди панически боятся потерять её. Каждому страшно оказаться вдруг ненормальным, пусть даже ты одиночка и социопат. Мне не нужно было быть нормальной в школе, не важно, что думал Дубенко, и как он меня воспринимал, но из мнения родителей был создан мой мир, и раз они считали, что я веду себя ненормально, значит, так оно и было. Утешало лишь то, что если дело было только в моей голове и фантазиях, то мне ничего не стоило вернуть Макса назад. Сделать так, чтобы Вика раскаялась, а Артём полюбил меня. Это бы решало все проблемы и снимало кучу вопросов. Я пошла в школу. Как ни странно, возвращение не вызвало у меня никаких эмоций. Не было ни страха, ни стыда за своё исчезновение, ни неприязни. Глубоко погрузившись в осмысление происшедшего со мной затмения, я уже не столько задавалась вопросом: было ли это всё на самом деле, сколько пыталась понять, как именно это у меня получилось. И если Ольга Леонидовна и мама всячески хотели вернуть меня к «нормальности», то сама я мечтала всё исправить. Я приняла на себя вину за все поступки Вики, за слова Артёма, за то, что случилось с Максом. Я постоянно прислушивалась к себе и искала тот сбой в моей голове, через который возможно было бы оказаться в той реальности снова. Мама поговорила с Ириной Анатольевной, полностью поддержав мою версию о тяжело перенесенном вирусе и не сказав ей ничего, что могло бы сделать меня в общественных глазах ещё более ненормальной, чем прежде, но о Дубенко она промолчать не могла и потребовала личной встречи с его и остальными родителями в присутствии директора. Но мне было всё равно. Больше я не думала о том, что они сделают со мной после того, как эта встреча состоится. Я знала, что станет хуже, но совершенно не беспокоилась об этом. Даже не пыталась отговаривать маму. Я и так доставила им слишком много неприятностей. Однако накануне той родительской встречи произошло странное. Возле подъезда ко мне подошел парень. На вид лет восемнадцать-девятнадцать. Широкоплечий и крепкий, с короткой стрижкой в камуфляжных штанах и многослойной черной банданой на шее. Обычно я никогда с такими типами не то, что не общалась, не разговаривала даже. — Ты Вита? — голос у него оказался хрипловатый, будто простуженный. Я неуверенно кивнула. Вид у парня был опасный. — Ты так всегда медленно ходишь? — Наверное. — Как у тебя дела? — Нормально. — В школе проблемы есть? — Вроде нет. — Будут — звони, — бросил он, как само собой разумеющееся, словно мы с ним давние друзья. — Ну, что смотришь? Давай, запиши мой номер. Очень неожиданное предложение. Но я послушно достала телефон и добавила его в контакты. — Тифон, — сказал парень. — Так и называй. Если какой напряг, звони, не стесняйся. Подмигнул и ушел. Откуда этот человек мог знать обо мне и моих проблемах в школе? Не иначе, как Эля всё-таки нашла кого-то в Интернете, но специально ничего не сказала, думая, что буду осуждать. А вечером того же дня, уже засыпая, я вдруг различила сквозь сон красивые низкие звуки. Мрачный, терзающий голос виолончели. Одна из песен Ланы. Это было невероятно. Kiss me hard before you go… Я вскочила и тут же прямо в пижаме побежала наверх. Мама тоже уже в ночнушке кинулась за мной. — Он играет! — я едва сдерживалась, чтобы не кричать. — Представляешь, он опять играет. — Кто? Что? — переполошилась она, не понимая о чем речь. Через пять минут мы обе стояли перед дверью на втором этаже. — Слышишь?! Мама прислушалась. — Нет. — Ну как же? Сейчас просто пауза. Слушай дальше. Она приложила ухо к двери. Я тоже. В канализационных трубах шумела вода, у соседей звенели тарелки, на улице проехала машина и посигналила. В квартире Артёма стояла полная тишина. Мама с тревогой посмотрела на меня. Взяла за руку, пощупала лоб. — Вита, милая, этот мальчик —фантазия, — обняла меня за плечи и повела вниз по лестнице. — Ты совершенно не можешь владеть своими эмоциями и норовишь совершить глупые поступки. — Я просто услышала музыку. Лану. Помнишь, я тебе рассказывала, что Макс её любил? — Я всё помню. Но очень хотелось бы поскорей забыть, и чтобы ты забыла. — Ольга Леонидовна сказала, чтобы я написала для этой истории хороший финал, и тогда мой гештальт закроется. — Вот и напиши, — мама довела меня до кровати и уложила в постель. — Но чем дальше, тем я всё больше переживаю за тебя. Слуховые галлюцинации — это не шутка. Вскоре состоялась та самая родительская встреча, с которой мама вернулась в состоянии буйной ярости и долго ещё кричала на кухне, представляя на нас с папой в роли своих оппонентов. С её слов я поняла, что родители парней их вину не признали, а сказали, что мы с мамой обе больные на голову и поэтому прежде, чем они хоть в чем-то упрекнут своих детей, мы должны показать им справки от психиатра. Мама пыталась воззвать к их возрасту и сознательности, к здравомыслию и человеколюбию, но всё закончилось тем, что один из отцов послал её матом, и мама, растерявшись, больше не могла с ними разговаривать. В итоге она расплакалась и стала говорить, что она плохая мать, потому что совершенно бессильна перед хамством и не может защитить своего ребенка. Я заверила её, что она самая лучшая мама на свете, и с ней мне ничегошеньки не страшно. Тогда папа пообещал пойти и лично разобраться со всеми обидчиками, а если понадобится, даже написать заявление в полицию. Мама стала его отговаривать, и мы все в слезах и соплях просидели на кухне часа два, решив, что мне всё-таки нужно перейти в другую школу. А на следующий день прямо с утра и началось. — Слышь, жирная, — Дубенко прижал меня плечом к стене. — Совсем что ли остатки мозгов потеряла? Ты чё там про нас родокам наплела? Кто тебя там насиловал? — Я такого не говорила. Только про рваные джинсы. — Я тебе устрою, блин, рваные джинсы. Вообще забудешь, как тебя зовут, выдра чокнутая. Совсем уже страх потеряла. Отсиделась в своей норе — выползла. Короче, готовься. Тут же подвалил Зинкевич: — Обещаю, тебе будет очень больно и стыдно, жирная. И если попробуешь хоть что-то вякнуть, то не сможешь забыть об этом, всю оставшуюся жизнь. — Будешь просить прощения, ясно? — сказал Дубенко. — Вымаливать! — сквозь зубы процедил Зинкевич. — Готовься! — повторил Дубенко, и они ушли. Случись такое раньше, до всей этой истории с рекой, я бы несомненно дико запаниковала и, возможно, умерла от страха ещё до окончания уроков, но, скорей всего, попросту ушла бы домой. Сказала, что разболелся живот или голова, легла в кровать и до конца учебного года больше в школе не появилась, а если бы мама настаивала, то сбежала бы гулять по улицам и торговым центрам, как это делали другие. Теперь же, хоть я боялась Дубенко ничуть не меньше и думала о нём, не переставая, целых два урока, я вдруг поняла, что больше не могу о нем думать. В моей голове совершенно не осталось для него места. Столько всего было другого важного, волнительного и нерешенного, что Дубенко там уже никак не помещался. На долгое время он полностью исчез из моей жизни и с тех пор находился, где-то далеко в прошлом, куда возврата больше не было. И если по мнению Ольги Леонидовны моё бегство из реальности было связанно именно с ним, то я готова была бежать и дальше, в любую другую точку своего воображения, лишь бы избавиться от этого навсегда. А в своём воображении я имела право на любое, пусть и не самое цивилизованное, но зато самое действенное и справедливое решение. После седьмого урока, стараясь ничем не выдать своего волнения, я вышла из школы. На улице уже стояла теплынь, и можно было не тратить время на одевание. Огляделась по сторонам. Они поджидали. Я свернула в сторону дома, они молча двинулись следом. Затаенная угроза, читающаяся на их лицах, в полной мере передавала серьёзность их намерений, пугая намного сильнее, нежели свист и обзывательства. Я прибавила шагу. В одном кармане у меня лежал остро заточенный карандаш, в другом — новый телефон. На телефон я возлагала большие надежды, а карандаш приготовила на крайний случай. Если вдруг придется серьёзно отбиваться. Надеясь, что в случае чего у меня хватит духу воткнуть его кому-нибудь из них в руку. Можно было пойти в магазин и отсидеться там, но одна дорога туда проходила через пустые дворы, а другая мимо гаражей, где они могли спокойно поймать меня. Так что я, стараясь не бежать, довольно быстро шла в привычном направлении. Дубенко окликнул, когда мы почти дошли до моего дома. Я уже видела свой подъезд. — Эй, аллё, Котова, ты в курсе, что мы к Серёге в гости идём? С тобой, между прочим. Будешь нам рассказывать, что это за недоразумение такое вышло. Зинкевич заржал. К Серёге — это означало к Тарасову. И тогда я поняла, в чем заключался их план. Они так спокойно шли, потому что собирались затащить меня к нему домой, в соседний подъезд. И теперь были уверены, что уже никуда не сбегу. Макс говорил, что хуже оружия бывает только телефон. Я достала его и включила камеру. Развернулась к ним и принялась на ходу снимать. — Ты чего делаешь? — крикнул Тарасов. — Снимаю вас, чтобы иметь доказательства, что вы надо мной издеваетесь. — Ой, как мы издеваемся, — работая на камеру, Дубенко состроил противную рожу. — Очень страшно издеваемся. Идем той же дорогой. И от этого Котова навоображала себе бог знает что. — У неё паранойя, — крикнул Зинкевич. — Я вообще домой иду, — подхватил Тарасов. И мы так пошли. Я — надеясь на то, что всё обойдется, они — шепотом переговариваясь и придумывая, как поступить. Если бы не голубь, мне бы, возможно, удалось уйти от них, но он так резко выпорхнул из лужи у меня под ногами, что, невольно шарахнувшись, я на несколько секунд отвернулась. И тут же в спину кто-то толкнул, так сильно, что я не удержалась и упала на колени. На руку, всё ещё сжимающую телефон, опустился ботинок Дубенко. — Ну чё, курица, докудахталась? — Смотри, у неё юбка задралась, — хихикнул Зинкевич, — а потом будет врать, что это мы задираем. — Ну-ка, ну-ка, — подключился Тарасов. — Ща сфоткаю. Я стала проверять юбку, но Дубенко придавил руку сильнее: — Да, ты не дергайся. Сказали задралась, значит, задралась. Неожиданно сзади раздался громкий отрывистый свист. — Эй, пацаны, а что, сегодня в зоопарке амнистия? — услышала я знакомый голос. — В смысле? — удивился Зинкевич. — В первый раз столько шакалов в одном месте вижу, — Тифон подошел. Его бандана была натянута по самые глаза, на голове капюшон. — Лучше не лезь, — предупредил Дубенко. — А то что? Но ответить Дубенко не успел. Тифон ударил его быстро, как бы между делом. Коротко и резко. Дубенко неуклюже свалился. Тарасов ринулся в драку, но тут же получил открытой ладонью в нос и, откинувшись назад, схватился за лицо. Зинкевич попятился. Но Тифон быстро поймал его за отворот куртки. — Кто Дубенко? Зинкевич молча кивнул на приподнявшегося и трясущего головой приятеля. Выпустив Зенкевича, Тифон ухватил Дубенко за грудки и поднял на ноги. — Короче, ещё хоть одно неловкое движение в её сторону, — он кивнул на меня. — И объяснять буду подробно. С черепно-мозговыми и челюстно-лицевыми. Дубенко замахнулся, но Тифон, ловко отклонившись, ударил его вначале в живот, а, когда тот согнулся, коленом в лицо. Дубенко снова упал. Во взгляде у Тарасова читалась полная растерянность: он всё ещё хотел вмешаться. А Зинкевич явно слинять. Гроза всей школы, крутой и страшный Дубенко валялся на земле, как ребенок. Из губы у него пошла кровь. И я почувствовала то, из-за чего месть называют «сладкой». Подняла телефон, чтобы заснять это комичное зрелище, но Тифон сказал: — Иди домой. Мы тут без тебя договорим. — Я уже думала, ты не придешь. Глаза хитро улыбнулись. — У меня всё под контролем. Я сказала «спасибо» и ушла.