Свежий ветер

      Старый Бабуин, посасывасывая гнутую трубку, сидел на лавочке около небольшого аккуратного домика. Открытое настежь окошко было наполовину задёрнуто голубыми занавесками, а в просвете между ними мелькала, всё ещё симпатичная, головка Зорицы, накрывавшей на застеленный белоснежной скатертью стол; то ли ранний ужин, то ли поздний обед. Рядом с боцманом примостился седой, как лунь, изрядно потяжелевший полковник Ром, и щурясь на алый закат, время от времени прихлёбывал из заветной фляжки, а невдалеке, на самом прибое, играли двое раскрасневшихся смеющихся мальчишек, слишком похожих на старого вояку, чтобы можно было перепутать кто их отец. — Сядет на мель через пять минут, — отхлебнув очередной глоток, флегматично проговорил Ром, указывая заскорузлой рукой на приближающийся к берегу фрегат, который в данный момент шёл в пролив между двух островов. — Не сядет, там глубины приличные, — выпустив большую струю дыма из сизого, волосатого носа, также безразлично ответил Бабуин. Корабль между тем накренился на левую сторону, и обогнув по широкой дуге оба островка, на всех парусах прямым ходом пошёл к сидящим на скамейке патриархам, словно хотел по воздуху долететь до избушки. Стоящий за штурвалом, невероятно красивый молодой человек, приветливо помахал старым морякам рукой, а высунувшейся в окошко Зорице послал изящный воздушный поцелуй. — Не зря мы его у этого островного старосты отобрали, — довольно покивал головой полковник, сунув фляжку во всё ещё крепкую руку друга. — В настоящего капитана вырос мальчонка, — сделав добрый глоток, поддакнул прищурившийся на солнце боцман. — Не хуже отца, — расплывшись в улыбке, согласился Ром. — И всё же, как же он на него похож, — смахнула слезу, тихо подошедшая женщина… Какое-то время, двое мужчин и женщина, с явным интересом наблюдали за ловкими маневрами корабля, пока наконец фрегат не пришвартовался к добротному, построенному с душой, деревянному причалу и юный капитан, оставив судно под разгрузкой, быстрым шагом направился к нетерпеливо ожидающим его друзьям. Через час, уставших за день детей покормили и уложили спать, а взрослые сели за богато накрытый стол и со светлой грустью вспоминали тех, кто никогда уже к ним не придёт.