Я люблю тебя любить

×××

Вязким комом в груди это общество. Альбедо иногда пугается до чёртиков от одного только взгляда — пустого, забвенного, туманного, но такого греховно-человеческого. Взор того, кто отбросил притворство, истинно упиваясь своей единой слабостью. Глаза-стекляшки, смотрят, не моргая, отливая малахитом и дополняя образ бесконечно уничтоженного, сломленного человека. Ему больно. Потому что смотрит Альбедо на собственное отражение в зеркале. Всё, что когда-то было внутри давно умерло, сгнило, разложилось уже на, грёбанном, атомном уровне. А он, от чего-то, продолжает ждать… Ждать того, что, каким-то чудом, положение изменится, что старые шестерёнки разума и души кто-то заменит новыми запчастичками. Да только механика никто так и не вызвал. И лежат те детальки-конструктор бесполезным хламом надежд и мечтаний, коим сбыться вовсе не суждено. Альбедо продолжает тонуть в омуте собственной беспомощности и комплексов, всё глубже погружаясь в субстанцию, с непривлекательным названием, «отчаяние». Скоро она зальёт нос, рот и уши, наполнит глотку и Бедо, таки, захлебнётся, потому что эта мерзость, наконец, перекрыла ему кислород. Страшно. Не сколько от того, что существует некая перспектива внезапного исчезновения, ухода из мира сего. Люди зовут это смертью, а Альбедо совсем не хочет её звать, потому что знает: она сама к нему придёт. Вопрос лишь в том, когда? Это и пугает — отсутствие чётких временных рамок собственного существования и никогда не покидающее парня чувство… близости к грани жизни, и того, что там следует за ней. Так и работают наркотики. И Альбедо погряз в них слишком глубоко, чтобы отказаться. Он ведь, правда, хочет отказаться. Но блядские руки дрожат так сильно, что только таблетки и порошок могут унять этот нескончаемый трэмор в руках. Ненадолго. Но пусть. Когда в кровь попадают вещества, светловолосый рисует. Его прекрасные-распрекрасные шедевральные картины, всё они — плод того, или иного прихода. И Альбедо знает: без наркотиков эти работы никогда не стали бы столь невероятными. Ведь идеи их создания просто не пришли бы в, бесспорно одарённую, но не то, чтобы прямо уж гениальную, голову парня. Он не особенный, однако психотропы дают ему возможность чувствовать себя таковым. Но в попытках потешить собственное эго и создать нечто стоящее внимания сотен тысяч людей, Бедо заигрался. А с наркотой шутки плохи. Они медленно, но неумолимо, с каждой новой дозой и приходом, вбивают новый гвоздь в крышку гроба. Его гроба. Альбедо не верит, что может в один прекрасный день просто взять и умереть. Знает, но, почему-то, всё никак не верит. Идиот? Нет, скорее просто максималист. Когда-то это осознание придёт. Но, скорее всего, тогда будет уже слишком поздно пытаться хоть что-то починить. А пока, Альбедо просто плывёт по течению и будь, что будет. Так вот и приплыл он, прямо в объятия Иля Дотторе. Однако, что синеволосый преподаватель способен принести в его жизнь, парень даже представить себе не мог. И вот, он стоит у порога его квартиры, ожидая, пока тот откроет дверь. Иль приветствует парня краткой улыбкой и, приглашающим жестом, позволяет войти. — Что же сегодня хочет от меня, мой маленький гений? Альбедо, ни секунды не колебаясь, отвечает: — Самое мощное, что у тебя есть. Студия требует от меня новых работ. Мне нужен толчок. Дотторе хмыкает, доставая откуда-то из-за шкафа небольшую коробочку. Ему то не знать, на чём, и как долго, сидит Каэдепринц. — Есть героин. Но сам себе ты его не вколишь: опыта маловато. Альбедо кривится от одного лишь слова. — Нет. Что-то, что можно принять не через вену. Что угодно. Самое мощное. — Повторяется, но и это можно понять: парня слегка трясёт от ломки. — Ну, есть, конечно, кокс. Но это выйдет тебе дороговато, солнце. Альбедо кивает. Сейчас, стоя прямо перед Дотторе, с холстом и футлярчиком с красками в руках, он готов на всё, что угодно. — Давай, поработай ротиком и получишь свои пару грамм «вдохновения». Бедо молча становится на колени, зубами расстёгивая ширинку и с готовностью берёт в рот твёрдый член своего диллера. Разумеется, в его то финансовом положении, светловолосый может позволить купить себе столько наркоты, сколько душе угодно, однако… Все вокруг считают его великим художником, чуть ли не гением. В том числе и родители парня, которые старательно контролируют все его «расходы и траты». Вот ведь ирония, неправда ли: человек, имеющий на своём счету, как минимум, пару миллионов Моры, отсасывает собственному преподу за пару грамм «белой смерти». При чём делает это старательно, заглатывая поглубже, постепенно ускоряя темп, лаская чувствительные места языком. — Хороший мальчик. Умница. Альбедо послушно сглатывает белую жидкость, пока Дотторе гладит его по щеке и волосам, аки верного щеночка. Он быстро застёгивает джинсы, поднимаясь на ноги и, спустя пару минут ковыряния в коробке, таки находит желаемое, вручая блондину маленький пакетик на зип-локе. — Здесь пара грамм. Поверь, возьмёт крепче, чем любые опиаты. Альбедо кивает, принимая в руки «свою награду» и, слегка покраснев, спрашивает: — Могу я остаться у тебя на ночь? Ты, всё равно, занят своими делами, а я хочу порисовать. Родителям скажу, что был в мастерской на окраине, вдохновлялся пейзажами ночного города. Дотт, слегка улыбнувшись, жестом показывает парню, что тот волен делать всё, чего душа пожелает. — Можешь снюхать кокс с кухонного стола — завтра всё равно придёт клининг и выдрает тут всё до блеска. — Говорит, мягко целуя светловолосого в макушку. — Спасибо. Дотторе долго и бесцельно пялится в ноутбук, делая вид, что страсть как занят работой, но на деле же, краем глаза поглядывает за движениями Альбедо. Он действительно отлично рисует. Великолепно. И преподавателя завораживает эта красота. Красота, как самого Каэдепринца, так и его искусства. Он обворожительно прекрасен в своём вдохновенческом экстазе. И наркотики тут не причём. Порою, Дотт ловит себя на мысли, что Альбедо и впрямь — не из мира сего. Слишком уж идеальны черты его лица, изгибы тела, голос, да и, в целом, каждая деталь его фигуры. Вот она — истинная чистота — идеал человека разумного.