Я люблю тебя любить

×××

Этот мир погряз во грехе. И сила его, казалось бы, сосредоточенная на человеческих жизнях, на деле же, заключена лишь в их средствах — деньгах.

Ради них, люди способны убивать, предавать, притворяться и лгать. Порою, чья-то жизнь может оказаться менее ценной, нежели стопка бумажек, связанная канцелярской резинкой.

Думаете, ваш лучший друг не способен продать вас ни за что на свете? Чтож, тогда, вы — кучка глупцов. Мой вам совет: снимите уже с себя розовые очки и поймите, что

В этом страшном, гнилом мире, всему найдётся своя цена.

Итэр закрывает книгу и засовывает её обратно на полку.

«Слишком уж это угнетающе-правдиво. Пожалуй, всё же, дочитаю, если попадётся сочинение на схожую тему.»

— Нравится? Сзади раздаётся знакомый голос. Блондин оборачивается и тотчас узнаёт в подошедшем своего одноклассника, Сяо. — Не особо. Слишком уж мрачно и, откровенно говоря, пессимистично. Автор, явно — тот ещё цинник. Это, если ты о книге, конечно. Брюнет молча кивает и подходит ближе. — Знаешь, кто её написал? Итэр хмурит брови, отрицательно качая головой. Он бы, может, и попытался бы прочитать ответ по лицу Сяо, однако, выражение его, слишком уж статичное, лишённое всяких эмоций. Бледные губы всегда сомкнуты, а янтарные глаза — совершенно пустые, словно матовые стекляшки, не способные ничего отразить. Итэра, порою, невольно посещает мысль о том, что Сяо таким и родился: замкнутым, нелюдивым, молчаливым — одним словом — странным, как и говорил ему Чайльд. — На обложке книги написан лишь псевдоним, за которым скрывается никто иной, как наш одноклассник — Син Цю. Блондин удивлённо моргает. Такого ответа он, точно, не ожидал. — Каждый в этом классе — уникален. Знаю, возможно, со стороны, тебе могло показаться, будто все они — просто кучка богатеньких идиотов, что, в своём роде, правда… — Сяо загадочно хмыкает, словно вспомная что-то, известное ему одному, создавая, при этом, весьма напряжённую паузу. — Однако, всё же, у каждого из них есть свои уникальные таланты, пусть многие и прячут их за масками и псевдонимами. Итэр внимательно изучает, в кои веки изменившееся, выражение лица брюнета. Глаза его, впервые за долгое время, перестают казаться Травелеру такими кукольно-исскуственными. — В чём же, тогда, твой талант? — Спрашивает, уверенный, что не получит ответа и, вполне вероятно, будет послан куда подальше. Однако, Сяо лишь поджимает губы, словно размышляя: сказать, или нет. — Притворяться. И, не дав Итэру и слова вставить, брюнет спешно удаляется из библиотеки. Травелеру же, остаётся лишь молча проводить его взглядом.

«А что именно он имел ввиду, я, похоже, должен догадаться сам.»

×××

— Ты злишься? Джинн нежно касается щеки парня, однако тот, грубо схватив её за запястье, отбрасывает руку. — Да. — Но, почему? Что я сделала не так?! — Сама не замечая, как перешла на крик, блондинка вскакивает с места. — Рот прикрой. Мы, всё-таки, в библиотеке. Здесь не принято разговаривать на повышенных тонах. Дилюк откидывается на спинку кресла и отворачивает голову, тяжко вздыхая. — От того я и позвал тебя сюда. Давай хоть раз поговорим без истерик и скандалов. — Голос его звучит холодно и, как-то, совсем уж отстранённо. Словно, на самом деле, Рагнвиндр вовсе не желает ни о чём беседовать. Однако, это работает — Джинн покорно усаживается рядом. Пальцами, она нервно теребит подол юбки, ведь интуиция подсказывает: разговор точно будет не из приятных. — Скажи на милость, дорогая Джинни, чем я это заслужил? Впервые за весь день он смотрит ей прямо в глаза. Гуннхильдр абсолютно не понимает, о чём идёт речь, но не может издать и звука, ведь в карминовых радужках парня отражается лишь одна единственная эмоция. И нет, это — не злость, а бесконечная печаль. — Заслужил что? Дрожащим голосом интересуется Джинн, хоть и ответа слышать совершенно не желает. — Ложь. Дилюк наклоняется к ней чуть ближе, всё так же не сводя глаз с бледного лица девушки. — О чём ты? Джинн сама не замечает, как по щеке скатывается одинокая слезинка. — О твоём пурпурном дневничке, что попался мне на глаза сегодня утром. Знаешь, было весьма занятно узнать, кто же ты такая, на самом деле. И тут в голове Гуннхильдр, наконец, складывается пазл. Оцепенев, от внезапно накатившего ужаса, Джинн тупо пялится в пол. Всё её тело, словно сковало льдом — ни шевельнуться, ни оправдаться. Хотя, если Люк дочитал до самого конца, в чём блондинка была абсолютно уверенна, любые оправдания — детский лепет, не более. — Скажи честно… — Рагнвиндр аккуратно берёт её за подбородок и поворачивает лицо девушки так, чтобы их взгляды вновь встретились. — Ты хоть когда-нибудь любила меня по-настоящему? Молчание было долгим. Таким, что ответа, пожалуй, уже и не требовалось. — Прости. Джинн глотает слёзы, обильно текущие из глаз. А на душе становится как-то гадко и, до жути, мерзко, от себя самой же. — И это всё? Правда? Неужели всё, что ты можешь мне сказать, спустя три года отношений — какое-то жалкое «прости»? Да ты, блядь, издеваешся что-ли? Дилюк не повышал голос, но, Господи, лучше бы он кричал. Невыносимо. Джинн попросту не могла слушать, как человек, искренне любивший её целых три года, сейчас совершенно ровным и обжигающе холодным тоном, говорит такие вещи. Потому что Гуннхильдр знает: это её вина. Она никогда не любила Дилюка, как парня. Лила в уши сладкие речи, обнимала, целовала, на деле же, ничего к нему не чувствуя. Ведь сердце девушки уже давно было занято… другой. — Знаешь, Джинн, я тебя не осуждаю. Ты не выбирала рождаться такой, но… Рагвинр, от чего-то, вдруг широко улыбнулся. — Но я ненавижу тебя за то, что использовала меня, как прикрытие своей ориентации. Джинн, правда, хотелось, чтобы он заплакал. Хотябы раз снял маску равнодушного спокойствия и показал свои настоящие эмоции. Но Дилюк, вопреки всему, лишь улыбнулся шире. — Ненавижу за то, что солгала о взаимных чувствах и позволила мне тебя любить. Я. Тебя. Ненавижу. Бессердечная. Тварь. Произнося последнюю фразу, он чётко выделял каждое слово. — Я не выдам тебя и твой секрет, однако, на этом, нам, всё же, придётся разойтись. Спасибо тебе за то время, в котором я чувствовал себя любимым, хоть всё это и было обычным притворством. Прощай. Он встал и неспешным шагом направился к выходу из библиотеки. И только, когда за парнем захлопнулась дверь, Джинн поняла, почему тот улыбался.

«Когда человек улыбается, ему куда легче сдерживать слёзы.»

Это были слова, произнесённые Дилюком пару лет назад, в ходе какого-то философского разговора. И только сейчас до Гуннхильдр дошел их смысл.

«Он просто не хотел плакать… при мне.»

— Божечки, что же я натворила… И по щекам Джинн вновь заструились слёзы. Но на сей раз, от осознания того, какую мучительную боль она причинила человеку, что готов был положить весь мир к её ногам, стоило об этом только попросить…