Хитиновый покров

Вадим сосредоточенно выкладывает на стол продукты. На фоне мерно бубнит телевизор, Вадим слушает краем уха про странный купол над Сибирью. Сима тут же вертится в своем креслице: – Пап, а что на завтрак? – А что ты хочешь, малыш? – Хочу сырники! Тут он угадал – Олег часто балует их, Сима от его готовки без ума. Вадим постарается не ударить в грязь лицом, пока тот снова в командировке. – А папочка скоро вернется? Олег два дня как уехал – сорвался в ночь, перепугав и Симу, и, если честно, Вадима тоже. – Папочка должен помочь своему другу, – объясняет спокойно, – потому что настоящим друзьям надо помогать, точно? Сима кивает – да, так они ее учат. Вот у Олега есть один такой друг. Вадим не знает, какое чувство сейчас раздирает его сильнее – жгучая ревность или темная, засасывающая тревога, которая тянет свои костлявые пальцы и напоминает, как пару месяцев назад у него сжалось внутри от вида пяти свежих шрамов, как сильно он хотел отомстить и спрятать Олега от всего мира, чтобы больше не сходить с ума, не ощущать несбывшейся тоски, не слышать хриплого “Все в порядке”. Он отвлекается на рутину – замешивает тесто, греет сковородку. Сима увлеченно помогает ему, но больше пачкается в муке и балуется. Вадим все равно хвалит ее и чмокает в кончик носа, та в ответ оставляет ему на футболке мучной отпечаток крохотной ладошки, отгоняя мрачные мысли. Диктор новостей прерывается на экстренное включение, чуть повышенным голосом рассказывает про события в Сибири и таинственную пропажу Разумовского, и Вадим все понимает. Он так сильно сжимает в руках миску, что та идет трещиной по краю. Дико хочется курить. Сырники сгорают и отправляются в мусорку. Он звонит Олегу два, пять раз, десять. Пишет. Звонит еще. На двадцатом неотвеченном вызове давит порыв расколотить бесполезный телефон о стену, растоптать осколки, раздавить голыми руками до крови, чтобы снаружи стало больно, а не внутри. Срывается и выкуривает треть пачки разом. Предчувствие отвратительное до тошноты. После перерыва от сигарет голова кругом и руки воняют, он трет их мылом и понимает, что те дрожат. Хватается за края раковины, смотрит на себя в зеркало – уставшая рожа, в глазах полопались капилляры, щетине три дня, выглядит, как псих какой-то. Больше не курит, чувствует только, как от бессилия внутри сжимается тугая пружина, давит на ребра изнутри – дышать не дает. Он прикидывает, что Олегу нужны максимум сутки, чтобы добраться до Питера. На третий день Вадим получает с незнакомого номера два слова: “Жив. Прости”. Хмыкает: за что прощать? Возвращайся лучше. Они ждут еще день, другой, Вадим врет Симе – и себе, что хуже в сто раз, – что Олег просто занят, просто надо чуть-чуть подождать. Он понимает, что дошел до самого дна, когда осознает, что Олег не вернется. Остается простить.