Хитиновый покров

Ткань от крови уже холодная, липкая. Вадик рвет ее, споро стаскивает лохмотья к кисти вниз и бросает быстрый взгляд на пацана. Он про себя называет того Сержантиком – тот молодой, хотя уже успел нахвататься борзоты, оброс тонкой броней отчужденности. Сидит, бледный, сжимает красивые губы. – Больно? Кожа его под разорванным рукавом горячая. Больно, конечно. Сержантик не отвечает, вообще никак – ни кивает, ни мотает чернявой башкой, будто все равно ему. – Потерпи, Сержантик, щас залатаем тебя. Болтая себе под нос, Вадик сосредотачивается на знакомой механике – бегло осмотреть рану, накрыть сложенной кое-как салфеткой, бинт под плечо, по спирали, повторить. Старается не смотреть на Сержантика, но уж больно тот красивый, так и притягивает взгляд. Высокий, как Вадик, – он на того давно издалека поглядывал. Чернявый и остроносый, как даргинец, крепкий – видно, на спорте пропадал. Терпеливый. – Повезло тебе, еле задело, – Вадик продолжает болтать, будто словами сможет заговорить боль. – У нас был тут как-то неудачливый пацан. Схватил осколок и уже в больничку ехал, а по пути под минометы попал, полголовы ему снесло. Сержантик никак не реагирует на его полувыдуманную байку, только раздувает шире ноздри и сжимает сильнее губы. – А ты везучий, считай, и не потрепало тебя. Вадик бинтует дальше и старается не отвлекаться, особенно на то, как сидит – на коленях перед Сержантиком, оседлав его для удобства. Он бы к любому так сел, конечно. Но на коленях перед красивым Сержантиком спокойно не усидеть – так и тянет поерзать, посмотреть, тронуть лишний раз. Он представляет, как цепко ухватил бы того под острую челюсть и поцеловал бы. Даже без языка, просто касался бы чужих губ своими, и уже было бы достаточно. Картинка на секунду завораживает, потому что теплый, податливый и молчаливый Сержантик – прямо перед ним, даже рукой тянуться не надо, одно неловкое движение – и твой язык у того во рту, Вадик, что ты творишь? Жар давит изнутри и снаружи, из-под шлема по виску предательски стекает капелька пота. Вадик ловит щекочущее движение, не отвлекаясь, облизывает нетерпеливо губы и мотает головой, отгоняя непрошеные желания. Бинтует на совесть. – Порадуй матушку сегодня. Скажи – второй раз родился. Ему кажется, времени прошло – вагон, а на деле и двух минут еще не натикало. Закончив и подтолкнув край бинта под повязку, Вадик не удерживается. Сжимает плечо, прямо рядом с местом, где по касашке прошел осколок и оставил Сержантику некрасивую кровавую борозду. Ждет, что тот поморщится или зашипит, пошлет, столкнет с себя или заедет в тяжелую челюсть с незадетой левой. На решение тому – доли секунды. Вадик ждет. До него запоздало доходит двусмысленность их позы и то, что они проводят в ней уже чересчур много времени. Сержантик будто думает ровно о том же. Поднимает на Вадика тяжелый взгляд и вдруг улыбается легко и еле заметно. Взмах ресниц – и нет больше ни улыбки, ни даже тени ее, может, Вадику вообще привиделось. Мираж. Чего только в пустыне не случается. На всякий случай улыбается в ответ. Скорее скалится, конечно, широко и ярко, и хлопает Сержантика по здоровому плечу. Теперь точно подружатся.