А закаты алые.

            Майское военное утро на железнодорожном разъезде, находящемся близ небольшой деревни Сяргилахта, всегда начиналось рано, еще до первого крика петуха. Старшина обустроенного военного лагеря, Арсений Сергеевич Попов, всегда просыпался до рассвета, чтобы совершить обход охраняемой местности. С марта здешняя железная дорога частенько попадала под немецкие бомбежки, поэтому руководством в Москве было принято решение отправить туда подкрепление во главе с тридцати восьми летним командиром, отличившимся неоднократными успехами еще в финской войне тысяча девятьсот тридцать девятого. Однако же, словно специально, именно с момента прибытия Арсения Сергеевича атаки на станцию и ближайшие к ней поселения резко прекратились. Жизнь в деревушке стала относительно спокойной и размеренной, но отсылать старшину обратно в столицу не решались, хоть и ситуация там обстояла намного сложнее. Тем не менее Попов не терял бдительности и всегда был начеку. Свои обязанности он исполнял добросовестно и полностью, два раза в неделю отправлял отчет о службе в Москву. На награды и высокое звание не метил, убежденный в том, что тем, кто идет на фронт за славой, на войне делать нечего, железки на том свете привилегий не дадут. Командиром движела другая мотивация - месть. В ноябре тысяча девятьсот сорок первого года фашисты во время Ростовской операции расстреляли жену и семилетнего сына Арсения, которых тот не успел вывезти из города, ибо обстрел гражданского населения враг начал внезапно и без предупреждения. О смерти близких старшина узнал прямо во время боя от одного из рядовых подчиненных солдат, оказавшемся свидетелем трагедии. Их тела удалось найти только спустя восемь дней под обломками одного из разрушенных домов. Тогда Арсений Сергеевич пожалел, что не умер вместе с ними. Убитый потерей он абсолютно потерял смысл жить дальше, но слишком долго горевать ему не дали. Будучи человеком военным, его звал долг перед Родиной. Со дня похорон не прошло и девяти дней, когда генералитет выслал Попова из Ростова в Москву, где он какое-то время нес службу в артиллерии, но душой поклялся уничтожить столько фашистов, сколько придется встретить, не скупясь на жестокость и беспощадность.       На войне каждый потерял кого-то родного, в этом старшина не был уникальным. Доля, выпавшая на страну, омывала кровью всех людей, не спрашивая пола, возраста и не ссылаясь на справедливость. Каждый день умирали целые сёла от голода и отряды солдат от тяжелых ранений. Арсений ежедневно видел десятки молодых, едва окончивших училище ребят, уже успевших получить контузию или инвалидность. Сердце невыносимо болело за каждого из них, плач женщин и детей стоял в ушах даже во сне. Людей не успевали хоронить, а дома - строить, страна несла огромные людские и материальные потери.       Да, тяжко давалась служба в столице Арсению Сергеевичу, поэтому приехав в Сяргилахту, он долгое время привыкал только к одной тишине. Почему-то засыпать в ней было еще более тревожно, чем под выстрелы винтовок и взрыв гранат, ставшими такими привычными для слуха. Жизнь в деревне словно была оторвана от войны, жители точно так же, как и в мирное время, вели свое хозяйство, работали и даже устраивали шумные праздники, в которых командир, конечно, никогда не принимал участия. Чего, кстати, нельзя сказать о подчиненных ему зенитчиках. Ой, этот военный горе-отряд стал самой настоящей головной болью Попова! Двадцать лентяев и пьяниц дружно, как один, не упускали возможности надраться, как свиньи, да залечь с какой-нибудь бабой на сеновале в поле. И ладно бы, если такое происходило редко, но ведь буквально каждый божий день к старшине прибегали жаловаться сяргилахтцы на очередной устроенный дебош его солдат. Всю кровь выпили, честное слово! Никакое наказание не действовало: ни двухсуточный караул, ни угрозы отправиться под трибунал, даже розги, которые однажды применил Попов на одном из особо буйных зенитчиков, не стали ни для кого уроком. Да потому что правда невозможно уже, хоть удуши каждого! Взрослые зрелые мужики, бывалые бойцы совершенно распоясались, оказавшись в провинции, вне надзора генералитета. А один командир с оравой бездельников уже не справлялся. Вместо того, чтобы подготавливать военное оружие, проводить учения, обеспечивать контроль и безопасность разъезда, приходилось только носиться за взводом по всей деревне, только и успевая срывать голос и нервы.       Вот и сегодня, когда наступило время подъема, Арсений Сергеевич, как обычно, прибыл в казарму, дабы разбудить подопечных и разделить их на группы для утреннего обхода. Однако уже переступив порог невысокого тесного помещения, в нос Попова тут же врезается терпкий неприятный аромат крепкого спиртного. Зенитчики в самом своем безобразном виде спят в кроватях, а некоторые и возле них на полу, громко храпя и бормоча что-то пьяное себе под нос. Настроение командира моментально падает, все внутри наполняется гневом, вена на шее опасно напрягается и проступает через кожу. Сначала мужчина ошарашенно носится взглядом по не реагирующим на его присутствие солдатам, буквально испепеляя каждого глазами. Опять напились, ироды! Да сколько это будет продолжаться?! - Подъем, собаки бессовестные! - во весь голос злым тяжелым басом крикнул Арсений, искривляя в отвращении тонкие губы. Некоторые зенитчики сразу же пробудились от звонкого возгласа старшины. Морщась и беспомощно хрипя, начали разлеплять сонные заплывшие глаза с тихими ругательствами и прерывистыми шумными вздохами. Перегар от такого количества похмельников стоял просто жуткий. Даже окна казармы запотели. Попов брезгливо морщил нос, наблюдая за попытками солдат подняться на ноги, а ярость тем временем вздымалась в нем все выше. - Выпоротки несчастные, опять квасили всю ночь! - еще громче и свирепее кричал командир. Взвинченные, но слишком слабые от похмелья рядовые не справлялись с собственными ногами, когда намеревались встать. Скоро в казарме остался лишь один зенитчик, так еще и не подававший признаков жизни. Не контролируя агрессию, Арсений схватил первое, что попалось под руку - пустой железный стакан, в котором определенно еще не так давно была налита водка, что стоял рядом на длинном деревянном столе, и лихо замахнувшись, кинул его прямо в голову спящего в неестественной позе на полу в углу тучного бородатого мужика. Раздался короткий характерный звук удара, и солдат вздрогнув, открыл глаза со смачным матом. - Товарищ старшина, не кричите вы так. Мы пол рюмашки бахнули-то всего! Для сна крепкого, только-то! - отчаянно взмолился высокий плотно сложенный солдат лет двадцати семи, почесывая затылком больную гудящую голову. Наверняка еще не отрезвевшему подчиненному Попов ответил с оскалом: - Ты, околотень, на войне спать крепко собрался?! - и в пару размашистых шагов подскочил к нему и отвесил приличную оплеуху по затылку, от чего мужчина жалобно взвизгнул и схватился за ушибленное место. Но будь его воля, Арсений Сергеевич до смерти заколотил бы тут каждого нерадивого зенитчика без какой-либо тени пощады. Как же сильно его раздражало, что вместо того, чтобы заниматься действительно важным делом, он должен тратить силы на ругань с кучкой бесполезных выродков! - У меня никакого терпения на вас уже не осталось! - никак не унимаясь, продолжал злиться Попов на виновато повесивший головы взвод. Едва ли, конечно, хоть один из них в полной мере осознавал свою вину, но плещущий гневом командующий в каждом вызывал судорожный страх и панику. Пока все притихнув оставались на своих местах почти не шевелясь и не дыша, один из рядовых все же решился робко воскликнуть: - Вы простите нас сердечно, Арсений Сергеевич! - старшина резко повернул к нему голову, готовый прямо сейчас достать свой автомат и пустить пулю в лоб пустоголового солдата. Хоть толку больше было бы! Находиться в душной, насквозь пропитанной вонью казарме было уже невыносимо. Тем более в окружении полупьяных оборванцев. Поэтому, холодно озвучив им приказ быть в полной готовности к утреннему обходу через десять минут, Попов сплюнул на пол скопившуюся во рту слюну и все еще продолжая уже тише ворчать, вышел на улицу.       Сам командир временно поселился у добродушно приютившей его Златы Ивановны, престарелой вдовы, потерявшей мужа еще в гражданскую. Женщина была только рада компании Арсения Сергеевича, ибо долгие годы после смерти супруга жила в полнейшем одиночестве, детей не имела, только десяток гусей во дворе, да совсем небольшой огород. Тоскливо было, хоть на стены лезь! Относительно молодой военный стал ей сыном, которого у нее никогда не было. С воодушевлением она готовила ему еду, стирала вещи и с удовольствием выделила в доме Арсению комнату покойного мужа, где достаточно быстро старшина обжился. В ответ он помогал Злате Ивановне с более тяжелыми бытовыми хлопотами: рубил дрова, косил траву во дворе, белил печь и даже затеял небольшой ремонт в хате. Родная мать его умерла, когда Попову было еще шесть лет, заболела в одну морозную зиму и не прошло и месяца, как скончалась от тяжелого воспаления легких. А отец тоже был человеком служивым, по его стопам тогда еще совсем юный мальчик и пошел. Сергей пал в русско-японской войне в тысяча девятьсот пятом, когда Арсению был лишь один год, и о папе он знал лишь по рассказам матери, но этого хватило, чтобы вдохновиться его храбростью и всю жизнь хранить память о нем, как о герое. Вероятно, что где-то глубоко в душе командир видел в Злате Ивановне так рано погибшую маму, поэтому относился к ней с не меньшей теплотой, чем она к нему.       Когда мужчина вернулся в дом, женщина уже проснулась, хоть и было еще достаточно рано. Она не заметила, с какой яростью Попов хлопнул дверью и нервным быстрым шагом прошел в комнату. - Арсюшенька, ты пирожки с картошкой будешь? Еще горячие! - крикнула она с кухни, гремя посудой. - Нет, теть Злата, я не голоден, спасибо, - бегло отозвался старшина прежде, чем закрыться у себя. Остудить вспыхнувший в душе пожар злости и раздражения совсем не получалось. Несколько минут командующий нервно ходил туда-сюда из одного угла комнаты в другой, то и дело сжимая скулы и кулаки в занесенных за спину руках. Ну за какие грехи ему попался такой бездарный военный отряд? Они же только водку лакать умеют, да по девкам деревенским ходить! А время ведь такое неспокойное. Случись что, любая атака немцев на Сяргилахту и ее окрестности, кто пойдет отбиваться? Толпа немощных пьяниц? Это сейчас пока все тихо, в любую минуту может все измениться, а один Арсений Сергеевич оборону физически не выдержит. Это начинает уже всерьез беспокоить его. Решение приходит спонтанно, когда старшина опускается за свой письменный стол и достав из шкафчика внизу пару чистых листов бумаги и тонкую перьевую ручку, начинает писать письма к Московскому Высшему Военному Управлению: одно с недельным отчетом о ситуации на местности, а второе - с просьбой выслать ему новый отряд зенитчиков, не пьющих и желательно опытных, а этих к чертовой матери отправить в отставку.       Следующие две недели Попов ждал ответа от руководства, как второго пришествия Христа. Солдаты продолжали целыми сутками пить и развратничать, тем самым всякий раз доводя командира до точки кипения. Вся деревня на уши переворачивалась от его криков и ругательств, но также и от пьяных дебошей рядовых, которые среди ночи могли разгуливать по улице и прямо под окнами спящих жителей горланить песни, не попадая ни в мотив, ни в ноты. Матери разбуженных детей в ярости приходили и в три, и в четыре часа к дому Арсения Сергеевича и жаловались на беспредел его зенитчиков. Ну а что тот мог сделать, если эти хулиганы неисправимы? Конечно, приносил глубокие извинения и обещал применить самое суровое наказание. Однажды даже один из отряда, достаточно крупный, но низковатый солдат лет тридцати, предпринял попытку угостить спиртным старшину, решив, что тот злой от того, что не пьет вместе с ними. Впоследствии этому «умнику» товарищи перебинтовывали разбитый нос. На военные учения они не ходили, Попов уже даже начал сомневаться в том, что они вообще умеют стрелять. И от таких мыслей в душе становилось все более тревожно за судьбу Сяргилахты.       Но вот одним пасмурным утром командир, приведя себя в порядок и одевшись в форму, вышел к территории лагеря, где располагалась казарма. Уже готовый к очередному мерзкому созерцанию храпящих и дышащих перегаром рядовых, он отворил дверь и осмотревшись, изумленно замер. Перед ним не было ни одного знакомого лица, только трое юношей одетых в советскую военную форму, что сразу отсекло мысли о немецких разведчиках. Они дружно раскладывали свои вещи на заправленных постелях. Кстати, Арсений на мгновение задумался о том, что в казарме необычайно чисто. Полы вымыты, койки застелены, на столе только дорожные сумки, видимо, этих парней. Никаких бутылок из-под водки, небрежно разбросанных кружек и чекушек. Да даже проветрено внутри! Пожалуй, такой порядок здесь последний раз наблюдался лишь когда, он только прибыл в деревню. Но куда большее удивление у командующего вызвали незнакомцы. Трое ребят, совсем молодых, больше похожих даже на детей, с взаимным интересом разглядывали Арсения Сергеевича. Вскоре тот не выдержал и несколько грубовато воскликнул: - Вы кто такие?       Юноши быстро переглянулись друг с другом, заметив количество звезд на погонах мужчины, и тут же все поняли, в отличие, кстати, от него самого. Моментально оставив свое занятие, парни выстроились перед командиром в ряд и прижав руки по швам, чуть высоко подняли головы, выпрямились. - Товарищ старшина, взвод зенитчиков прибыл по направлению из Москвы, - словно заученный текст отчеканил тот, что стоял с краю - самый низкий из них русый мальчишка со светлой, почти бледной кожей и карими глазами. После этого он протянул Арсению вытащенное из кармана камуфляжных брюк письмо с печатью Военного Руководства. Попов недоверчиво поднял бровь, и не сводя взгляда с молодого солдата, взял из его рук конверт. Вскрыв его и прочитав содержимое, командир сперва решил, что это какая-то глупая шутка. Генерал-адмирал, от кого, собственно, и было написано письмо, сообщал о том, что его просьба о замене зенитного отряда была одобрена, и на замену прошлым курсантам были высланы новые - единственные, по мнению главнокомандующих, подходящие под критерий «не пьющие», а конкретно, выпускники военного московского училища. «Они мне детей отправили?!» - с ужасом про себя догадался Арсений Сергеевич, снова и снова перечитывая недлинный текст послания, отчаянно стараясь найти в нем фразу «Шутка! Конечно, нет! Скоро прибудут нормальные солдаты, не тревожьтесь, любезнейший господин Попов». Но ничего подобного в строчках не было. Ошарашенно мужчина оторвал взгляд от бумаги и медленно поднял его на выстроившихся перед ним мальчишек. Боже, да, именно мальчишек! Да им на вид не больше семнадцати лет! Выпускников на фронт… это надо ж было додуматься! - Они там в минобороне все контуженные что ли сидят?! - повысив тон, возмущенно вспыхнул старшина, преодолевая острое желание разорвать письмо вместе с конвертом на мелкие кусочки. Тот солдат, что стоял первым, высокий, светловолосый и до боли уж слишком худой с яркими зелеными глазами, как-то неуверенно и опасливо переглянулся со своим товарищем рядом - смуглым полноватым грузином, с каким-то нелепым маленьким черным хвостиком на голове, после чего потупив взгляд, произнес негромко: - По приказу генерал-адмирала Фролова нас выслали к вам, товарищ старшина, - Попов тут же раздраженно воскликнул: - Это я уже понял! - а потом несколько раз удивленно хлопнул глазами и обратился уже ко всем вместе: - Какие вы зенитчики?! Молоко на губах не обсохло, они воевать приехали! Мне с вами что делать?! - с каждым словом громкость его голоса повышалась. - Ну как мы понимаем, обучать… - робко откликнулся тот, что средний, заметно испугавшись грубости командира, который стоял перед ними и еще какое-то время не мог поверить в происходящее. Да что ж такое делается! Одних дураков на других поменяли! А Арсений вообще-то не об этом просил, он хотел нормальных крепких бойцов, а не детский сад в военном лагере устроить. Они там в управлении чем думают вообще?! Попов злился и на генералитет, и на высланных солдатов в равной степени. Более полминуты потребовалась мужчине, чтобы освоить эту информацию, а потом глубоко вздохнув, чуть спокойнее, но не менее твердо спросить: - Ладно… Где остальные? - ребята синхронно в непонимании и смятении нахмурились, а старшина продолжал пытливо изучать взглядом каждого. - Дак нет остальных, командир… - немного помявшись, воскликнул крайний стоящий солдат, тот самый, что подал письмо. Попов не мигая и искривленно на него выставился. - В смысле? - сказал он, уже подсознательно понимая, в чем дело. Тем не менее парнишка кое-как преодолев себя, ответил: - Трое нас прибыло.