october notes

             — выглядишь… хорошо.       — оу, это все?       подобрать более точную формулировку кажется весьма сложной задачей, учитывая факт того, что вся кровь в теле цзян ваньиня приливает на юг, а самоконтроль грозится пойти трещинами.       — мне кажется, это именно то, что я искал, — мягкая поступь выводит из себя, словно хуайсан на носочках идет не по полу, а по чужой грудной клетке, — оно неброское, но и не слишком домашнее. и хорошо сидит.       — хорошо сидит.       — ты правда не можешь ничего добавить? мне важно знать.       — ты выглядишь блядски хорошо.       хуайсан улыбнулся — его подобные выражения не смущали, ему было важно слышать заложенную в них интонацию и эмоцию.       просто цзян чэн слаб перед его фигурой. просто не хуайсан очень любит чужое внимание. просто они удачно совпали предпочтениями, и переступить черту, разделяющую восхищение и желание прикоснуться, было сложно для обоих.       это было просто — отказаться от изречения о том, что красивое белье, одежда и косметика нужно использовать только в важные, подходящие для этого дни, что на каждый день можно обойтись чем-то непримечательным и простым. хуайсану это не нравилось с самого начала, он хотел быть красивым ежедневно, для него каждый день был подходящим и важным, и мнение общества очень скоро утратило свою значимость, уступив место непоколебимой уверенности и отведенному под нижнее белье ящику комода.       позволить себе большие траты на такие вещи было проще, чем казалось на первый взгляд. стипендия и выручка с художественного заработка позволяли хуайсану кормить себя в кафе трижды в неделю, и нужно было всего лишь сдвинуть приоритеты, чтобы походы в кафе стали чеками из бутиков. он не сидел на шее у брата или у своего парня, эту часть своей жизни он оплачивал самостоятельно, и никто не мог ему высказать и слова против.       никто, так-то, и не собирался. вдобавок к способности обеспечивать у хуайсана было тело, за которым он ухаживал и которое невероятно любил, от изгибов линий до крошечных родинок.       к выпискам с карточки и привлекательности добавились уверенность в себе, любовь к себе и родившаяся от них сексуальность, которую хуайсан излучал, как флюиды или резкий парфюм — ударял в голову того, кто подобрался бы слишком близко.       — я уже чувствую, как ты смотришь. не стесняйся, а-чэн, это и для тебя тоже.       цзян чэн подобрался слишком близко. быть одурманенным этой красотой ему нравилось запредельно сильно.       если бы его спросили, что именно так дурит его, что именно заставляет его чувствовать растерянность и персональную атаку, он бы не смог ответить, не смог, даже если бы разрешили звонок другу или помощь зала — играла совокупность фактора, отработанная походка и выигрышно сидящее белье, уверенный взгляд и акцент там, где он был нужен.       хуайсан строил свой образ как любимое произведение, вкладывая в себя все, что было можно, чтобы видеть в зеркале лучшую версию себя каждый день, чувствовать себя лучшим каждый день, а ваньинь был рядом, ждал его из бутиков, носил пакеты с покупками, поддерживал и был единственным зрителем, когда хуайсан распаковывал что-то новое. он был допущен к этой красоте, внесен в список привилегированных, и от этого вело, мазало нещадно, словно одной реакции собственного тела ему было мало.       позади хуайсана зеркало, ему не нужно вертеться, чтобы показать всего себя — цзян чэн смотрит со всех сторон долго и пристально, легко касается пальцами тонкого шва сбоку и края ткани, задерживает прикосновение, словно пытается запомнить это ощущение.       внимательный взгляд не смущает, лишь щекочет изнутри и заставляет хуайсана расплыться в улыбке. именно этого он добивался, именно для этого он делает все — чувствовать себя невероятным, чувствовать себя желанным. ваньинь подходит ближе, прижимает к себе и кладет ладонь на поясницу увереннее, уводя ее вниз и ощупывая настойчивее, смелее.       — не боишься порвать?       — не находил у себя привычки портить красивые вещи.       — со мной почему-то это не работает, — хуайсан льнет к нему, закидывая руки за шею и склоняя голову к плечу, — после тебя всегда выгляжу как атомная война.       — тебе не нравится?       — отнюдь. просто забавляют такие двойные стандарты.       — мне слишком нравится это белье, — пальцы скользят под ткань, касаются кожи. — не смогу уравновесить это, уж прости.       — не извиняйся, просто сделай это, я не хочу ждать.       зеркало холодит спину, когда ваньинь поднимает его на руки и прижимает, хуайсан вздрагивает и цепляется за него сильнее, впивается в плечи, задирая голову — он дразнит, не давая поцеловать себя, но цзян чэн привык играть на этих условиях, прикасается губами к кадыку и давит сильнее нужного, оставляет влажный след.       эта игра никогда не была выигрышной для них обоих. не хуайсан заведомо в проигрыше, лишь оттягивая момент признания в этом, а цзян чэн проигрывает с самого начала, даже не пытаясь сопротивляться влечению. они проигрывают, выигрывают, и это не имеет никакого чертового значения, остается на задворках сознания.       это на потом. сейчас внимание сосредоточено на другом.       касания не щадящие ни в одном месте, ваньинь сжимает ягодицы под бельем сильнее нужного, кусает чувствительное место на изгибе шеи, и хуайсан в его руках чувствительный и податливый, сдавшийся сразу же, не пытающийся растянуть это — собственная красота дурманит и его тоже, он не исключение, и если бы ему предложили трахнуть самого себя, он бы согласился моментально.       ноги подкашиваются, когда цзян чэн заставляет его встать, колени подгибаются, когда он быстро и уверенно стягивает черную ткань вниз, хуайсан чувствует себя так, как будто упадет, пока аккуратно вышагивает из упавшего на пол белья, но тут же оказывается в руках снова, и губы ваньиня на его, целуют требовательно, жадно, вкладывая все, что он ему не высказал — в основном про желание и про любовь, если переводить на слова.       хуайсан зажат между зеркалом и своим парнем, кажется еще меньше, чем есть, и эта разница давит на него, заставляет чувствовать себя уязвимым — и, к его ужасу, ему более чем комфортно быть таким.       желанным, красивым, изящным.       — тебе нравится? — спрашивает он меж поцелуев, часто-часто дыша и опираясь на чужое тело сильнее нужного.       — нравится, — отвечает ваньинь и разворачивает его спиной к себе, целует за ухом, в шею, в линию челюсти, — нравится так сильно. ты красивый. ты чертовски красивый.       он дразнит его поверхностными касаниями, сводит с ума ограниченными возможностями, и хуайсан смог бы пережить это, если бы не видел собственное отражение.       алые щеки, припухшие губы. широкие ладони на бедрах, темнеющие следы укусов.       — такой красивый, — шепот в ухо не пугает — распаляет, — ты прекрасен.       на весу непривычно, но не неприятно.       на весу обостряется уязвимость, зависимость от чужих рук и легкое ощущение беспомощности, ноги не касаются пола, а руками ни ухватиться, ни опереться.       голова кружится, дышать сложнее, и до одури хочется плакать — не от боли, а от удовольствия, от заполненности, от жара внутри и сзади.       цзян чэн умело пользуется ситуацией, управляя ей и чувствуя себя как никогда хорошо, вбиваясь в своего парня и сжимая зубы на тонкой коже шеи, будучи слишком увлеченным им и его телом для того, чтобы хоть раз поднять голову.       это тело его влечет, он так чертовски уязвим перед ним целиком и по отдельности, перед мягкими бедрами, которые безжалостно сжимает, перед плавными изгибами шеи, которых касается губами, перед каждой деталью в этой сложной картине, и он выкладывается на полную, доказывая свою любовь, и хуайсан в его руках не то стонет, не то всхлипывает.       член проникает особенно глубоко, и нет места для маневра, нет даже призрачной возможности прикрыться, он полностью раскрыт, и это чувствуется, отзывается внутри обжигающим стыдом — от того, насколько открыт, от того, насколько бесстыдно все это, от того, что все, происходящее с ним хуайсан видит в отражении зеркала.       он видит свои раскрасневшиеся щеки и разметавшуюся косу, видит алеющие отметины на плечах и шее, и это еще можно пережить, с этим еще можно справиться, от этого не подтекает крыша и не плавится мозг.       от выигрышного обзора на себя практически изнутри у него все процессы мышления тормозят и растекаются кашицей, и невозможно сосредоточиться ни на чем, ни на хлюпающей и текущей вниз по ягодицам смазке, ни на слишком сильно сжатых зубах на шее, ни на пульсации внизу живота, весьма откровенно намекающей на то, что слишком долго он не протянет.       не то, что хуайсан не был готов к этому — он жаждал этого — просто кажется, что чувствительность выше обычного, кажется, что цзян чэн берет его жестче обычного, кажется, что все слишком слишком в этот раз, но каждое кажется сбивается и душится глубокими хаотичными толчками, уничтожающими любые сомнения.       цзян чэн не щадит ни капли, подбрасывает своего парня, чтобы перехватить удобнее, разводит его бедра и прижимается губами к нежной коже за ухом, словно намеренно играя на контексте поцелуя и проникновения.       — тебе хорошо видно, золотце? — шепчет нарочито ласково, издеваясь и не испытывая за это никакого угрызения совести. — хорошо видишь, как я вхожу в тебя?       — замолчи, я не- ах! а-чэн, если не поторопишься, — он вкладывает в угрозу максимум, который может дать, не перебивая самого себя стонами и вскриками, — я прикончу тебя.       — хочу посмотреть на то, как ты это сделаешь.       — а-чэн!       — такой прекрасный, когда так открыт. ты прекрасен, а-сан, так прекрасен.       это противоречиво — слушать комплименты, смаргивая слезы, слышать о собственной красоте, когда в зеркале отражается хаос из обнаженного тела и низменного влечения, и хуайсана мажет, ведет, он не может сопротивляться и не хотел, но чувствует себя сломленным, разрушенным этой лаской.       ему нравится быть разрушенным.       дрожь пробирает вдоль позвоночника, простреливает насквозь, когда хуайсан кончает и дергается, перевозбужденный и слишком чувствительный, вскрикивает, когда по простате проезжается член перед тем, как выйти из него, обмякает в чужих руках, ловит воздух ртом и ни о чем не просит — нет сил, и он более чем уверен, что цзян чэн поймет его без слов.       он разворачивает его к себе лицом, привалившись спиной к стене и поднимая хуайсана на руки, придерживая под бедрами особенно нежно, аккуратно. голос разума твердил о том, что пора бы закончить и окружить хуайсана заботой, но тот все еще может переспорить его, даже будучи растраханным и едва держащимся на ногах — сжимает член своей ладонью, собирает на нее смазку и водит рвано, не контролируя дрожь в конечности.       после податливого тела кажется, что ладони недостаточно, но ваньинь особенно слаб перед этой заботой и сосредоточенным взглядом хуайсана, устремленным вниз, его не хватает надолго — он впивается пальцами в чужие бедра, ненароком выбивая болезненные стоны, пытается контролировать дыхание, срываясь на низкий, громкий вздох, кончает на пальцы, сжимая хуайсана как подушку в руках.       тот не особо против — выставляет испачканную руку в сторону и обмякает на нем, прижимаясь лбом к плечу.       — заберешь их потом?       — не сейчас?       — если ты сейчас же не отнесешь меня в кровать и не дашь салфетку, я тебя точно прикончу, — шепчет хуайсан, не поднимая головы. — потом заберешь эти несчастные трусы, пойдем.       — заметь, не я это сказал.       хуайсан расслабляется, стараясь контролировать любое напряжение, даже когда ваньинь подбрасывает его, чтобы взять на руки по-человечески, контролирует всего себя, потихоньку собирая рассыпавшийся образ по кусочкам. он не будет сильным и гордо идущим прямо сейчас — позволяет себе расслабиться и заслуженно отдохнуть.       — итак… тебе есть что сказать?       — я высказал все, что мог, — ваньинь укладывает его на себя, поправляя чужие волосы. — добавить мне нечего.       хуайсан не собирается спорить — цзян чэну нечего добавить, ему нечего принять. каждый получил свое сполна, даже если источник всех бед оставили сиротливо лежать на полу.       потом заберут.