Happy Christmas

Чимин никогда не любил Рождество ДО. В его семье с самого его детства всё шло не так гладко, и двадцать четвертое декабря для них всегда было просто обычным днем. А с того года, когда отец прямо в канун Рождества окончательно и бесповоротно ушел жить во вторую свою семью, где росли девочки-близняшки, всего на полгода младше Чимина, оставив захлебывающуюся слезами и криками мать на полу в прихожей, с того дня двадцать четвертое декабря и вовсе стало для них с мамой траурным днем. Особенно для мамы. Сам Чимин не видел в этом дне ничего особенного. Он почти не помнил отца и не помнил той трагедии. И, вообще-то, не особенно в нем и нуждался. Как и отец в нем. Чимину правда не нравилось Рождество. Он никогда не любил рождественские постановки, фильмы и песни. Он был совершенно равнодушным к пестрым украшениям, разноцветным огням и хвойным деревьям, которые с ноября и в Сеуле, и в Бостоне обычно заполоняли всё вокруг. Его не умиляли взрослые мужики с искусственными бородами в красных плюшевых костюмах и толпы возбужденно гомонящей малышни с родителями вокруг них. Как и странные типы в огромных остроконечных зеленых ботинках и накладных ушах, собирающих пожертвования и зазывающих сделать платное фото. Чимин никогда не украшал свой дом, не готовил рождественских блюд, не покупал никому подарков и не отправлял открыток. Для него это был просто обычный день. Такой же, как и все остальные триста шестьдесят пять в году. Когда ему стукнуло двадцать два и он, с горем пополам закончив колледж и получив более-менее сносное предложение о работе, сбежал от к тому времени уже окончательно погрязшей в собственной депрессии и алкоголе матери в Штаты и познакомился с Хосоком и его компанией, то Рождество стало для Чимина просто еще одним поводом для похода в клуб и веселья до беспамятства. Много алкоголя, громкая музыка, безумные танцы, случайные связи и неизменные антипохмельный суп и глинтвейн, а также суточный забег в Play Station с помятым Хосоком двадцать пятого в их маленькой захламленной квартирке на окраине с брошенной, чаще всего и вовсе не работающей гирляндою на подоконнике – единственной данью празднику и всему этому буйству украшений вокруг, хотя, скорее странным, никому не нужным протестом, – вот из чего состояло его взрослое и самостоятельное Рождество. И еще подобный повторный забег на Новый год. В ночь с тридцать первого на первое всё с тем же неизменным продолжением: их квартира, глинтвейн и антипохмельный суп, FIFA и помятый, страдающий от похмелья Хосок. Но всё это было ДО. До Юнги. Они познакомились с ним случайно в «Тиндере», взаимно свайпнув друг друга в какой-то из унылых осенних четвергов. Чимин рассчитывал на приятный вечер и отличный секс на одну ночь с симпатичным, как айдол, корейцем, который работал кондитером и сам выглядел слаще любого кулинарного шедевра. Но… все планы Чимина полетели к чертям, когда он увидел эти огромные перепуганные глаза и тогда еще робкую, но всё равно самую лучшую, красивую, сногсшибательную и головокружительную улыбку на свете. Чимин сразу понял, что пропал. И попал. Ему тогда было двадцать пять, и он впервые в жизни влюбился. С первого взгляда. Раз и навсегда. В парня, который был младше его на целых пять лет и уже искал самых серьезных отношений. В парня, который уже на первом свидании заявил ему, что хочет семью и детей, а Чимин впервые в жизни подумал, что он, в общем-то, тоже. В парня, который был самым милым и самым неуклюжим человеком на свете, умудрявшимся поскальзываться и падать, а также раниться там, где это даже в теории невозможно. Поэтому с момента их знакомства у Чимина в карманах был постоянный стратегический запас пластырей, которые рано или поздно всё равно перекочевывали к Юнги. В парня, который ненавидел кофе и алкоголь и готов был продать душу за шоколадный молочный коктейль и какао с зефирками – и обязательно с двойным сахаром. В парня, который был настолько эмоциональным, нежным и хрупким, что порою Чимину было страшно его даже просто касаться. В парня, который плакал так же часто, как и улыбался. А еще собирал в округе всех бездомных щенков и котят, собак и котов. И, конечно же, тащил себе в дом, чтобы вымыть, вылечить, откормить и пристроить их. Среди сотен своих знакомых и друзей. И ведь никто не мог ему отказать! У лучшего друга Юнги Намджуна (того самого, что зарегистрировал его в «Тиндере» и буквально заставил свайпнуть Чимина, и Чимин будет всю жизнь благодарен ему за это) дома обитало таких вот найденышей целых семь штук и жило бы больше, если бы его парень Сокджин, ведущий неравную борьбу с пушистыми и хвостатыми за территорию и внимание своего любимого мужчины, не поставил Намджуну условие: либо он, либо кошачий приют имени Мин Юнги у них дома. Да что уж там, Чимин и сам бы оброс парой-тройкой питомцев, если бы не спасительная аллергия Хосока. Вот уж о чем, о чем, а о том, что он когда-нибудь будет так благодарен чихам и соплям лучшего друга, Чимин прежде даже не задумывался. Никто не мог отказать Мин Юнги. Особенно Чимин. Ведь Юнги был таким необыкновенным, искренним, добрым и… настоящим. Таким, каких было чертовски мало сейчас. Юнги был совсем не таким, как Чимин. И, разумеется, он просто обожал Рождество и всё, что было связано с ним. Юнги родился и вырос в Штатах в счастливой полной семье, был невероятно близок со своими родителями и просто обожал их, а они души не чаяли в своем любимом сыне. И, конечно же, каждый год первого декабря Юнги неизменно доставал из одной из коробок с рождественскими украшениями старый потрепанный адвент-календарь с кучей дурацких заданий, подаренный ему еще в детстве родителями, и беспрекословно жил весь декабрь исключительно по этому календарю. Достать второго числа рождественские украшения (и, конечно же, уронить себе на голову пару тяжелых коробок, заработав сотрясение). Повесить третьего венок на входную дверь (и умудриться загнать себе занозу под палец и довести себя едва ли не до шока от занесенной инфекции). Покататься пятнадцатого на коньках (и сломать себе руку или ногу – у них за эти годы всё бывало). Исколоться от макушки и до пяток, наряжая елку восемнадцатого, и потом чесаться еще целых три дня. Поиграть в снежки двадцатого (поскользнуться на льду, упасть и разбить себе губу). В этом был весь Мин Юнги. Единственное, что у него всегда выходило без происшествий, – испечь божественное печенье двадцать третьего, если он к этому моменту еще в состоянии был печь после всей череды своих рождественских приключений. Чимин сначала посмеивался над своим парнем и его небольшими, но безумно очаровательными рождественскими странностями, стараясь держаться в стороне от этого праздничного безумия Юнги, но… это же был Юнги, и Чимин и сам не понял, как начал в этом участвовать. Наверное, в тот самый момент, когда заплаканный Юнги позвонил ему в первый раз с катка и сказал, что он, кажется, сломал руку? Или когда замкнувшая гирлянда загорелась и чуть не спалила всю его квартиру? Или все-таки два года назад, когда они наконец-то решили съехаться, сняв крохотный, но такой уютный домишко в пригороде Бостона? Чимин ворчал, фыркал, делал вид, что ему не нравится быть активным участником всех этих рождественских священнодействий, но… Доставать из подвала коробки с украшениями, сдувать с них пыль и смеяться над чихающим, совсем как очередной котенок у них на передержке, Юнги. Разбирать и распутывать с ним все эти бесконечные километры гирлянд, а затем с риском для жизни развешивать на фасаде дома. Зажигать в первый раз в холодные зимние сумерки разноцветные огоньки, греясь обжигающе горячим глинтвейном и любуясь совершенно счастливой улыбкой Юнги. Выбирать с Юнги елку на какой-нибудь отдаленной ферме в сотне часов езды от города, потому что там все самые красивые и лучшие ели, грея его заледеневшие пальцы (ведь он, как всегда, оставил дома перчатки) и губы своими дыханием и поцелуями. Украшать вместе елку, обсыпаясь предназначенным для гирлянд попкорном и блестками и объедаясь вкуснейшими маленькими шоколадками в красивых блестящих обертках, а затем под этой самой елкой, на россыпи опавших иголок и блесток, заниматься любовью с сумасшедшим ароматом хвои. Медленно, тягуче, сладко, ловя губами цветные отблески гирлянд на бледной коже и каждый сладкий, как патока, стон. А затем, лежа на полу голышом, завернувшись в теплый и уютный плед, обязательно один на двоих, любоваться на разноцветные огоньки, то вспыхивающие, то гаснущие в почти черной в ночной тьме хвое. Печь вместе печенье и варить глинтвейн, обсыпаясь мукой и сахарной пудрой и облизывая перепачканные чем-то вкусным, как всегда израненные, но самые сладкие в этом мире пальчики, ставшие личным фетишем Чимина. Как и весь Юнги. Выбирать и упаковывать подарки, так смешно и глупо прячась друг от друга, как будто кто-то из них и правда верил в Санта-Клауса. Смотреть вместе, сидя на диване у камина, рождественские фильмы, те самые, что Юнги, а вскоре и Чимин, знали наизусть, поэтому… можно было просто до одури целоваться под них, совершенно не боясь о куда-то ускользающем сюжете. Кататься с горки и играть вместе в снежки, промокая насквозь и затем вместе греясь под обжигающе горячим душем. Обязательно ходить в церковь на Рождественскую службу – не из-за веры, а потому, что это очень красиво. А двадцать пятого числа обязательно приезжать на вечеринку к родителям Юнги. Всё это было чертовски важно. Теперь не только для Юнги. Но и для Чимина. За те четыре года, что они были вместе, этот ненормальный влюбил Чимина не только в себя, но и в Рождество. Однако в этом году всё шло не так. В этом году, впервые с момента их знакомства, Чимину предстояло провести весь декабрь и отмечать Рождество в одиночестве. Еще в начале года Юнги предложили стажировку в Париже. Целых полгода. Под руководством лучших кондитеров мира. Просто невероятная возможность. Юнги, честно, собирался отказаться, ведь он не любил бывать за границей, тем более один, без родителей или Чимина, и уж тем более без всех сразу. Но Чимин настоял на этой поездке. Это же была Le Cordon Bleu. Лучшая школа кондитеров, о которой так сильно мечтал Юнги. Он просто обязан был согласиться. И он все-таки улетел. Еще в августе. Оставляя Чимина в их доме с его любовью один на один. Юнги так хотел прилететь домой на Рождество, хотя бы на пару дней, но у него был такой плотный график занятий и зачетных работ в декабре, что никак не выходило. И Чимин, долго-долго убеждавший хлюпавшего носом ему в трубку Юнги, что всё хорошо и они это переживут, ведь впереди у них еще столько празднований Рождества, остался с их праздником один на один. Он бы с удовольствием сам улетел к Юнги в Париж, но посольство уже трижды отказывало ему в визе, так что… без шансов. Поэтому он честно собирался в этом году превратиться в старого Чимина и просто проигнорировать Рождество, но… первого декабря его руки сами собой потянулись к старому потрепанному календарю Юнги. 1 декабря. Достать рождественский календарь и повесить его на самое видное место в доме – на специальный рождественский гвоздь прямо в прихожей, разодравший за эти годы немало пальто, курток, свитеров и рубашек. 2 декабря. Достать коробки с украшениями из подвала, сдувая с них пыль, вот только… без забавных чихов и поцелуев с Юнги. 3 декабря. Повесить рождественский венок на входные двери. Тот самый, который Юнги в прошлом году плел собственными руками. И почему-то это вдруг растрогало Чимина до слез. Глядя на это сплетение золотых лент, шишек и елочных веток, он внезапно понял, как сильно соскучился. И что никакие смартфоны, звонки, видеочаты, тысячи сообщений и в целом весь технический прогресс не исправят этого. До того самого момента, пока он не сожмет Юнги в своих объятиях и не почувствует его губы на своих губах. 4 декабря. Купить красивые (обязательно!) рождественские открытки и подписать их от руки. В том числе одну в Париж. И пусть Чимин просто ненавидел свой почерк, но, чтобы не нарушать традицию, сделал это. Только Намджуну и Сокджину пришлось подписать целых девять: по одной этим двоим и еще по открытке каждому из их кошаков. И Хосоку, его жене и шестерым детям, потому что они случайно умудрились родить два раза по три. Всё так, как делал Юнги. Всё по их традиции. 5 декабря. Зайти на почту и разослать открытки всем адресатам, чтобы они обязательно успели дойти к Рождеству. Даже в Париж. 6 декабря. Занести рождественские пожертвования в церковь, приют для бездомных животных и детский приют. Юнги всегда считал, что помогать тем, кто нуждается, очень важно. Особенно в праздники. И Чимин был согласен. 7 декабря. Распутать гирлянды, ползая весь вечер на карачках на полу в гостиной и проверяя каждую лампочку на них. Как хорошо, что в IT-компании, в которой работал Чимин, в конце года была не такая большая нагрузка, и руководитель отдела информационной безопасности вполне мог себе позволить отвлечься на подобную ерунду. 8 декабря. Украсить фасад дома этими самыми гирляндами. Странно, но в одиночестве это заняло у него куда меньшее количество времени. Возможно, потому, что никто не поскальзывался каждые пару минут и его не нужно было ловить, никто не отвлекал Чимина поцелуями и своими дурацкими шутками, не командовал и не норовил вскарабкаться на стремянку рядом с ним и с риском для жизни всё исправить. И это было… так скучно, что хотелось выть. 9 декабря. Установить (дурацкие) световые фигуры. Все эти олени, жуткие пучеглазые Санты и снеговики невероятно раздражали Чимина, но Юнги так любил их, поэтому… пусть полюбуется хотя бы фотографией того, как чудесно сверкает лужайка перед их домом на радость всей окрестной ребятни. 10 декабря. Испечь печенье для рождественской ярмарки. Под чутким руководством Юнги по видеосвязи, разумеется. Кажется, у Чимина даже вышло не так уж и плохо. Пятая партия, потому что первые четыре, заболтавшись со своим инструктором, он просто сжег. 11 декабря. Побывать на ярмарке, посмотреть, как зажигают первую рождественскую елку в их пригородном поселке. Чимин честно отвез испеченное печенье, однако веселиться, глядя на счастливые семьи и парочки, у него просто не было сил, поэтому он вернулся домой и весь вечер провел за работой, стараясь не думать о Юнги и о том, что ему должно быть еще более грустно и одиноко, ведь он всегда всё чувствовал куда тоньше и сильнее, чем Чимин. Но у него хотя бы были там друзья, а Чимин остался тут совершенно один: Хосок был абсолютно не выездным с таким зашкаливающим количеством младенцев на квадратный метр пространства, а Намджун и Джин укатили в Сеул, чтобы провести праздники с родителями. 12 декабря. Сходить в кино на рождественский фильм. Это был какой-то странный и совершенно новый для Чимина опыт. Он никогда не ходил в кино один. И ему совершенно не понравилось. Если в кино, особенно на романтическую праздничную комедию, то только на последний ряд и только с Юнги. 13 декабря. Купить подарки и упаковать их. С этой задачей всё было просто. Чимин уже давно знал, что подарит на это Рождество Юнги, и копил деньги на свой подарок целый год, жаль только, что Юнги сможет открыть его только в феврале. Но какая, к черту, разница? 14 декабря. Расставить на каминной полке рождественские фигурки из драгоценной коллекции Юнги. Они все: его друзья, знакомые, родители – привозили ему из любых поездок в подарок рождественские статуэтки, просто чтобы порадовать самого главного фаната Рождества на планете, и сейчас их было уже так много, что они с трудом вмещались на свое привычное место. А еще среди них было целых две новых – по одной за каждую недавнюю командировку Чимина в Хьюстон, и было крайне странно, что они уже были у Юнги в коллекции, а он их еще не видел. 15 декабря. Покататься на коньках. Делать это в одиночестве оказалось еще страннее, чем ходить в кино, поэтому Чимин, отбившись от пяти попыток познакомиться с ним, причем от четырех – от девушек, сбежал домой через пятнадцать минут. Но формально план был выполнен. А вот Юнги в Париже кататься на коньках со своими новыми друзьями, среди которых был один Чонгук, о котором он говорил в последнее время подозрительно много, очень даже понравилось. И хоть Чимин и должен был радоваться за любимого, но… почему-то он был немного зол на него. 16 декабря. Съездить в гости к родителям Юнги и помочь им установить огромную елку. Пожалуй, это был один из лучших дней в этом декабре. Ведь родители Юнги… были такими же замечательными, как и их сын. И так же, как Юнги, любили Чимина, даря ему те заботу, любовь, внимание и тепло, которых ему так не хватало от тихо и мирно ушедшей во время очередного запоя два года назад матери. Они вместе ставили елку и украшали ее, а потом ужинали и болтали обо всем на свете, но в основном, конечно, о Юнги и о том, как он наконец-то вернется после своей стажировки и исполнит еще одну свою мечту – откроет собственную кондитерскую. У Чимина с Юнги был целый план: сначала дом, потом кондитерская, затем свадьба и дети. И родители Юнги целиком их в этом поддерживали. 17 декабря. Поездка на ферму за елкой. Чимин немного слукавил и в этом пункте. Тащиться за город по обледеневшей дороге одному – увольте, ему еще и так предстояло украшать елку в одиночестве, поэтому он просто добрался до ближайшего елочного базара и выбрал там самое большое и пышное дерево. Юнги оно понравилось, пусть он и видел только фото. И это было самое главное. 18–19 декабря. Украсить елку и дом, навести порядок перед праздниками. Если с первыми двумя пунктами Чимин справился без особых проблем, пусть и вышло у него не так красиво, как у Юнги, то с уборкой он протянул аж до двадцать третьего, и ему пришлось убираться прямо перед Рождеством. В ночь. 20 декабря. Поиграть в снежки. Этот пункт внезапно состоялся даже без участия Чимина, ведь ему, возвращавшемуся домой вечером с собрания в офисе, устроили снежную бомбардировку соседские мальчишки. Так что этот пункт с легкостью мог быть засчитан. 21 декабря. Устроить вечер старого рождественского кино без Юнги и его поцелуев не вышло совершенно, Чимин просто вырубился на диване спустя полчаса после начала «Рождественской истории». И проснулся лишь под утро, с ноющей от сна в неудобной позе спиной и заляпанный по уши размазанной по нему недоеденной китайской едой. А еще он внезапно понял, что вчера вечером Юнги так и не позвонил ему, хотя они собирались смотреть кино вместе, пусть даже и на расстоянии. Вот тебе и романтика. 22 декабря. Послушать пение рождественского хора, ради чего пришлось бы после работы заезжать в центр, а он слишком устал в этот день, а еще слишком нервничал из-за того, что Юнги уже вторые сутки не выходил на связь, поэтому ему было… немного не до песен. Он просидел весь вечер на кухне за бокалом вина и беспрестанными гляделками в телефон, который принимал звонки и сообщения от кого угодно, только не от Юнги. И лишь в полночь ему упало сообщение, которое он так жаждал увидеть: «Прости, мы с Чонгуком и ребятами уехали за город, здесь плохая связь, совершенно не ловит, только на елке. Не переживай, люблю тебя. Позвоню 25-го», – или не жаждал увидеть вообще? 23 декабря. Испечь печенье и положить подарки под елку. Чимин был зол и расстроен. Всё это… должно было быть совсем иначе, но тем не менее он всё еще следовал плану веселящегося где-то там со своим Чонгуком Юнги. Печенье в этот раз получилось с первого раза, а вот раскладывание подарков под елкой стало настоящим испытанием, ведь среди них был один – самый главный. Тот самый, ради которого Чимин так усердно работал и копил весь этот год и который так долго и тщательно выбирал в ювелирном. Решение было принято уже давно, еще в первый день их знакомства, в тот самый момент, когда Чимин впервые увидел Юнги и его совершенно невероятную улыбку. Но… всё это должно было быть вовремя и красиво. Так, чтобы понравилось Юнги. И, конечно же, в самый любимый для него день в году – в Рождество. Вот только… время пришло, кольцо было куплено, все слова – тщательно подобраны и заготовлены, Рождество уже на пороге, а Юнги… был где-то там в Париже. С Чонгуком. Вне зоны действия сети. А Чимин был здесь, в их доме в Бостоне, один на один со своими обжигающими чувствами и бесконечным одиночеством. И что-то в этом пазле идеальной любви никак не желало складываться. И это просто чертовски бесило. А всё, что он мог сделать, – лишь пойти вытирать пыль и мыть усыпанные блестками, крошками и елочными иголками полы. 24 декабря. Приготовить праздничный ужин, позвонить всем близким, погулять под снегом, сходить в церковь. Аппарат абонента всё еще был выключен или находился вне зоны действия сети. Чимин честно пытался, но его настроение даже отдаленно не походило на праздничное. Готовка и бесконечная трескотня по телефону сначала с родителями Юнги, потом с Хосоком и Хёной, затем с Намджуном и Джином немного развеяли его, но… единственный человек, с которым Чимину по-настоящему хотелось поговорить в этот день, постоянно был вне зоны действия сети. И это… раздражало? Нет, скорее чертовски пугало и порождало в голове миллионы «а если…», о которых Чимин старался не думать. Он с удовольствием бы вообще ничего не делал и просто остался дома, зарывшись в их постель, которая уже давно не пахла Юнги, а лишь средством для стирки, но… так бы он точно сошел с ума. Поэтому Чимин готовил, отвечал на звонки и вечером вместе с родителями Юнги собирался в церковь. Он уже накинул пальто и направился на выход, когда в дверь сильно, резко, громко, отчаянно заколотили. Так, словно с той стороны кто-то попал в очень и очень большую беду. Предчувствуя что-то очень и очень плохое, Чимин бросился к двери и, даже не спросив, кто там, резко распахнул ее, с удивлением глядя на стоящего на пороге запорошенного снегом, выглядящего таким маленьким цыпленком в своей ярко-желтой огромной куртке, как всегда без шапки и перчаток, с синими от холода губами и заплаканными глазами… – Юнги? Что ты... что ты тут делаешь? Я не могу дозвониться до тебя уже третьи сутки! Я… – возмущенно начал было Чимин, однако Юнги тихим, дрожащим то ли от волнения, то ли от холода голосом перебил его: – Прости меня, Чимин. Прости. Я… я так спешил. Я просто не мог не приехать. Но мой телефон... И мой багаж… Они потеряли его где-то на пересадке. И я не мог, просто не мог позвонить тебе. Твой голос по телефону в наш последний разговор звучал так странно. Я понял, что если не приеду… то ты бросишь меня. Ты бросишь меня, да? Ты просто не хотел говорить это по телефону? – с таким отчаянием в голосе бормотал он, глядя на Чимина своими огромными, несчастными, пробирающими буквально до мозга костей глазами, а Чимин… не знал, смеяться ему или плакать. Боже, ну какие же идиоты! – Господи, какой же ты глупый, Мин Юнги. Какие же мы глупые, – не сдержавшись, тихонько рассмеялся он и, сделав шаг вперед, заключил трясущегося, как заяц, парня в свои объятия. – И как же чертовски сильно я тебя люблю, Юнги, если бы ты только знал, как я тебя люблю, – рвано выдохнул Чимин, с удовольствием вдыхая такой родной и любимый, полный хвои, цитруса и корицы запах. – С чего мне тебя бросать? – чуть отстранившись, посмотрел Юнги в глаза Чимин. – Я хочу жениться на тебе, Юнги, усыновить десять, пятнадцать или сто двадцать – сколько ты там хочешь? – детей и жить с тобой до конца своих дней, чтобы в девяносто лет ты заставлял бедного старого меня с риском для жизни карабкаться по обледеневшим стремянкам развешивать гирлянды и ходить по всем этим дурацким рождественским магазинам, выбирая жуткие свитера для наших детей, внуков и правнуков, – губы Чимина сами собой растянулись в улыбке лишь при одной мысли о таком их будущем. – Я хочу проводить с тобой абсолютно каждое Рождество в своей жизни и обнимать тебя до тех пор, пока не закончится моя жизнь. Даже тогда, когда мы будем старые, страшные, дряхлые, беззубые и слюнявые. Выходи за меня. Пожалуйста. Кольцо там, под елкой, вместе с остальными подарками, я хотел встать на колено и сделать всё как положено, но… Ты выйдешь за меня? Серьезно? По-настоящему? Со свадьбой и всем таким. Выходи за меня, Юнги, – выпалив всё это, Чимин напряженно уставился на растерянного и, кажется, пребывающего в полной прострации Юнги, который лишь спустя двадцать мучительно долгих для Чимина секунд тихо, едва слышно выдохнул: – Да. Конечно да, – и, подавшись вперед, накрыл своими ледяными обветренными губами губы Чимина, делая этот день и это предложение воистину идеальным. И вообще всю его, нет, уже ИХ жизнь. Чимин действительно никогда не любил Рождество ДО. Но ПОСЛЕ в этом празднике и в его жизни появилось столько смысла, что он уже и не представлял свое существование без него.

IT'S NOT OVER