сирена

let it all burn, i will burn first.

      Сирена оповещает об окончании игры.       И я с трудом перевариваю тот факт, что всё ещё нахожусь в спортивном зале. Динамик ревёт прямо над головой, заставляя меня проснуться и невольно дёрнуть рукой, задевая рядом сидящего Хаккая, который, как я думал, уже убежал поздравлять нашу баскетбольную команду с победой, если она, конечно, победила.       Динамик орёт ещё раз, и мне приходится приложить руки к ушам и чуть-чуть согнуться к коленям. Уверен, со стороны это выглядит ужасно смешно и нелепо, но я вынужден выполнять такой ритуал каждый раз, когда я за каким-то чёртом оказываюсь на трибунах. Противный свист мне не нравится, после него вечно стоит звон в ушах и приходится переспрашивать Шибу всякий раз, когда он что-то активно рассказывает про игру Такаши или просто комментирует происходящее вокруг.       Хотя, если быть честным до конца, то и само посещение матчей заставляет чувствовать себя придурком, который напрасно тратит своё время. Для людей на самой площадке это безусловный кайф, адреналин и способ сбросить напряжение, но для нас, случайных посетителей или насильно приведённых школьников, это просто жесть, издевательство и пытки.       Серьёзно, если бы можно было написать книгу, где идёт перечисление самых суровых и ужасных пыток и экспериментов над людьми, то сидение на трибунах было бы третьим по счёту.       Первые пять минут, признаю, интересно посмотреть на то, как твои одноклассники бегают из одного угла поля в другой, попутно отбирая мячик друг у друга, словно они овечки во время прогулки, но тратить на это целый час — нет уж, извольте, это выше моих сил. Такая цикличность действий по передачи мяча и забрасыванию его в корзину меня жутко раздражает. Туда-сюда, туда-сюда. Сидишь, качаешь головой из стороны в сторону, не успевая иногда следить за игроками — вот пробегает Нахоя, забрасывает мяч в кольцо, а вот его уже и нет на месте, а как это нет, вон он уже стоит в другом конце площадки — и так несколько раз подряд. И ладно, если бы игроков было всего шесть, может, было бы удобнее наблюдать за ними, но их десять. Десять, блин! И как тут уследишь за всеми? Я за собой иногда с трудом умудряюсь уследить.       Почему же тогда я это всё терплю? Видимо, просто обожаю ходить по краю тонкой доски, которая висит над пропастью страданий, и наблюдать за тем, а сорвусь ли я вниз и расквашу своё личико. Мазохизм в латентном его проявлении, не иначе. Конечно, можно сказать тренеру Пакэнту о том, что мне плохо, и я не могу поддерживать свою очень-очень любимую команду. Вероятно, он бы даже отпустил меня, перед этим обязательно пробурчав что-то про мою физическую подготовку. Но я сижу тут и терплю из-за очень необычной причины.       Моя причина — Кейске Баджи, капитан нашей команды, лицо школы, мастер во всех видах спорта и просто красавчик, планирующий поступать в колледж и продолжать поддерживать школьную команду по баскетболу — в общем, обычный набор описания, когда влюблённый видит только положительные стороны объекта своих фантазий. Баджи — типичный слащавый-мачо из новомодного журнальчика для старшеклассниц.       Но если быть ещё точнее, то Кейске оказался лишь второстепенным предлогом для того, чтоб посетить матч. Настоящей же причиной, началом моей проблемы и по совместительству занозой в заднице был и является Харуки, будь он проклят, Хаяшида, который поймал меня за шкирку, когда я в очередной раз сваливал с физры. Он пообещал, что если в зале не будут заполнены все места, то удивительным образом парочка моих костей будет сломана. И я просто не мог взять и проигнорировать столь милое и интригующее приглашение, стоя прижатым к собственному шкафчику. Думаю, никто не захотел бы лишиться парочки анатомически важных частей собственного тела, а кости, вроде, мне всё ещё нужны. У Хаяшиды определённо талант к маркетингу и рекламе.       И по этой причине я вынужден сейчас держать свою тушку в спортивном зале и всю игру ёрзать по лавке, пытаясь занять удобное положение и хоть как-то отвлечься от скучной игры. И, возможно, сам Господь Бог, смотря на мои скитания с одного миллиметра лавочки на другой, обижается на меня за такую выходку, посылая мне наказание в качестве выслушивания претензий от девушки, сидящей за мной, по поводу моей охуительной причёски, что каким-то образом мешает ей следить за игрой. Да пожалуйста, смотри на Кена или на Мицую, только гляди, чтоб тебя один влюблённый пацан с ярко-синими волосами не убил потом.       Хотя, судя по тому, как Хаккай восторженно кричит всякий раз, когда кто-то забивает мяч, то можно сказать, что небольшая перепалка между мной и девицей его не заинтересовала или он даже не заметил напряжение, повисшее в воздухе. Отвлекать его от столь будоражащего процесса не очень хочется — он единственный, кто искренне поддерживает происходящее и всячески подбадривает людей на площадке различными мотивирующими кличами. Он даже умудрился нарисовать плакат и сделать несколько флажков с эмблемой барсуков, которые являются талисманом нашей школы. И как ему только удаётся быть вечно заряженной батарейкой и никогда не угасать? Иногда он пугает меня таким нескончаемым запасом энергии, которой, к удивлению, хватает не только на него самого, но и на окружающих. Поэтому, чтобы не забирать у баскетбольной команды единственного фаната, разворачиваюсь к девушке для того, чтобы решить назревающий конфликт.       Самостоятельно успокоив даму, сажусь обратно и до конца матча обещаю себе не двигаться с места, чтоб больше никому не мешать. Только изредка осторожно мотаю головой, чтобы не потерять контроль над происходящим и не уснуть прямо на трибунах.       Бросаю взгляд в сторону Кейске, который выглядит очень измотанным. Такое действие даётся мне с большим трудом, потому что в конечном итоге мой план разбивается об плечо Шибы, который, чуть успокоивший, смирно сидит на трибуне, продолжая лишь изредка елозить, когда кто-то на поле попадает в кольцо. Я бросаю на игроков уставший взгляд, а затем бессовестно использую своего друга в качестве подушки. От его убаюкивающих покачиваний я окончательно проваливаюсь в сон, пропуская половину игры — этот факт нисколечко меня не расстраивает, ведь я знаю, что перед этим оставляю мир на надёжных плечах Хаккая. И знаю, что он обязательно разбудит меня после окончания и расскажет то, что я успел пропустить.       К сожалению, будит меня не прекрасный и ласковый голос соседа по лавке, а мерзкое пищание сирены, которое заставляет прикрыть уши и наклониться к коленям. Будь проклят тот человек, который решил, что прилепить колонки вплотную к людям и трибунам, на которых они сидят, гениальная идея. Кажется, мои уши пережили взрыв атомной бомбы, не меньше.       Хаккай стучит мне по плечу и протягивает руку для того, чтоб помочь встать со скамейки. Я отрицательно трясу головой, продолжая оставаться на месте, отслеживая краем глаза действия Кейске и Хаяшиды, которые кидают друг другу пятюни и скрываются за дверью, которая ведёт в раздевалку. Шум в ушах прошёл, но зудящее чувство потери времени всё ещё осталось вместе со мной.       — Хаккай, я посижу ещё немного, а то что-то мутить начало от резкого звукового эффекта, — врать своему другу не очень хотелось, особенно, когда парень недоумённо и обеспокоенно смотрит на меня после слов о плохом самочувствии, вероятно, намереваясь оказать мне первую помощь. — Чувак, я не умираю, всё нормально, только посижу ещё чуть-чуть. Иди, беги за своим Такаши.       — Казу, ты же знаешь, что я всегда готов тебе помочь? — Шиба выпячивает нижнюю губу, придавая себе опечаленный вид. Садится на корточки и кладёт свою голову мне на колени, постукивая пальцами об мою ногу. — Ханемия, точно всё хорошо?       — Да, пожалуйста, не переживай об этом, — старательно киваю головой, чтобы ещё больше придать своим словам уверенности, а затем неловко улыбаюсь.       Хаккай ещё несколько секунд с недоверием смотрит на меня, тяжело выдыхает и поднимается на ноги, скрипя носками кроссовок. Я не хочу обижать его своим враньём или заставлять его лишний раз беспокоиться, поэтому, когда мы прощаемся, обещаю ему, что обязательно напишу смс-ку о своём состоянии, когда приду домой. Он одобрительно кивает и скрывается за деревянной дверью, оставляя меня в полном одиночестве.       Вообще, я капец как сильно обожаю Хаккая. Он замечательный товарищ, готовый всегда поддержать и ринуться на помощь, даже в тех случаях, если он не знает, чем и как он может помочь.       Правда, если бы не его дурацкая привычка вечно пускать слюни, когда он увлечённо рассказывает про какой-либо факт о Такаши, то цены бы ему не было. Но кто у нас без странностей? Хотя, на самом деле, когда у него загораются глаза при рассказе, а он сам расплывается в счастливую лужицу, то хочется наблюдать за ним и слушать его медовый голос.       Через пятнадцать минут я чувствую, как мой телефон вибрирует от поступившего сообщения. На экране высвечивается фотка Хаккая и Мицуи, которые сидят в школьной столовке и поедают радостно пиццу. Никогда раньше не замечал, что между этими двумя проскальзывает химия. Нет, конечно, порой я замечал, что эти двое бросают в сторону друг друга двусмысленные взгляды, но я никогда не придавал этому особого значения. Хотя, им очень подходит суждение о том, что противоположности притягиваются, и я даже рад, что они встречаются, правда поначалу я очень волновался за Мицую.       Дело всё в том, что мы с Такаши находимся чуть-чуть в другом социальном слое. Мы росли и всё ещё растём среди криминала и не очень приятных личностей, чего нельзя сказать о Хаккае, который рос и продолжает жить в более благоприятных территориальных условиях. И он несомненно стоит в иерархии выше нас. Деньги определённо решают в этом мире всё, но их власть просачивается не во все щели, и это даёт надежду на лучшее. При первом нашем знакомстве я боялся пожать Шибе руку, мне было страшно за него, ведь такой аристократ как он, мог подхватить от меня какую-нибудь заразу и слечь в койку. Или он мог попросту не захотеть общаться со мной из-за бедности. Но я рад, что Хаккай в тот момент сам проявил инициативу и пожал мне руку, скрестив наши мизинцы в клятвенном жесте. С тех пор мы с ним как две сестрички, только под ручку не ходим. И я безумно рад, что финансовое различие не стало преградой для нашей дружбы.       Я долго переписываюсь с ребятами, так и не решаясь встать со скамейки и пойти в сторону раздевалки. Моя цель очень проста — поймать Кейске для того, чтоб обсудить с ним наши отношения и решить, что делать дальше. На словах это звучит ужасно просто, но на деле.…       На деле я лишь периодически бросаю взгляд то на телефон, то на трясущиеся руки, то на двери. Разумеется, просто сидеть и ждать чуда мне не нравится, ведь бездействие никогда не приводит к конечным результатам, максимум к конченным. Поэтому, собрав яйца в кулак, я встаю. Не знаю, что конкретно я жду за дверью, но разговор с Баджи должен состояться, хочет ли он этого или нет.       Едва я нахожу в себе силы и трясущимися руками тяну на себя деревянную ручку, оказываясь в коридоре, разделяющем зал и раздевалку, как кто-то буквально налетает на меня и без предупреждения толкает к холодной стене, прижимая сильным напором спереди. Всё идёт совершенно не так, как я планировал.       Кейске бесцельно шарит по моему телу, в хаотичном порядке хватая меня за всё, что попадётся под его конечности, словно не зная, куда деть свои руки и куда их пристроить. Я мычу и пытаюсь вырваться из круга объятий, ведь я совершенно не планировал быть сегодня распятым около стены. Но Баджи лишь пинком распахивает двери, толкая меня внутрь. Мы оказываемся в просторном помещении с красными шкафчиками, которые я с трудом успеваю разглядеть, пока меня тащат в сторону кладовки. К моему удивлению, она оказывается довольно просторной, однако, как ни крути, кладовка остаётся кладовкой — душной и ужасно пыльной.       Я практически не чувствую удара, когда врезаюсь поясницей в стеллаж, однако, ощущаю всем телом, что завтра спина не скажет мне спасибо за столь интересные занятия и приключения. Кейске мычит что-то неразборчивое в ухо, опаляя всё моё тело жаром. Он подхватывает меня за талию и пересаживает на стол по соседству, не забывая протереть мною пыльную столешницу, которую, вероятно, никто не мыл со времён постройки школы.       Порой мне становится очень обидно, когда он обращается со мной со всей грубостью и агрессивностью, словно выплёскивая свои переживания и злость на моём теле. С мячом и с товарищами по команде он так не делает, наоборот, старается не задеть лишний раз и одарить нежностью и лаской. Конечно, я не имею привилегий и прав на требование к себе такого же отношения, но временами я ощущаю давящую зависть во всём теле, когда вижу, как он с заботой смотрит на других.       Перед Баджи страшно показывать свою слабость и слёзы, страшно заикаться о нужде в ласке и заботе, хочется храбриться и прятать трусость на задний план, но скрывать это не всегда получается — влажные ресницы и подрагивающие губы вечно выдают с потрохами. Вероятно, что мне просто кажется, что после одного неверного шага он отвернётся от меня, и я останусь в полном одиночестве.       Я очень часто задумывался над тем, а кто же мы друг другу? Мы не являемся друзьями или партнёрами, мы просто собираемся раз в несколько дней и трахаемся. Всё. Нас связывает только секс. Мы не давали друг другу никаких обещаний, лишь молчаливое согласие. Даже во время секса мы стараемся не разговаривать друг с другом, максимум, что я могу услышать из уст Баджи — сухое «Ханемия».       Кейске никогда не говорит и не рассказывает о том, что он чувствует по отношению ко мне, каждый раз, когда я пытаюсь завести эту пластинку, получаю в ответ осуждение и игнорирование. Мне больно, действительно больно, когда он так делает, в такие моменты кажется, что он бьёт меня ржавым ножом, медленно и мучительно водя по сердцу. Да, мы не давали и всё ещё не даём друг другу письменных или словесных обещаний, но мысленно я составляю договор своих собственных обязанностей. Временами я ловлю себя на ревности, когда вижу, как он жмётся с другими девушками или парнями, как он трепетно гладит кого-то из команды и толкает им мотивирующие речёвки, я злюсь, раскидываю вещи в комнате и плачу. Плачу, находясь на грани срыва, плачу, когда вижу его улыбающуюся морду, когда он находится в объятии других. Я ничего не могу предъявить ему за это, ведь это я надумываю себе какие-то отношения и храню верность псом, не он. Он же ничего не ждёт и ничего не требует от меня, двери всегда открыты и можно в любой момент уйти. Но есть ли у меня желание уходить? Вероятно, он верит в то, что и я поступаю с ним точно так же, только вот я тону и проигрываю в этой игре. Забавности придаёт ещё и тот факт, что ключи от дверцы находятся у Кейске, а не у меня. Я делаю выбор, но выбираю уже заготовленный кем-то шаблон, по сути, выбора то у меня и нет.       — Ба… — я чуть отстраняюсь от него, когда он больно кусает меня за шею, я безумно хочу поговорить с ним. — Баджи, остановись.       — Ханемия, — Кейске отрывается от моей шеи и помутневшими глазами смотрит на меня. — Ты хочешь сейчас поболтать?       — Нет, и-извини.       Пару минут назад я был готов разложить душу, высказать всё, что накипело, но сейчас это желание испарилось. Его лицо выражает только усталость и раздражение, всё его тело трясётся от нарастающего возбуждения, видно, что ему сейчас не до разговоров. Он еле сдерживает своё желание оттрахать меня, он терпеливо ждёт, когда я закончу со своими размышлениями и вернусь в реальность. А я ничего не могу поделать, у меня нет желания сейчас заниматься сексом, я лишь хочу поговорить и отпустить эту ситуацию.       Я помню о том, что у нас есть уговор — не говорить во время секса, не говорить в школьное время, не говорить, когда случайно встречаемся на улице или в кафе во время каникул. Не говорить. Но у меня чешется под ложечкой, мне необходимо поговорить с ним и расставить все точки в выплывающих вопросах. Просто услышать, что я ему небезразличен. Просто услышать хоть что-то.       Кейске, словно чувствуя, что я снова ухожу куда-то далеко, толкает меня своими бёдрами и трётся об меня пахом. Сопротивляться бесполезно, тело само выбрало за меня. Я тяжело выдыхаю и крепче обнимаю его за плечи, утягивая в поцелуй. Его губы мягкие, но ужасно потресканы и усыпаны маленькими ранками — Баджи часто кусает и отрывает с них кожу, совершенно не щадя себя и свои губы. Можно подарить ему гигиеничку, но думаю, что он не оценит мой порыв нежности и заботы, исходящей от меня.       Я стискиваю зубы, когда чувствую, что он пытается проникнуть в мой рот. Он давит мне на подбородок, заставляя меня пискнуть и раскрыть рот шире. Но я не сдаюсь, сопротивляюсь, пытаясь отстоять своё.       Нет, мне нравятся такие поцелуи, но иногда я сильно брезгую, когда кто-то пытается смешать свою слюну с моей. Кейске чувствует, что я не собираюсь сдаваться без боя, и кусает меня со всей дури, его зубы разрывают нежную ткань на губах и заставляют меня сжаться от боли. Я дёргаю руками, в попытке его оттолкнуть, но это только сильнее возбуждает его и заставляет ещё больше присасываться к губам. Он с силой прижимает меня к своему телу и жалобно скулит мне в губы. Я сдаюсь, не в силах больше сдержать эту адскую боль, раскрываю рот и позволяю ему протиснуть свой язык. Он улыбается, скользя языком по моим зубам и щекоча моё нёбо. Баджи изучал мой рот постоянно, но я до сих пор не могу понять, почему ему так нравится этот процесс обмена слюнями. Он всегда уделял время для этого занятия, часто пропуская этап с минетом.       Кейске играет с моим языком, переплетает его со своим, временами облизывает пострадавший участок, слизывая дорожки крови. Я ёрзаю, поднимаю бёдра вверх, обвиваю его своими ногами и хватаю за соски, которые отчётливо проглядывают сквозь футболку, чуть давлю на них и скручиваю совсем легонько, а затем резко тяну на себя. Баджи шикает, отрываясь от моего рта, перехватывает мои руки, сцепляет запястья над головой в замок. Он злится, но спускается ниже, ласкает мою шею, оставляя больнючие засосы. Будет трудно скрывать их под футболкой, придётся несколько дней походить в рубашках, но это всё ещё лучше, чем чужой язык во рту. Кейске перехватывает мои запястья, прижимая к стенке, держит одной рукой, вторую же просовывает мне под футболку и прикасается холодными руками к соску. Я снова дёргаюсь от неприятных ощущений, на что он только сильнее вдавливает мои руки в ледяной бетон, позволяя себе сменить руку на язык. Моё тело покрывается мурашками, а неприятные покусывания соска заставляют прогнуться в спине. Я еле сдерживаю крик и слёзы, а ему словно по барабану на мои страдания.       Я мучительно кашляю, привлекая к себе внимание, пока Баджи посасывает поочередно мои соски. Он снова недовольно смотрит мне прямо в глаза, а затем отпускает мои руки, намекая на то, чтобы мы переходили к раздеванию. Я безумно счастлив, что в такие моменты на мне обычно висит футболка, а не рубашка, потому что Кейске явно не стал бы ждать, когда все семь пуговиц будут освобождены из петелек. Баджи, с вероятностью на все сто процентов, просто бы начал срывать с меня рубашку, одаривая пол пуговицами, которые бы с треском ударялись об кафель.       Всё ещё продолжаю дрожать от холода, но теперь, оказавшись ещё и без футболки, чувствую, что я просто помираю в этой кладовке.       А ещё я ощущаю безумную неловкость и стыд каждый раз, когда мы стоим голыми друг перед другом. У Кейске прекрасное тело, — загорелая кожа, широкие плечи, довольно сильно развитые мышцы, мускулистый торс и крепкое тело, — которое должно висеть произведением искусства в музее. Баджи вобрал в себе всё, что так любят все, вобрал абсолютно всё. На его фоне я кажусь неказистой палкой с худощавым телосложением и удлинёнными конечностями, печаль картине придаёт ещё и бледная кожа с редкими красными пятнами. Баджи никогда не говорил мне о том, что я красив или, наоборот, уродлив, но я часто ловил на себе его взгляд, полный отвращения, когда мы занимались сексом. Возможно, что это играли моё бурное воображение или низкая самооценка, но мне было бы легче, если бы он хоть как-то комментировал то, что видит.       Кейске, заметив, что я снова загружаюсь и утопаю в себе, чмокает меня в губы и подхватывает тонкими пальцами мою угольную прядку, накручивает себе на пальцы, прикусывая при этом свою губу. Этот мимолётный жест отрезвляет, и я решаю, что пора спускаться на колени.       Спрыгиваю со стола, отодвигая его на несколько сантиметров от себя. Он не сдерживает голодный стон и давит мне на плечи, чем вызывает у меня понимающую ухмылку. Я послушно опускаюсь на колени, попутно оставляя за собой безумно жгучие поцелуи по всей шее и груди, двигаясь всё ниже и ниже. Подрагивающими пальцами тяну сначала за собачку, которая предательски зацепляется за мягкий материал, а затем стягиваю спортивные штаны. Трусы я не трогаю, поглаживаю член через ткань и нацеловываю живот. Кейске толкается мне в лицо, накручивая мои волосы себе на кулак. У меня нет в планах мучить его, хотя временами и возникает такое желание, но я слишком его люблю, чтобы смотреть на то, как он мучается в возбуждённом экстазе без возможности кончить. Пару секунд я позволяю себе понаблюдать за тем, как он завороженно смотрит вниз на давно вставший от ласк член, из которого уже начинает сочиться предэкулятор. Я ловлю себя на мысли, что всю жизнь простоял бы вот так на коленях, любуясь членом Баджи. Я сглатываю накопившуюся слюну и обвожу мягкую головку члена языком. А затем жадно обхватываю плоть губами, расслабляя горло, и послушно заглатывая до конца, когда мой ненаглядный неторопливо толкается вглубь, всё ещё держа меня за волосы. Перед глазами начинают искриться огоньки, а кладовка со скоростью света исчезает с орбиты сознания. Всё сужается до размеров душной комнаты и пропадает в стонах и в моей глотке, оставляя только ощущения, ласкающие моё эго и возбуждённую плоть, а ещё собирающие слюну со стекающей спермой в одно целое. Иногда мне кажется, что Кейске хочет касаться дальней стенки гортани или даже пробить её насквозь. Вероятно, ему хочется слышать горячее и сбивчивое дыхание, которое будет сопровождаться бульканьем, хотя я и так из последних сил держусь, чтоб не выблевать всё обратно. Я заглатываю член настолько глубоко, насколько это вообще возможно, не забывая попутно обсасывать мошонку, отчего Кейске окончательно теряет способность контролировать пространство вокруг себя. С каждым толчком моё горло получает порцию солоноватой и вязкой от спермы слюны, я чувствую, как головка скользит по внутренней стороне щёк. И от такого концерта во рту стон получается заглушённым, но даже этого хватает для того, чтобы Баджи кончил мне в рот. Я поднимаюсь с колен и с ухмылкой выныриваю к губам Кейске, давая попробовать ему вкус спермы, которая осталась на языке. Он не отталкивает меня, а с удовольствием отвечает на поцелуй, а затем, не отрываясь, помогает стянуть с меня узкие джинсы вместе с трусами.       Дышать ужасно тяжело, а от возбуждения безумно мутит и ноги совершенно не держат. Баджи хихикает, чёрт возьми, он хихикает и снова кусает за губы, параллельно укладывая меня на холодный кафель и раскатывая презерватив по члену. Я захлёбываюсь стоном, когда моё разгорячённое тело сталкивается с холодными руками, что шарят везде. Касаюсь пальцами подрагивающих мышц ануса, а затем осторожно вожу в себя средний палец, не забыв смазать всё спермой, которую успел собрать с члена Баджи, когда тот раскатывал презерватив по пенису, я знаю, что это не самое безопасное, что я могу использовать, но привычка к привыканию к экстремальным условиям у меня, вероятно, с самого рождения.       Я давно себя не растягивал, из-за чего этот процесс оказывается чуть медленнее, чем я планировал. Кейске, решив, что я действительно веду себя как черепаха, бесцеремонно вводит сначала один палец — из-за чего меня прошибает в дрожь — потом два, я слёзно насаживаюсь на его пальцы, сдерживая крики. Я интуитивно подкидываю бёдра и трусь ими об руку. Мой собственный член гудит и ноет от неутолимого напряжения и желания, но Баджи не даёт мне подрочить, когда я тянусь рукой, и сжимает член у основания, чтоб я не кончал, пока он не разрешит. От его прикосновений я ещё больше прижимаюсь к нему и молю о том, что он уже вошёл.       Кейске считывает мысли и кусает за ягодицу, оставляя лиловый след, а затем плотнее прижимается и входит на всю длину, подхватывает за пояс, приподнимает выше, продолжая двигаться, постепенно наращивая толчки. Я вскрикиваю от неожиданности и сжимаю его изо всех сил — руками и ногами, беспомощно мурлычу и кричу во весь голос от удовольствия.       Я бы очень хотел услышать от него слова о том, что всё хорошо, что он тут со мной не ради секса, а из-за любви. Мне бы хотелось, чтобы он сцеловывал появившиеся в уголках глаз капельки слёз и вдалбливал меня чуть нежнее. Но пока мои пальцы цепляются за напряжённые плечи, впиваются в кожу, оставляя кроваво-жгучие полосы после каждого толчка.       Я продолжаю беспомощно тереться бёдрами об его бёдра, мне нравится чувствовать, как он едва-едва помещается внутри меня и трётся пахом об ягодицы. Он ускоряется, вдалбливая меня в чёртов пол, заставляя стонать и выгибаться в спине. Я веду своими бёдрами в такт толчкам, насаживаясь до самого конца, мечтая быть проколотым насквозь. Я хочу кричать и умолять его о том, чтобы он сломал мне рёбра, сделал что угодно, чтобы я почувствовал боль, почувствовал себя живым. Баджи сминает мои бока, оставляя рубиновые следы, а затем резко переворачивает лицом к полу, вжимая меня в кафель и снова входит. Я чувствую, как мышцы сжимаются вокруг члена, заставляя мой рассудок покинуть комнату. Кейске кусает меня в плечо, больно оттягивая кожу и ставя метку. Я запрокидываю голову назад, когда он упирается членом простату.       Я вскрикиваю и пытаюсь поймать руку Баджи, чтоб успокоиться и ощутить, что он рядом со мной, мне жизненно необходимо почувствовать сейчас его, не его член, а самого Кейске, но всё проваливается в бесполезную попытку. Он зажимает мой рот ладонью и ускоряется, я чувствую, что мы оба уже на пределе. В кладовке становится ужасно душно, я еле успеваю хватать воздух, с трудом сглатывая слюну. Он кончает первым, а затем, сцепляя холодные руки вокруг члена, образуя кольцо, начинает дрочить до тех пор, пока я не изливаюсь ему в руку, которую он сразу же обтирает о мою ногу. Мы оба тяжело дышим и буквально дерёмся за оставшийся воздух.       — Тебе со мной хорошо? — я наивно жду ответ, наконец решаясь нарушить тишину и начать диалог. — Что ты чувствуешь, когда я рядом?       — Иди нахуй, я же тебе говорил, что я терпеть не могу твои расспросы. Хорошо или нет, какая разница? У нас тут не конкурс по сексу, если ты вдруг не знал, — Кейске раздражённо натягивает на себя спортивную форму и идёт к выходу из кладовки. — Ты не захочешь услышать ответы на свои вопросы, тогда есть ли смысл в их задавании?       — Есть, определённо есть смысл. Я хочу, я хочу услышать ответ на свой вопрос! — я подрываюсь с места и начинаю закипать, видя, как ему плевать. — Ты трахаешься со мной, разве я не должен знать, почему ты это делаешь и что ты чувствуешь по отношению ко мне? Ответь, ответь мне, пожалуйста, — мой голос безумно дрожит. Чувствую, что вот-вот начну рыдать, но всё ещё жду ответ. — Умоляю, скажи хоть что-нибудь. Я не могу больше находиться в непонятках.       Кейске поджимает губы и хмурит брови, долго собираясь с мыслью, но... Он так ничего и не говорит. Уходит, хлопнув дверью, оставляя меня в кладовке в полном одиночестве. И этот звук оглушает меня намного сильнее, чем может себе позволить школьная сирена.       — Сука, — я со всей силы ударяю дверцу своего шкафчика кулаком, когда вижу, как Баджи лобзается с девушкой из швейного клуба, которую он только что поймал под ручку в коридоре. — Да пошёл ты нахуй!       Клянусь, он делает это специально, чтобы вывести меня и посмотреть, к чему это приведёт. Сукин сын, я же знаю, что тебе нравится сидеть в первом ряду и смотреть на спектакль под названием «доведи Ханемию до истерики и посмотри, к чему это приведёт». Ты же буквально минуту назад мило болтал с Хаяши, а теперь подхватываешь незнакомку, которая тебе абсолютно не нужна, и впечатываешься в неё своими губами, когда мы с тобой сталкиваемся глазами. Целуешь её теми самыми губами, которыми ты произносил моё имя, когда мы трахались. Ненавижу. Ненавижу.       Ненавижу.       Захлопываю шкаф с такой силой, что окончательно ломаю замок, который с громким звоном летит на пол, разбиваясь на две части, словно олицетворяя моё потресканное сердце. Звук сразу же привлекает парочку зевак, которым до этого было абсолютно всё равно на меня и на окружающую среду, а теперь они со звериным взглядом выискивают себе очередную жертву для глумления. Плевать, пусть этот цирк продолжается. Пусть хоть вся школа узнает о моих чувствах, может, до этого придурка хоть так дойдёт.       Подбираю упавший рюкзак и на деревянных ногах иду в сторону школьного туалета, попутно пихая Кейске в плечо. Рёхей недовольно смотрит на меня, но так и не решается на то, чтоб высказать своё философское мнение — Баджи ловит его кулак, который чуть не нарисовал на моём лице красивое пятно около глаза. Тоже мне, защитничек нашёлся, лучше бы мы подрались, и я бы смог снять хоть как-то накопившийся пар и напряжение.       Хаккай и Мицуя, которые всё это время молча наблюдали за происходящим, ошарашенно смотрят то на меня, то на компашку, к которой я подошёл. А затем переглядываются между собой и, хвала небесам, ничего не спрашивают, оставляя не озвученные вопросы на потом.       Сейчас я явно не готов к тому, чтобы объяснять кому-то причину своих спонтанных вспышек гнева и агрессии. Вероятно, я не хочу обсуждать с ними это ещё и потому, что вижу, что у ребят всё отлично, а если я начну выливать на них своё говно, то утащу с собой на дно. Они и так делают для меня слишком много, настолько, что я просто по гроб жизни обязан им, если даже не больше.       Чувствую давящую боль в груди, знаю, что задеваю Шибу и Мицую своими действиями, точно так же, как Баджи задевает меня. Я ненавижу себя в такие моменты, но каждый раз, когда мы затрагиваем с Хаккаем и Такаши эту тему, они понимающе хлопают по плечу и ждут, когда меня отпустит. Мне становится намного легче от осознания того, что они понимают и не осуждают меня за это. Не знаю, чем я заслужил таких прекрасных друзей, но я очень благодарен им и вселенной за это, если бы не они, меня бы уже давно не было на этом свете.       Я не хочу, чтоб они тратили свои силы и помогали мне в разборке сложившейся ситуации. Хотя, на самом деле, ситуация уже частично решена и имеет почти логичное завершение — Кейске чётко дал понять, что я не могу на что-то рассчитывать и ожидать. И если он не хочет обсуждать наши отношения, предпринимать попытки для того, чтоб или развивать то, что уже есть или обрубать и прекращать этот цирк, то я сделаю выбор в одиночку. Сделаю, но, уверен ли я в том, что мне хватит смелости тащить ответственность за сделанный шаг? Я чертовски подавлен и готов в любую секунду пустить всё на самотёк, если, конечно, я уже не успел сделать это. Сука. Ну почему сердце предательски колет и не даёт покоя всякий раз, когда в толпе красуется мексиканская мордашка? Почему нельзя просто взять и отключить свои чувства?       Определённо сейчас остатки моего самолюбия разбиты об проклятый поцелуй, который, как я уверен, был отыгран намеренно для меня. Возможно, что я параноик, но есть одно «но».       Такие ситуации происходят каждый раз, когда я появляюсь на горизонте у Баджи. Каждый раз он хватает кого-то и утягивает в поцелуй. И каждый раз я чувствую, как умираю. Медленно и мучительно, без шансов на восстановление.       Чёртов Кейске Баджи, пусть будет проклят тот день, когда ты впервые появился в моей жизни. Подумать только, а ведь я думал, что наша встреча — самый лучший подарок от судьбы! Если бы только знал тогда, что судьба — сука тупая, никогда бы не разрешил себе связаться с тобой.       Кто-то окрикивает меня, зовя по имени, но я не оборачиваюсь, целенаправленно иду по намеченной траектории. Пока не замечаю Мицую, который хватает меня за руку, пытаясь остановить. Я игнорирую его вопрос о том, куда я намылился, и лишь трясу телефоном в знак того, что маякну, если что-то случится серьёзное. Он отпускает меня и возвращается обратно к Хаккаю, шепча ему что-то на ухо. Кажется, теперь диалога с ним мне точно не избежать.       С силой пинаю бедную дверь, ведущую в мужской туалет. Подлетаю к раковине, надеясь плеснуть себе в лицо холодной водой. Несколько пацанов, что стоят спинами ко мне, бурно занимаются какой-то деятельностью, которую я решаю прервать своим внезапным появлением. Человек пять оборачивается на звук, резко прекращая шуршать фольгой, кто-то из них роняет на пол пакетик — судя по запаху, они курили — двое из них тут же сжимаются в страхе, вероятно, думая о том, что зашёл учитель. Я смеряю их взглядом, а затем гаркаю, чтоб они убирались в свою секцию и больше никогда в жизни не курили эту дрянь. Не то, чтоб я сам никогда не увлекался подобными вещами, но никогда не позволял себе делать это на территории школы. Ну, хоть в чём-то мой мозг проявлял себя, напоминая о том, что он всё ещё находится в моей черепной коробке, а не в мусорном баке.       Уверен, выгляжу я сейчас очень пугающе, но проверять свою теорию и глянуть в зеркало пока не решаюсь. Долго смотрю на свои трясущиеся руки и с силой поворачиваю ручку крана в сторону синей наклейки. Из крана льётся холодная вода, я несколько раз брызгаю на себя, тру сильно щёки и шкрябаю кожу мылом, пока не чувствую, как лицо начинает гореть. Да, в какой-то момент мне всё же приходится повернуть головой к зеркалу, — вид действительно оставляет желать лучшего, — чтоб посмотреть на итоги своих трений. В нём на пару секунд засекаю, как отражается моё лицо: бледное и жутко исхудавшее из-за стресса; мои отросшие волосы висят безжизненными патлами, которые спутались в один непонятный комок, который я даже не пытался расчесать. Под глазами красуются мешки, в которые можно смело собирать картошку и хранить её там. Своим пустым блеском в глазах я могу освещать дорогу в тёмное время суток или даже заменить солнце. Мерзко. Отвожу взгляд, тяжело дыша, меня сильно мутит и в глазах темнеет настолько, что я с трудом хватаюсь за край раковины, чуть не целуя носом пол. Хочется разбить зеркало, в котором я не вижу прежнего себя — там кто угодно, но не я. Мне страшно осознавать тот факт, что старый Казутора пропал. Я отказываюсь в это верить. Нет, это всё ещё я, это всё ещё старый Ханемия.       Меня всё ещё зовут Казутора Ханемия, я всё ещё… я…       Блять.       Ощущаю, как слёзы предательски скапливаются в уголках глаз. Не рыдать. Не рыдать! НЕ РЫДАТЬ! Начинаю кричать, резко присаживаясь и сжимаясь в комочек, чувство вселенской несправедливости и разбухающей обиды заполняют всё моё нутро, царапая каждый миллиметр моего тела и души.       Я дрожу, пытаясь обхватить себя руками и хоть как-то успокоиться, но попытка проваливается и стекает в неудачу. Окончательно потеряв контроль, поддаюсь накатившей истерике.       Я устал, безумно устал, мне нужен просто покой. Я заслуживаю большего.       — Казутора?       Дверь скрипит, и в щели между ней и полом я замечаю очертания красных конверсов, которые сначала мешкают в проходе, топчась на месте в сомневающихся движениях, а затем резко оказывающихся около меня. Слышу, как чужие колени хрустят, а ткань на джинсах неприятно трещит при резком прыжке на пол. Вероятно, будет синяк. Человек, совершивший манёвр, даже не подаёт виду, что ему больно, лишь несколько раз цокает языком и переворачивает меня на спину, вероятно проверяя, а жив ли я вообще. Я чувствую, как тёплые руки оборачиваются вокруг моего тела и прижимают к быстро подымающейся груди, успокаивая покачивающими движениями.       —Казу, — по голосу я узнаю Хаккая, но разглядеть его лицо мне так и не удаётся из-за слёзного барьера, но уверен на все сто процентов, что он побледнел от ужаса и выглядит сейчас белее потолка и своих волос. — Почему ты не сказал мне сразу? — Он обнимает меня, заправляя прядку за ухо, нежно поглаживая по голове. — Ханемия, чёрт. — Тихо матерится и сильнее прижимает к себе, когда меня пробивает на очередной приступ слёз. — Слышишь, я тут, всё будет хорошо.       Я не слышу и половины слов, которые Хаккай мне шепчет. Не слышу даже собственные мысли. Я такой дурак, я действительно на долю секунды позволил себе поверить и допустить мысли о том, что в комнату войдёт Баджи, которому я абсолютно не нужен. Какой же я дурак. Господи, если ты меня слышишь, прикончи меня сейчас, я больше не могу терпеть это всё.       Давай, Казутора, забудь о нём, выброси его из своей головы, ты же можешь. Соберись, тряпка. Ханемия, очнись, ты медленно, но верно теряешь сам себя. Если сейчас ты не соберёшь остатки осколков, то рано или поздно даже эти осколки станут лишь пылью.       Но. Как я не прошу и не умоляю себя перестать разрушать свою жизнь, выбросить из головы образ Кейске у меня никак не получается. Я пытался, честно пытался. Клялся себе, доказывал, что я могу уйти, но я возвращаюсь обратно каждый раз, когда он обнимает меня, нежно поглаживает по волосам и увлекает в пустой класс, чтоб побыть наедине друг с другом. Ему достаточно лишь случайно бросить взгляд в мою сторону, чтоб я перестал соображать. Я действительно как идиот прощаю ему всё. Всю ту боль, которую он мне причинял и причиняет.       Не помню, в какой момент дверь от клетки захлопнулась, а я оказался в ловушке без шансов на свободу. Хотя, кажется, что это началось ещё в средней школе, когда дверь кабинета биологии открылась, а через секунду в проёме показалось улыбающееся лицо.