сирена

флэшбэк

      Всё ещё не понимаю, как при такой погоде никто не умудрился свариться в автобусе, пока мы медленно едем в сторону школы. Я уже несколько раз успел пожалеть о том, что не вышел сегодня пораньше и не пошёл пешком. А надо было, потому что сейчас мой зад буквально приклеился к кожаной обивке кресла, — если встану, то там будет огромное мокрое пятно, — и отлипать явно не собирался. Но ещё пару остановок и эта пытка закончится.       Ужасно душно, но добрый водитель Полл даже не собирается открывать люк, чтобы впустить немного ветра, вероятно, надеясь на то, что кто-нибудь умрёт во время поездки, и можно будет тогда продать органы бедного ребёнка, которому не посчастливится упасть в обморок прямо в автобусе.       Хмыкаю, поднимая голову чуть выше, чтоб рассмотреть Полла в зеркале. Скольжу по его седым волосам, которые к удивлению растут на всей площади головы, затем перехожу на засаленные ресницы и лоб. Возраст его явно не щадит. Лоб неестественно прикреплён к голове, покрыт непонятной гусиной кожицей и мелкими пятнами от аллергии или нервоза; ресницы короткие, на правом глазе отсутствует нижний ряд седых травинок, словно кто-то медленно выдёргивал ресничку одну за другой, около левого глаза можно углядеть маленьких шрамик, проходящий тонкой линией от брови к верхнему ряду ресниц по левому флангу. Интересно, а у него есть гараж и инструменты для пыток? Не то, чтобы меня интересовали подобные БДСМ-приключения и предполагаемая вероятность смерти от рук извращенца, но всё же.       Скольжу чуть ниже по отражению. Маленькие губки на широком лице дрожат и растягиваются в улыбку. Чёрт, этот водила, похоже, читает мысли, иначе я не могу объяснить сложившуюся ситуацию. Чувствую всеми частичками тела, как кто-то требует мысленно продолжить окунаться в отражении салонного зеркала. Губы продолжают растягиваться, и я решаюсь глянуть на ту часть лица, которую старательно избегал. Глаза. Его блядские глаза цвета морской капусты цепляются за мои. Ладно, раз уж играть в разглядывания, то вдвоём.       Полл долго и напряжённо играет со мной в гляделки. Временами он смахивает пот с глубокой морщины на лбу и облизывает сухие губы.       Отвратно.       Но я не сдаюсь, хотя чувствую, что мой завтрак сейчас выйдет наружу от подобной картины. Разглядывать других — безумно интересное занятие только в том случае, если ваш выбор пал на человека симпатичного и приятного.       Наконец-то загорается спасительный зелёный свет, и я могу опустить вздор, зацепившись от стыда из-за подобной игры за окно.       На небе спокойно катаются сахарные облака, которым нет никакого дела до происходящего в салоне автобуса. Белоснежные барашки танцуют в волосах Атланта, который продолжает нести свою службу и по сей день. Облачка бегут в сторону рисовых полей, которые чередой цветных пятен скатываются по холсту, превращаясь в бездушные бетонные здания и скучающие лица прохожих. Что-то глубоко внутри меня скрипит и царапает сознание. Город встречает нас ослепительным солнцем, кричащими баннерами и огромным потоком людей; за окном серые одноэтажные домики сменяются на столичные небоскрёбы, в которых люди-муравьи строят планы на вечер и выполняют свою работу. Я ненавижу это, подобное кажется мне слишком искусственным и ненастоящим, просто картинкой, под которой скрывается огромная дыра в стене.       Родители всегда мечтали о Городе и подобной жизни. Работа, спокойствие, стабильная заработная плата, дорогая школа для богатеньких детишек — это то, к чему они стремились почти за весь период существования на Земле. Отец расписывал шикарную жизнь с восхищением и соблазном, что я невольно доверился ему. Но, переехав в центр за ними, я так и не смог попасть в поток быстро прикручиваемых винтиков и стать частью большого механизма. Я чувствовал себя гаечным несуразным ключом, который не может найти место в ящичке для инструментов. Мне было страшно из-за кусающегося механизма лифта, большого количества людей, быстрого темпа и ритма.       Такаши смеялся надо мной из-за моих рассказов, тщетных попытках подружиться с новыми начикуленными ребятами и зажёванных в автомате деньгах. Мицуя советовал мне просто принять этот факт и смириться. Я понимал, почему он так говорил, и не спешил огорчать его реальностью. Он никогда не видел и не держал в руках сумму, которая содержала бы в себе больше трёх нулей, двухкомнатных квартир, нянек-наседок, высоченных зданий и накрахмаленных блузок, облепляющих груди женщин лет за тридцать и комиксы, содержащие в себе целые развороты с голыми телами.       Такаши, как и я, родился в маленькой деревушке, отдалённой от любых благ цивилизации. Но мы гордо носили звание детей улицы и были довольно счастливы, имея под рукой лишь пару спичек, крышу над головой без дырок для пронырного дождя, старую швейную машинку и огромное мечтающее сердце, которое, как казалось, ничего не может пошатнуть и увести от намеченного пути. Но так не могло продолжаться вечно.       В десять лет я связался с ребятами постарше и отдалился от Такаши, забросив игры в швейный клуб и бесцельное битьё крапивы по пятницам. Мне перестала нравиться атмосфера детской игры, мне хотелось большего, хотелось казаться безумно взрослым и крутым для своих лет.       В десять я впервые закурил марихуану и, подражая более старшим товарищам, свистел и пугал девок и алкашей в ночное время. В груди что-то трещало и брыкалось каждый раз, когда именно из-за меня очередной мужичок падал, разбивая бутылку с неизвестным для меня содержимым. Звук трескающегося стекла оглушал, но я старался отвернуться в такие моменты и с преданностью пса цеплялся за своего «наставника», который хвалебно посвистывал и ржал, наблюдая за картиной.       «Наставник» был старше меня на пять лет, крепкого телосложения, интеллектом он не отличался, предпочитая умным словам тяжёлые удары по голове. Пётр Францевич Лесгафт, наверное, в такие моменты крутился в гробу, когда до него долетали слухи о том, что люди используют физическую силу без сознательного подхода, а так, наобум и в любой ситуации. Временами с «наставником» и его друзьями — узнать их настоящие имена мне так и не удалось, поэтому приходилось ограничиваться кличками и порядковыми номерами — я чувствовал себя словно в семейном кругу. Не то, чтобы я так остро нуждался во внимании и минимальной заботе. Родители давали мне это, но я всё равно ощущал нехватку любви, и пытался заполнить этот сосуд везде и всеми, кто попадался мне под руку.       Мицуя, видя то, как я скатываюсь всё ниже по социальной лестнице, не отчаивался, и всё так же продолжать звать меня к себе в его квартирку площадью 4.5 м², в которую умещались несколько двухъярусных кроватей, маленькая газовая плитка, непонятно как уместившая душевая кабинка и лоток для кота. Я никогда не брезговал подобным местом, и когда в моей новой компашке не было собраний, посещал привычные замусоленные стены, выкрашенные в приятный голубой цвет.       Такаши создавал уют и комфорт для себя, матери и двух сестёр как мог. Он был для этих трёх женщин опорной балкой, державшей на своих плечах непосильную ношу. Пока я травился химией, он работал до ночи, перешивая юбки и штаны соседей. По сей день, хватая его за руку, я ощущаю болезненные мозоли и грубый слой кожи, который в своё время был стёрт подчистую.       Мама, видя постоянно, как я, шатаясь и с трудом перебирая ногами, заходил в дом, вечно поминала добрым словом Мицую, нахваливая того за ответственность и осознанность. Я не злился из-за частых сравнений своей никчёмной личности с чужой, бриллиантовой фигурой, только тихо матерился себе под нос и просил Бога дать матери нового ребёнка, который мог бы подходить ей по всем критериям правильности этого мира. Сейчас я уверен, что подобное мамино поведение оставило на мне алый след, поселив семя неуверенности и понимая, что ты хуже всех остальных, и моя любимая белая детская футболка превратилась в кровавое поле.       Стараясь отлепить меня от отбросов общества, отец запихнул меня на четвёртую ступень начальной школы. Однако подобная попытка увенчалась очередным провалом. В школу с Такаши мы практически не ходили, поскольку в этом не было нужды. На всю деревню десятилетками были только мы двое, поэтому, мои родители приняли решение о том, что подадут наши с ним документы в Городскую школу. Меня подобный акт доброты не очень сильно впечатлял, но вот Мицуя горел всей душой. Вот кто-то, а он обязан был получить, пусть и не самое лучшее, но хорошее образование. Скрипя зубами, я усердно пытался смириться с тем, что помимо новой школы, мне придётся переехать из деревни в Город, оставив Такаши одного. Родители настояли на подобное перемещение, аргументируя это тем, что школа находилась в пяти минутах ходьбы от нового местожительства.       Побыв в Городе неделю, я понял, что мне безумно скучно без адреналина в крови, поэтому, пообещав поджечь лифт, я подговорил родителей на то, чтоб Мицуя жил в будни с нами, а по выходным уезжал обратно к матери и Луне с Маной. Но пожив со мной пару дней в просторной трёхкомнатной квартире на 14 этаже безликой многоэтажки, Такаши понял мою тоску по родным краям, и, глядя на моё потерянное выражение лица, уверил моих родителей в том, что будет следить за тем, чтобы я снова не впал в бездонную яму деградации. Благодаря убедительным речам необычного мальчика с лавандовыми глазами, я чувствую себя лучше, видя по утрам привычное поле из ромашек. Но. Всё же за всем этим происходящим, мы с Такаши умудрились потерять прозрачную ниточку, которая связывала нас. Мы всё ещё дружим, общаемся и преодолеваем трудности, но то родство душ, что возникло во время нашего первого знакомства, исчезло, растворилось за моей первой затяжкой курительной смеси и огромными коробками-муравейниками.       Но это и к лучшему, я думаю. Мне не хотелось бы тащить такого замечательного человека вместе с собою на дно. Он действительно держал уговор, который был дан моим родителям, всеми силами, но даже всезнающий Такаши не может вечно следить за мной. Наблюдая за тем, как мой друг с каждым днём всё больше и больше загибался из-за взятой ответственности, я решил, что пора покончить с этим.       Мой план был прост до безумия — найти няньку для сестёр Мицуи, и заодно запихнуть его в швейный клуб, чтобы его талант не пропадал зря. И если с клубом всё вышло отлично, то оставался вопрос по Мане и Луне. Такаши долго брыкался, говоря о том, что он всё будет делать сам, ибо денег практически не было, но я убедил его в том, что возьму оплату труда няньки на себя. Поколебавшись ещё несколько дней, он согласился на подобный эксперимент. Дело оставалось совсем за малым —найти ту самую сиделку.       В Городе я ознакомился с огромным прайсом услуг нянечек любого формата, но все подобные работницы были по сумме чуть выше, чем составлял бюджет. Не отчаявшись, я стал искать народ около станций и студенческих общин, где в одном из общежитий познакомился со студенткой, которая искала себе новое жильё и заработок. Место и работа были для неё не важны, но единственным и главным условием было заключение договора о том, чтобы никто не склонял её к сексу с мужчинами. Обсудив детали работы, я договорился с ней на ту сумму, которую родители присылали мне каждую неделю в качестве дополнительной материальной подушки — я не особо нуждался в подобных подачках, поскольку, поднявших в Городе, родители позволяли себе заполнять не только полностью их холодильник, но и мой и Такаши.       Со временем я стал замечать, что мой друг стал выглядеть намного счастливее, и это не могло не радовать и меня самого. Жизнь стала спокойной и, как мне казалось, правильной. Со временем мы с Мицуей привыкли к новой школе, няньке, новым знакомствам, открывающимся самостоятельно дверям в магазинах и высоким ценам на кофе в автомате. Я даже постепенно привык к нашему третьему собеседнику, который неожиданно вырос около Мицуи в один из осенних дней.       Удивительного в этом факте ничего не было, кроме маленького чувства ревности, которое возникло в первые месяцы знакомства с новой неизвестной личностью. Я знал, что снова вязать нитку около пальца Мицую не было смыла — отдаление друг от друга повлияло на нас сильно, но не настолько, чтоб закрывать друг перед другом двери. Иллюзий по этому поводу не строил, относился ко всему с реалистично. Но шок от информации о том, что Такаши нашёл себе ещё одного друга, с которым проводил столько же времени, сколько и со мной, не мог подавить. Меня это бесило, но запретить своему другу общаться с кем-то я не имел права, я уважал Мицую. Поэтому, смирившись с тем фактом, что Такаши стал пропадать в своём клубе всё чаще и чаще, я оставил попытки навязывания, и углубился в новую амплуа — нянька-студентка любезно поделилась со мной своей коллекцией книг в знак благодарности — в виде литературного клубка. Шов между мной и Такаши снова стал расходиться, но я и он старательно делали вид, что этого не происходит. Так продлился год обучения в новой школе, а потом второй.       Мицуя за два года успел подняться в статусе и заиметь огромную популярность в школе. Конечно, главу швейного клуба знали все. А ещё знали о его маленьком, точнее, не совсем маленьком хвостике. Хаккай Шиба. Третья неизвестная деталька в нашем с Мицуя дуэте, которая два года тенью ходила по пятам. Лично о нём я узнал лишь в конце первого года, нет, заметить высокого и долговязого мальчишку я мог, но не сразу врубился, что он и есть новый друг Такаши.       Слишком он был не таким. Богатым, хорошо одетым, я никогда не видел его в помятой школьной одежде или в одних и тех же носках. Знал лишь только, что он играет в баскетбол, неплохо поёт, а его семья является спонсором школы и множества кружков по интересам. Его старшая сестра, Юзуха, настояла на том, чтобы школа была обеспечена необходимым инвентарём для того или иного клуба. А старший брат Хаккая, Тайджу, настоял на отдельной постройке здания для бассейна, футбола, баскетбола и волейбола. Фамилия Шиба была известна по всей округе не только волонтерской щедростью, но и наличием почти у каждого ребёнка статусом учёного. И на самого Хаккая возлагали большие надежды. Я ни раз специально следил и отслеживал его на уроках, но, ничего выдающего в нём не замечал. По интеллекту и умениям он был развит как обычный среднестатистический двенадцатилетний ребёнок, даже Мицуя был чуточку умнее его, особенно, если дело касалось математики и черчения.       Особого случая познакомиться тет-а-тет с Хаккаем не возникало. Мицуя порой звал собраться нам всем вместе, но я отмахивался делами в литературном клубе. На деле же, я просто боялся Хаккая. Мне казалось, что я не гожусь ему в друзья, потому что не выделялся ничем, был частью серой массы, денег у родителей я особо не просил, одежду штопал мне Такаши, умных книг я читал не так часто, в основном фантастику и порножурналы.       Статус бедняка плотно засел во мне и не давал мне выбраться из этих цепей. Нет, я не стеснялся ходить дырявых носках на физру, не брезгал гладить кошек, меня особо и не напрягало, что я рос в деревне, но, стоя в раздевалке вместе с Хаккаем и Мицуя, я ощущал эту разницу между слоями общества. Пока я и Такаши снова и снова пришивали заплатки к форменным брюкам, Шиба блистал своими носками от «Bonne Maison» до которых нам было как от Земли до Луны.       Тягостное состояние и невозможность находиться с человечком высшего уровня — выбивала. Я смотрел, как отчаянно порой Мицуя пытался дотянуться до краешка потолка, достать до чего-то высокого, до чего-то, что простому народу никогда не дано.       А потом что-то во мне щёлкнуло в один день, и я понял простую вещь — это не Такаши пытался всё это время дотянуться до Луны, а я. Это лишь мои страхи и сомнения вскружили мне голову. Пока я стеснялся дырявых носков и думал, что мой друг мучается точно так же от смущения как и я, Такаши в это время совершенно не стеснялся самого себя. Он не строил никаких ожиданий, не испытывал напряжения или чувства разницы между ним и Хаккаем. Он был открыт и честен в первую очередь с самим собой, он видел в первую очередь в этом долговязом мальчишке не деньги, а человека, точно такого же ребёнка, как и мы. Я был поражён, что мой мозг смог наконец-то посмотреть на всё с другой стороны, однако, я всё ещё не мог избавиться от чувства, что я не заслуживаю дружить с друзьями Такаши, я всё ещё видел идиотскую дырку в носке, хотя задняя стенка мозга кричала о том, что дырки нет.       Что я мог знать за двенадцатилетний опыт о знакомстве с новыми людьми?       Ничего.       Первый шаг к дружбе сделал он сам. Больше за этот период никто не предложил мне дружить, да и сам я не особо старался проявить подобный жест.       В литературном кружке я почти не говорил с участниками, мне хватало лишь одного нахождения там в виде нескольких часов, которые в большинстве случаев мы всё проводили в полной тишине, читая. По сути, всем было плевать на то, а кто ты и что делаешь. Маленьких уголок расслабленности. Это было лучше, чем проведение времени со старой компанией, хотя, особой разницы по бессмысленности и сливании времени в никуда я не заметил. Выбирать сторону я мог, но всё же, обещание было дано. И я крепился как мог.       Порой думал на физкультуре о носках, Хаккае, Такаши, бессмысленности моего бытия, литературном клубе, пластинках, сиськах одноклассниц, потом снова о носках, о том, как я впервые подрочил в школьном туалете перед уроком истории. Думал и вспоминал, как белое семя медленно скатывалось по пальцам и капало на мои худые ноги, пока я отходил от возбуждающего экстаза.       А потом перед лицом возникла рука Хаккая. Совершенно правильной формы, без заусенцев, кусаний до крови и сдирания в нервозе ногтевой пластинки. Я смотрел на его руку и думал о том, что если я её пожму, то это будет равносильно тому, что он держал мой член в своих аристократичных ручках, чего я не мог себе позволить. Неловкость от ситуации покрыла меня красными пятнами по всему телу. Шиба, наблюдая за подобной картиной, улыбнулся и рассказал, что пару минут назад дрочил в школьном туалете, слыша, как в соседней кабинке кто-то занимался тем же непотребством. В ту же секунду я сжал его тёплую ладонь, покрытую остатками спермы. Мне было не противно, впервые за столь долгое время я снова ощутил, что нашёл второго человека, с которым можно не бояться быть с собою. Носки сами собой заросли недостающей тканью, а Хаккай Шиба больше не являлся загадочной тенью. И кто бы мог подумать, что дрочка поможет снять занавес напряжения и открыть человека с другой стороны?       Хаккай оказался не таким уж и пай-мальчиком с занебесными манерами.       Гладкая картинка с витрины мозолила глаза лишь окружающим людям, которые не пытались углубиться в Шибу. Да, я тоже был одним из тех, кто вначале увидел лишь показательный образ, отшлифованный рисунок без единого изъяна, но сейчас я вижу картину с другой стороны, с неточностями, случайными кляксами и несочетающимися цветами. И это намного лучше, живее и приближеннее к человеческим реальностям. Хаккай оказался не просто картонной дурилкой с очередного глупого баннера.       Временами мы сбегали вместе с ним с уроков в парк аттракционов, на дневные сеансы в кино, где смотрели второсортные фильмы для взрослых, влезали в драки, курили, крали глянцевые журнальчики с календариками и матовыми наклейками с машинами, ездили в метро зайцами, а в конце дня забирали Мицую с его швейного кружка и уже втроём шли на станцию или автобусную остановку, чтоб вернуться обратно в деревушку. Шиба часто ездил с нами, останавливаясь у меня в доме на ночёвку, — без родителей мне было скучно и боязно одному находится в огромном доме, — поэтому появление Хаккая на своём пути я расценивал как шанс на искупление грехов.       Такаши отказывался переезжать ко мне, ссылаясь на то, что спать ему спокойнее, когда он видит, что с сёстрами и мамой всё в порядке, я понимал его, поэтому сильно никогда не настаивал, но при любой возможности всё же напоминал ему о том, что мои двери всегда открыты для его семьи.       Благодаря подобным бунтарским ситуациям и ночёвкам, я всё больше проникался Хаккаем, и барьер между ним и мной стёрся сам собой.       Не было больше неловкости в нашем общении, и, как я потом узнал от Мицуи, Шиба изначально тоже стеснялся меня, боясь, что своим статусом спугнёт очередного знакомого, а потом успокоился, когда понял, что мне плевать на его деньги, статус, знаменитых брата и сестру, что мне важна не вся эта новогодняя серебряная мишура, а сам Хаккай, его чувства, мысли, эмоции и переживания. А ведь надо было всего лишь с самого начала обсудить и поговорить обо всём, и не мучиться так долго от недомолвок и додумываний за других людей. Ну, мы явно все стоим друг друга.       Автобус резко тормозит, заставляя меня свернуть вкладку с детскими воспоминаниями на самом интересном и философском моменте. Дверь открывается на предпоследней остановке, и я, влетев из-за внезапной остановки в сидушку, пытаюсь восстановить сфокусированный взгляд на дверце, наблюдая за входящим.       В салон вваливается Сендо, держащий в руках огромную кипу бумаг. Не знаю, зачем она ему нужна, но было явно ошибкой зайти вместе с ней в автобус. Ведь кто-то обязательно подставит подножку.       Накаркал, Хаяши выкидывает ногу в бок в тот момент, когда Ацуши проходит мимо него. Раздаётся громкий звук шлёпнувшегося тела об пол автобуса. Все бумаги, что Сендо так старательно складывал в одну ровную стопочку, разлетелись по салону. В глазах Ацуши тут же загорелись искры страха, и он судорожно принялся собирать макулатуру обратно. Я никогда не видел, чтобы человек когда-либо так отчаянно и судорожно боролся за обычные листы, хотя должен признать, что со стороны это выглядело очень комично. В одну секунду человек может растерять свою самоуверенность на всю оставшуюся жизнь. Нет, я не люблю подобные шоу, но. Люди же любят наблюдать за страданиями со стороны? И я не могу перестать быть частью подобного общества, ведь когда-то сам запугивал невинных людей. Жестокость, насилие, нелепые и пугающие ситуации, драки, потасовки и школьный буллинг — ебучая константа этого мира. И, признаюсь, такая константа всё же необходима, это как маленький островок стабильности, который всегда был, есть и будет. Подобное позволяет снять напряжение, агрессию, стресс, но лучше, конечно, снимать его, смотря на подобные сцены в фильмах, где актёры просто играют свою роль, а потом мирно пьют чай в гримёрке. Но жизнь не даёт выбора слабакам и не ставит их в ситуации, где умелый режиссёр может хлопнуть в ладоши и сказать «стоп». Или ты унижаешься всю жизнь, терпя роль опущенной свиньи, или собираешь волю в кулак, отвечая этим кулаком обидчику.       — Какой же ты конченный, Хаяши, это вообще-то был наш с тобой совместный доклад по экономике, — Ацуши выпячивает губу, продолжая ползать на корточках, собирая бумаги.       — Чё ты мне сразу не сказал об этом? Слышь, Ханемия, помоги надкорточнику собрать бумаги, — Рёхей разворачивается ко мне, кивая головой в сторону скрючившегося парня.       — Как-как ты его назвал? Надкорточник? Ты совсем идиот? — я с отвращением смотрю в сторону Хаяши. — Во-первых, это ты должен ему помочь, ты ему подножку подставил, а не я, а во-вторых, я тебе в слуги не нанимался.       — Ханемия, ты, похоже, берега попутал, — Хаяши начинает вставать с места, вероятно, намереваясь набить мне морду.       — Я собрал всё, хватит, Хаяши, ты достал уже всех, — Сендо поднимается, собрав все листы, и проходит в самый конец салона, попутно пиная развалившегося Рёхея по всё ещё выставленной ноге.       Я бы мог помочь Ацуши со сбором бумажек, но я действительно не хотел вставать и ползать на карачках по грязному полу, ещё и в такую ужасную жару. Возможно, я себя сейчас оправдываю разными способами, но мне действительно было лень и стрёмно. Признаю, я не самый хороший человек в этом плане, но зато я могу честно признаться себе в том, что мне лень было встать и помочь Сендо, а ещё, что мне было стрёмно от того, что меня в приказном тоне просит об этом левый человек, ну, как левый, чел из-за которого и возникла эта идиотская ситуация.       От дальнейшего разбора сложившейся ситуации и удушающих размышлений меня спасает остановка у школы. Наконец-то можно выйти из этой консервной банки и пойти в прохладный класс. В чём я сильно ошибаюсь.       В классе оказывается не лучше. Сейчас тут безумно жарко, и я сижу весь потный и стираю ладошкой со лба накопившиеся капельки испарины, даже открытые окна и кондиционер не спасают. Хотя, думаю, что штука, гордо носящая способность охлаждать воздух, не работает с момента её установления, если даже не с момента, когда она сошла с конвейера.       Отодвигаю жалюзи рукой, чтобы ещё раз убедиться в том, что кондиционер не работает. Нащупываю нужную кнопку, нажимаю, надеясь на чудо. Но ничего не происходит, машина не издаёт никаких звуков, кроме как посмертного молчания. Можно смело вычеркнуть «Roda RS» какого-то там номера — разглядеть полностью марку у меня не получается, цифры стёрты — из списка вещей, которые надо покупать. Вот вам и век технологий и развития. Проектируем ракеты, машины, устраиваем гонку вооружений, а простые кондиционеры не можем нормально сделать. Ладно, с кондиционером всё понятно, но есть же окно. Хотя, оно-то, конечно, есть, но толку от него, как от меня в балете. А ещё нет сопутствующего ветра, деревья стоят твёрдым колом и ни один листик так и не шелохнулся за всё время заключения в школьной камере.       Осень уже подходит к концу, но погода на улице остаётся всё ещё летней, нет даже и намёка на то, что скоро наступит зима. Конечно, в Городе снег выпадает не так часто, как хотелось бы, но даже те редкие осадки, что приносила погода, были бы в радость. Я безумно хочу покататься на сноуборде или просто скатиться кубарем с горки. Думаю, что Манджиро с Кеном обязательно бы подрались за санки, а затем вместе бежали бы наперегонки по склону вниз, пока кто-нибудь из них не поскользнулся бы и не сломал себе что-нибудь.       Хотя, с одной стороны, классно, что можно всё ещё щеголять без шапки и куртки, но с другой стороны, духоту и жару никто не отменял. Поэтому, мне просто не остаётся другого варианта, кроме как смирения с происходящим. Можно, конечно, снова начать хлопать по кондиционеру, надеясь на то, что удары смогут его разбудить. Можно, конечно, и с погодой начать спорить, но всё это абсолютно бессмысленно. Я всё же пытаюсь вспомнить несколько правил шаманов, возомнив себя одним из их потомков. Трясу сначала рукой, потом топаю ногой. Ничего. Несколько человек оборачиваются, глядя на меня, но я даже не обращаю внимания на случайных зрителей и продолжаю. Чёрт, и снова ничего. Плохой бы из меня индеец-шаман вышел бы, меня первого бы пустили на ужин, если бы узнали, что у них в племени такой неудачник растёт.       Убедившись окончательно, что ветер шаманскими обрядами нельзя привлечь, поворачиваю голову в сторону Такемичи и Чифую, которые стоят около правого окна и периодически обмахивают себя тетрадками. С утра в автобусе, как я сейчас помню, они обсуждали «Союз ТМА-01М», который был запущен совсем недавно. Удивительно, что люди не боятся летать в такие пространства, как космос. Вся эта неизвестность того, что будет с тобой в открытом пространстве пугает. Космонавты безумно сильные и смелые люди.       Ой, а кажется, сейчас эти двое обсуждают недавно вышедший второй том «Birds of Prey» и сиськи очередной старшеклассницы, попутно договариваясь о том, где они проведут выходные. Остальную часть диалога я пропускаю мимо ушей, ведь не очень прилично подслушивать людей, которые не приглашали тебя в беседу, и разворачиваюсь обратно.       Ханагаки и Мацуно просто изумительные люди, я серьёзно. Только они могут одновременно глубокомысленно обсуждать повесть-сказку «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери, ища скрытые смыслы и тайны, споря об истинном значении каждого персонажа и вечно находить что-то новое, когда перечитывают книжку, а затем резко перескочить на тему того, в какой юбке пришла чирлидерша. И даже при обсуждении юбок эти двое не теряют серьёзный облик и обсуждают, какой вид ткани наиболее удобен для носки. Однажды я слышал, как они обсуждали, что индийский хлопок лучше всего подходит для сознания нижнего и постельного белья. Конечно, они не всегда так чопорно ведут беседу, бывают и моменты, когда у них одновременно сносит крышу, и они начинают творить непонятные вещи.       Однажды они попытались пройти по доске, которую перебросили с одного конца берега на другой, игнорируя мост. Пройти им, кстати, этот путь так и не удалось. Такемичи соскользнул и бултыхнулся прям в речку, таща за собой Чифую, который в свою очередь потащил за собой Кена, который хотел помочь парням выбраться. Хаккай, который болел в это время, после рассказа долго ныл о том, что упустил поистине великое событие в жизни, ведь не каждый день можно увидеть картинку, где три идиота плавают в пресной воде.       А ещё, во время фестиваля Ханагаки умудрился снял ботинок с Мацуно и закинуть в сторону обрыва, в тот день мы едва не потеряли Такемичи, который чуть не улетел вслед за обувью. А ещё однажды они чуть не подожгли Рюгуджи чёлку, пытаясь проверить насколько быстрая реакция у человека, которому подносят зажжённую спичку. Удивительные люди. Но надеюсь, что они не придумали сейчас какой-нибудь план по взрыву школы, — их лица тут расплываются в слишком злорадных улыбках, и я вынужден сделать вывод о том, что все кругом читают мысли, — когда-то они уже пытались это сделать, но у них ничего не вышло. Видимо, не нужно было прогуливать уроки по химии. Правда, боюсь, что если они всё же решат записаться на уроки химии, то от человечества ничего не останется.       — Ой, смотрите, кто пришёл, — Такемичи разворачивается на звук, который исходит со стороны двери и указывает на человека в проёме. — О, это мистер «я слишком крутой, чтоб ездить с обычными плебеями в одном автобусе».       — Ханагаки, — вбежавший еле перебирает языком в попытке сказать хоть что-то. — Я не… Да к чёрту тебя.       В кабинет залетает Сейшу, который тут же хватается за косяк и сгибается в три погибели, попутно всасывая с жадностью воздух. Я внимательно наблюдаю за ним со стороны, пытаясь угадать, что же послужило причиной его опоздания.       С Инуи мы обычно встречаемся в автобусе на предпоследней остановке или в деревушке, когда его друг решает заехать за ним и отвести в школу, попутно подхватив меня, Мицую и Хаккая.       Но сегодня с утра место рядом со мной пустовало и около дома я не обнаружил привычную красную «Toyota Camry», что происходило довольно редко, ведь Инуи был очень ответственным человеком, который заблаговременно беспокоился о прибытии в школу. Он заранее выходил на автобусную остановку, а если находился в деревне, то просил Хаджиме оставаться на ночь, чтоб наутро сразу сесть в машину и поехать. Сейшу до одурения приличный ученик, который ещё ни разу в жизни не умудрился пропустить или прогулять урок. Даже, когда у него что-то болит, он отсидит до самого конца, не отпрашиваясь к врачу или хотя бы домой. Иногда такие его поступки и решения заводят в тупик и пугают.       С одной стороны, он, безусловно, молодец, учится лучше всех и добивается призовых мест в конкурсах благодаря своей усидчивости, любознательности и желанию получать новые знания. Но, с другой стороны, за своим здоровьем тоже надо смотреть, не всегда можно успевать там и там, иногда приходится выбирать между учёбой и ментальным здоровьем. К сожалению, Инуи не заботиться о себе в этом плане, забивая на свои потребности и на себя в целом. Конечно, мы с ним находимся не настолько в дружеских отношениях, но временами у меня чешутся руки, и хочется запереть его на несколько дней дома, чтоб он наконец-то восстановил свои силы. Думаю, что я обязательно подниму этот вопрос с ним и Хаджиме, но не сейчас. Пока я лишь со стороны наблюдаю за тем, как он отхаркивает свои лёгкие.       Приведя дыхание в норму, и оторвавшись от спасительного круга в виде наличника, Сейшу безумными глазами осматривает кабинет. Приметив для себя свободное место рядом со мной, отряхивает штанину, вероятно, сбивая с неё осыпавшую краску от стены, к которой он прижался раннее, и направляется к точке приземления, попутно улыбаясь и подмигивая всем окружающим. Он игнорирует колкие комментарии Ясухиро по поводу своего внешнего вида, продолжая целенаправленно протискиваться между рядами к моей парте.       Инуи действительно выглядит помятым — осветлённые волосы растрёпаны и в некоторых местах стоят петушком, вероятно, он даже не успел их причесать перед выходом, рубашка наполовину выбита из штанов и местами покрыта пятнами от пота, на его ногах я замечаю разноцветные носки, которые ещё оказываются и разной длины, но даже несмотря на это, он всё равно выглядит безумно счастливым и радостным. Он определённо обладает способностью оставаться оптимистом при любых ситуациях. И смотря на него, я невольно отзеркаливаю улыбку. Безумно счастлив от того, что он решил сегодня спуститься с небес и посетил нашу грешную школу, — Мицуя и Хаккай не посещали урок биологии, так как выбрали вместо неё ещё один час технологии, — не оставив меня на съедение Каваты-старшего и Хаяшиды, которые обычно успевали за десять минут общения высосать из меня все соки, из-за чего весь оставшийся день я ходил опустошённым. Кстати о них.       Кручусь на стуле из стороны в стороны, ища две разноцветные макушки. Нахою я нахожу сразу же — он стоит около растений и воодушевлённо рассказывает о пользе папоротника одноклассникам, а вот Харуки мне найти не удаётся, вероятно, этот чудик решил сегодня тоже проспать, в принципе, даже не удивлюсь, если так и есть. Он у нас ещё тот любитель погулять и пропасть на парочку дней. Я ухмыляюсь, разворачиваю корпус обратно и левым глазом замечаю мельтешение со стороны. Наконец, поняв, что кто-то требовательно прожигает мне плечо, обращаю внимание на протянутую ладонь со стороны моего недавно задыхающегося соседа, который всё это время терпеливо ждал, когда я закончу и обращу на него своё внимание. Мы пожимаем руки и отбиваем наши любимые кулачки — вообще, это была идея Манджиро, некий маленький жест, который был только у нашей компашки.       По ходу диалога с Инуи, я узнаю, что он умудрился отключить ночью будильник, проспав тем самым автобус, а так как Коконой уехала вчера вечером куда-то, то ему пришлось бежать в школу на своих двоих.       Я хлопаю Сейшу по плечу, оповещая о том, что ничего интересного он не пропустил и даже умудрился не опоздать к миссис Тинэр. Инуи кивает, но затем тревожно осматривает класс, ища упомянутую учительницу по биологии. Озадаченно посмотрев на меня, но так и не найдя ответа в моих глазах, Сейшу подзывает к себе Кавату-старшего, который, закончив свой монолог про пестики и тычинки, с удовольствием садится перед нами, оповещая о том, что женщина вышла на несколько минут за документами и попросила класс не шуметь. Правда, не шуметь у нас получалось не очень хорошо.       Я с недоверием осматриваю Нахою, который был слишком спокоен по сравнению со своим обычным состоянием, но затем успокаиваюсь, когда вижу, как он в нервном треморе теребит пальцы. Кажется, я только что его сглазил.       Нахоя, вероятно задумав очередной прикол, расплывается в улыбке и прищуривает глаза. К моему сожалению, я оказываюсь прав. Через секунду после нашего диалога он оказывается около доски и принимается что-то чертить, противно скрипя кусочком мела. Но ровно до тех пор, пока Ясухиро, который минуту назад совместно с Масатакой занимался приставаниями к бедному человеку-скелетону, — и когда это они успели бесшумно зайти в класс, — кидает в Кавату-старшего мокрую тряпку, громко прихрюкивая, когда та оказывается на лице несчастного Ацуши. Класс погружается в неразборчивые выкрики и смех.       Я не разделяю всеобщего веселья и хватаю карандаш, вертя его в пальцах, а затем делаю несколько пометок на полях своего конспекта, старательно игнорируя сцену, в которой Сендо, держа мокрую тряпку над головой, пытается догнать Муто. Сейшу заинтересованно рассматривает мои каракули, кладя свою голову мне на плечо; я позволяю себе запустить свою пятёрню ему в волосы и чуть-чуть пригладить непослушные прядки. Ему бы чуть-чуть поспать — выглядит он довольно уставшим и измотанным, и даже его вечно натянутая лучезарная улыбка не скрывает переутомления. И нет, это явно не из-за того, что он бежал от дома до школы. Возможно, в какой-то момент ему нужно взять перерыв и перестать быть вечно непрекращающейся позитивной энергией для других. Чёрт, я реально ведь запру его в его же доме на неделю и дам ему наконец-то проспаться и набраться сил.       — Хэй, педики, скучали? — чувствую, как моё второе плечо начинает тяжелеть, когда чья-то рука начинает с силой давить на него и сжимать. — А я вот скучал по вам. — Чужое лицо протискивается между мной и Инуи.       В носу начинает щекотать от запаха сигарет. Чихаю, заставляя тем самым Акаши отшатнуться в сторону.       Кажется, я знаю, почему Харучиё сегодня опоздал, видать, снова всю ночь тусил на очередной вечеринке, забыв предупредить своих родителей и нас. Вот же уж на сковородке, ему бы поучиться у некоторых и взять курсы по ответственности. Не могу даже представить себе, как переживают его родители, сестра и старший брат, когда он сваливает на несколько дней или недель, не посвящая абсолютно никого в свои планы. Ну, это ещё не так страшно. Он может и не говорить, куда он намыливается и что делает, не маленький же, но Харучиё даже не знает, зачем ему телефон и как им пользоваться. Его сестра постоянно звонит мне или Рюгуджи в слезах, спрашивая о том, где сейчас находится её нерадивый братик.       — Будь здоров, Казуторочка, — Сейшу протягивает мне салфетку и утыкается носом в щёку Акаши, совершенно не брезгая от запаха. — Харучиё, привет. Ты чего… — Инуи не успевает закончить фразу, поскольку в кабинет заходит невысокая женщина, трясущая папками с личными делами учеников.       — Молодые люди, — она косится в нашу сторону и чуть слышно кашляет. — Сядьте на свои места. — Акаши недовольно цокает, проглатывая словесное возмущение в виде матных ругательств, отлепляется от Сейшу и пристраивает своё тело рядом с Сендо, который всё ещё временами чихает от попавшей в нос пыли от мела. — Благодарю, а теперь прошу поприветствовать вашего нового одноклассника.       Она указывает рукой на дверь. Металлическая ручка дёргается несколько раз, перед тем, как в проёме показывается улыбающееся лицо. Инуи толкает меня локтем, в попытке оторвать меня от написания нового стиха. Я без особого интереса метаю взор на вошедшего.       Пацан примерно нашего возраста, но выше среднестатистического подростка, кожа на пару тонов темнее, чем у меня или Мицуи, новенький аккуратно подстрижен, однако причёска явно не соответствует уставу школы — его волосы чуть ниже, по бокам виски выбриты. Новеньких стоит в фирменной джинсовке «Wrangler», которая тут же бросается в глаза, в чёрных джинсах, кажется, от фирмы «Levi's», на ногах красуются кроссовки «Puma». К сожалению, фирму футболки я не могу разглядеть, но думаю, что тоже что-то брендовое. Вообще он весь выглядит как с иголочки и словно только что сбежал с показа мод, правда, если бы он ещё не сутулился, то выглядел бы ещё презентабельнее.       Мне на самом деле абсолютно плевать кто там, как он выглядит и какую фирму предпочитает носить, ведь заводить с ним дружеские отношения я явно не собираюсь, мне хватает и тех, кто уже есть и состоит в моём окружении. Не скажу, что я популярен в школе, но и изгоем меня назвать трудно, я, скорее, середнячок и такая позиция меня абсолютно устраивает. Стирать бирку новичка было сложно, признаю, но благодаря Хаккаю и Инуи, я и Мицуя успешно влились в коллектив в средней школе. А ещё я очень настороженно отношусь к тем, кто появляется в середине учебного года, словно падая, как снег на голову, считаю таких людей очень непредсказуемыми. Что-то внутри меня подсказывает и кричит о том, что новоприбывший не такой простой парень, каким хочет казаться. Хотя бы потому, что даже его одежда не выглядит простой, скорее слишком выделяющейся и привлекающей к себе максимальное количество внимания. Конечно, была вероятность повторения ситуации с Хаккаем, но проверять теорию по новой я не хотел. Поэтому, понимая, что знакомство затянется ещё как минимум на пятнадцать минут, я втыкаю наушники и кладу голову на парту, подкладывая руки, в тот момент, когда новенький, переминаясь с ноги на ногу, воодушевлённо рассказывает о том, что он посетил Мексику и Канаду. Я, конечно, искренне рад за него и его путешествия, но думаю, что это можно было и не говорить.       Рассказ резко прекращается, и я понимаю, что что-то не так. Выдернув шнур и подняв голову, я убеждаюсь в этом ещё раз. Киёмизу с Муто, закрывая рот ладонями, еле сдерживаются, чтоб не заржать во весь голос, Сейшу, раскрасневшись, почему-то ещё больше, чем я, в извиняющемся жесте смотрит на парня у доски, еле сдерживаясь, чтоб не засмеяться вслед за Масатакой и Ясухиро. Чифую с Такемичи даже не пытаются скрыть того, что им смешно из-за ситуации и, не стесняясь никого, ржут во весь голос, параллельно хлопая по парте.       Я ощущаю, как мои уши наполняются кровью, а приковывающее давление, исходящее из карих глаз новенького, заставляет ещё больше уйти в краску. Похоже, что я всё же произнёс свою фразу вслух, хотя думал, что разговариваю сам с собой в голове.       Не выдержав напора чужих глаз, вскакиваю, извиняясь перед всеми в классе, и, как ошпаренный, вылетаю за дверь. Бегу, не останавливаясь, пока не влетаю в табличку мужского туалета. Впечатываюсь в холодный бетон и скатываюсь по стенке, пытаясь удержать в груди сердце, что бешено колотится после того, как я встретился случайно с глазами новенького.       Что вообще произошло только что? Ладно, Ханемия, спокойно. Сердце у тебя колышется лишь потому, что ты только что бегал, а не потому, что ты смутился как дурачок. Господи, как же неловко вышло. Я уверен, что этот позор ещё долго будет преследовать меня и крутиться в голове всякий раз, когда буду ложиться спать. Придурок, какой же я придурок. Ладно, надо успокоиться и вернуться в класс. Давай, это же не так сложно.       Встаю, опираясь на стенку. Почти на негнущихся ногах еле добираюсь до класса, несколько минут виляя перед дверью собакой, которая чувствует, что скоро придёт хозяин, и касаюсь дверной ручки. С другой стороны кто-то начинает выходить, влетая в меня. Слышу тихое «сука» и понимаю, что это новенький. Молодец, Казутора, ты ещё умудрился снести его, поздравляю. В классе снова раздаётся ржание. Теперь мне точно не отмыться от клички «сбиваю новеньких без смс и регистрации».       — Боже мой, прости, пожалуйста. Тебе помочь? — протягиваю руку в сторону пострадавшего, вспоминая о том, что тот всё ещё сидит в фрустрации на полу.       — Спасибо, детка, но уж как-нибудь без тебя справлюсь, — новенький встаёт сам и уходит.       Какой-то он не очень дружелюбный, хотя, я бы, наверное, вёл бы себя так же, если бы кто-то сначала высказал своё мнение, о котором никто не просил, а потом ещё и пихнул на пол. Смотрю вслед уходящей фигуре, что пару минут назад так красиво припечаталась к линолеуму.       Прохожу мимо всё ещё ржущих ребят и сажусь на место. Всё моё лицо горит, и если к нему прикоснуться рукой, то можно получить ожог. Сейшу сочувствующе смотрит на меня, пихая повернувшегося Кавату-старшего в плечо, который уже открыл рот, чтобы выдать очередную гениальную шутку. Сейчас я явно не готов выслушивать шутки или причитания по поводу своего проёба. Хочу как можно быстрее забыть обо всей этой ситуации. Мы с Инуи киваем друг другу и ментально договариваемся о том, что поговорим после урока.       Кейске Баджи — имя новенького. Сейшу, после моего неудачного перформанса, добродушно поведал мне всё о новом однокласснике. Оказывается, тот переехал к нам в Город вместе со своими родителями недавно. Причиной переезда стали банальное получение его матерью хорошей работы и повышение его отца до должности директора как-то крутой фирмы. По школе сразу же разлетелись слухи о том, что Баджи не обделён деньгами, что стало пропуском быстрого вливания в наш коллектив. Чуть позже на уроке физкультуры вскрылось, что он отличный игрок. В прошлой школе участвовал в соревнованиях по баскетболу, что добавляло новенькому ещё несколько очков к популярности, но не к моему доверию.       Баджи экспрессивный, общительный, спортивный и, что самое главное, чертовски привлекательный парень. Что, конечно же, не остаётся без внимания. Девчонки липнут к нему при любом удобном случае. И смотря на них, максимум, что я испытываю — отвращение и немного зависти. Да, я определённо завидую ему, ведь ему удаётся срывать куш на уроках, когда многие вынуждены пахать в поте лица, он получает высокий балл на зачётах, даже ничего не уча и не делала. Я всё ещё шарахаюсь от него, когда мы оказываемся одни в коридоре или в классе, чтоб снова случайно не сбить его. Временами я лишь изредка смотрю на него во время уроков, но лишь для того, чтоб знать своего врага в лицо. Знаю, что первый начал эту войну, но продолжить её решил именно он. Правда, нельзя сказать, что у нас была война или вражда в прямом смысле этих слов. На самом деле, у меня нет веских причин ненавидеть его, но почему-то, подсознательно я жду от него подлянки. Нет, он не подкидывает мне мёртвых животных или еду из мусорного ведра в шкафчик, он не кидает в меня питьевые коктейли в столовой, я не замечал, чтоб у меня в рюкзаке были иголки или прочая ерунда, даже бунта против меня не устраивает. Абсолютно ничего. Тотальное игнорирование с его стороны. Возможно, что это к лучшему, но что-то всё ещё кусает меня внутри и не даёт довериться его улыбке полностью. А я привык доверять своей интуиции, которая никогда меня не подводит.       Хаккай толкает меня в плечо и снова пересказывает шутку о том, что мы с Кейске словно старая пара, которая за столько лет надоела друг другу, но в силу своего возраста не может спокойно расстаться. Шиба выжидательно ждёт хохота в ответ, но я продолжаю втыкать в список блюд школьной столовой. Мицуя, глядя на эту картину, тяжело выдыхает и кивает Хаккаю в сторону столика, за которым сидели Манджиро и Кен.       — Ладно, спящая красавица, топай за Така-чаном, а я возьму всё сам, — Шиба искренне улыбается, складывая руки мне на плечи и разворачивая в сторону усевшегося за столом Мицую. — Милашечка. Я возьму нам пиццу.       — Остался только рис с индейкой, — повариха скрещивает руки перед грудью и качает головой в сторону образовавшейся кучи людей, которая стремительно наполнила столовую, по Шиба пытался меня растормошить. — Молодой человек, вы или берёте это, или идите дальше. Очередь не надо задерживать.       Хаккай театрально закатывает глаза, берёт поднос с двумя порциями риса и показывает язык толпе.       — Ты хотел поесть пиццу, Казуторочка? Но видимо забыл, что мы едим между пятым и шестым уроками, — Шиба поворачивается в сторону поварихи и салютует ей, а затем аккуратно ставит тарелки на стол.       — Ну, а кто говорил, что жизнь будет лёгкой? Жизнь — это страдания, которые нам надо преодолевать, — Сано радостно пережёвывает салат, наблюдая за тем, как четыре пары глаз одновременно закатываются. — Какие вы скушные, ребятишки, даже о тягости бытия не поговорить с вами.       — Буффизм тело тонфое!       — Боже мой, прожуй сначала. Понимаю, что у тебя мысли водопадом идут из одной доли в черепной коробке к другой, но если ты тут подавишься, то я не буду тебя спасать, а ведь я единственный, кто разбирается в оказании первой помощи. Так и знай, — Рюгуджи разворачивается всем туловищем, осматривая меня с ног до головы, а затем снова поворачивается к Майки.       — Кенчин, ты такой вредный. Казутора говорит о том, что буддизм — это дело тонкое. Точнее не, знаешь, Ханемия, мне кажется, что вся восточная философия тонкая. Понимаешь? Мы перерождаемся после смерти. Вот, Кенчин, ты бы кем или во что переродился?       — Знаешь, мне кажется, я бы был обычным камнем в следующей жизни       — Позитивно звучит, вот за это я тебя и люблю. А я бы хотел стать животным, правда, не решил каким. Наверное рыбкой, они такие спокойные, живут себе в воде и целыми днями ничего не делают.       — А ещё, пока мы ждали Така-чана, Казутора рассказал про афтефакты.       Теперь очередь Мицуи театрально закатывать глаза на попытку Хаккая одновременно есть и говорить.       — Артефакты? — Манджиро падает на стол, задевая тарелку с рисом в попытке увидеть мою фигуру, которую закрывает сидящий рядом с ним Рюгуджи. — Блин, Кенчин, давай поменяемся местами, а то я совсем не вижу Ханемию.       Кен недовольно выдыхает, но соглашается с Сано на маленькую перестановку.       — Ага, артефакты. Представляешь, артефакты — это абстракции процесса, познание личности, чтоб другие подтверждали нас. Субъект культурного акта в данном случае будет я. Ну, в смысле, человек. А объект культурного акта — другой. При помощи реакции другого мы можем понять, кто есть я. Когда возникает отклик от другого, то возникает «я». «Я» как субъект культуры взят во всём объёме своих отношений к другому, ко всему миру. Культурной формой является инструмент, который обеспечивается за счёт артефакта и локализуется в пространстве и времени. Существует несколько уровней влиятельной культурной формы. Первый уровень связан со мной и телом, в котором находится моё «я». Второй уровень содержит в себе кровных, то есть, тех, кто родил нас и тех, кого мы родим в будущем. Третий уровень называется близкие-далёкие. Это наши друзья и знакомые. Четвёртый уровень — работа. Пятый уровень уже достичь сложнее, в основном его достигают мудрецы. Пятый уровень — теория, это уровень первопричин жизни и её создания. Шестой уровень — вера. Нет, это не религия, как ты мог подумать, ведь религия слишком приближена к смертным. Тут идёт речь о причастности к другому миру, люди, достигшие этот уровень получают «религиозный» экстаз. И седьмой уровень. Экзистенциональное мгновение живого существования. Выходя на этот уровень, ты становишься или героем или мертвецом, к сожалению, но выйти из этой игры живыми нам всё равно не получится, то можно постараться при жизни дойти до седьмого уровня. Хотя, бьюсь об заклад, человек, из-за которого пошёл отчёт нашего времени, достиг этого уровня. Чёртов Иисус. Библия такая хрень, столько сюжетных дыр я ещё нигде не видел. Жесть. Но не будем о ней.       — У тебя рисинка в волосах, Мицуя, убери, а то твой телохранитель не успокоится, пока ты снова не будешь выглядеть на ура, — Манджиро без зазрения совести тыкает пальцем в сторону покрасневшего Хаккая, но замечая на своей ноге руку Кена, тут же возвращает своё внимание на меня. — Хм, Казутора, ты реально такой умный? Я-то думал, что ты только порножурнальчики почитываешь в своём литературном кружке. Что ещё узнал?       — Уууу, зря ты завёл эту шарманку, ты же знаешь, что я могу тебе столько всего рассказать. Не буду сильно тебя мучить, расскажу что-то лёгкое. Вчера был Питирим Александрович Сорокин, чудесный был человек, создал свою типологию культуры в четырехтомном труде «Социокультурная динамика». Вообще он выделял три культурных типа и одно культурное состояние. Сенситивный или чувственный тип. Человек, определяя мир, берёт систему своих ценностей. Образуется положительный мир, в котором сама жизнь, безопасность, здоровье и комфорт оказываются самым важным. Ценностью является женщина — поле, способное производить мир, дитя, являющееся продолжением жизни, а так же старость. Семья, защита существования. Мы ищем семью, чтоб себя защитить. Производим досуг. У нас видите-ли свобода в диалекте с безопасностью, в социуме же свобода становится наравне с сексом. Второй тип — идеациональный тип, чистая возможность идеи или духовный тип. Некая духовная ценность закладывается. Наши эмоции и тело, комфорт нашего духа, чистое ощущение своего существования без тела, чистота нашего «я». Тут уже негативные ценности. Страдание с помощью которых человек вырастает как личность. Если он способен вынести все физические страдания, то ему не страшны моральные и духовные. Стыд как ценность и ещё одна частица становления личности. Совесть, милосердие, которые позволяют человеку отбросить своё скупое «я» и достать из себя «другие», они направлены на отдачу себя целиком. Любовь на этом уровне является скверной и ненужной. Вера даёт тебе лишь гарантию на то, что ты в этом мире лишь на какое-то время и это время ты должен отдать другим. Третий тип — идеальный. Он лишает крайности, совмещая в себе первые два. Безопасность очень важная вещь, но моё милосердие и долг указывают мне место в этом мире. И наконец, последний тип. Смешанный. Время смятения для «я» и переоценка всего, что было до этого.       — Значит, всякая культура начинается с чувственного типа? Важно определить и ограничить себя? — я замечаю как рука Рюгуджи, которая всё ещё находится на ноге Сано, подрагивает, когда он, вникая в мои слова, решает вступить в диалог.       — Ага, найти гармонию, а не культурную порнографию. Каждая новая эпоха начинается с чувствительного типа и доходит до духовной, временами обходя ещё два типа, а затем цикл повторяется снова и снова.       — Довольно интересно, надо будет посетить твой кружок, если будет время.       Звонок прерывает наш круглый стол, и скрипя стульями по полу, мы медленно идём на следующий урок.       Кажется, я уже говорил о том, что интуиция меня не подводит. Так вот, в это я убеждаюсь ещё раз, когда, сидя на парте в кабинете химии, выслушиваю общественное признание от моих друзей о том, что Баджи оказывается очень крутой и весёлый парень.       Это признание довольно сильно бьёт меня по затылку лопатой. Ладно, это действительно так, он реально крутой и весёлый. И мне давно надо было признать тот факт, что рано или поздно я столкнулся бы с тем, что мои друзья тоже попадутся под чары Кейске. Они свободные люди и ревновать их было бы очень идиотской затеей. Было бы, если бы я не являлся самым настоящим идиотом, который не может свыкнуться с мыслью о том, что придётся делить ребят с кем-то ещё.       И, конечно же, я с трудом принимаю поставленный факт, когда Хаяшида оповещает мне о том, что теперь наша компашка пополнится на ещё одного. Меня это злит, ужасно злит. Что значит, что нас станет на одного больше? Сука. Нет, я не согласен с решением. Пусть убирается из нашего кружка, мне его и уроках хватает сполна.       Я выбегаю из класса, так и не дослушав доводы в пользу принятия Баджи к нам, и не объяснив причину своего странного поведения. Как я им объясню то, чего сам не понимаю и не могу объяснить самому себе? Ну, не могу и не хочу принимать к нам в банду ещё кого-то и точка. Но мой голос ничего не решает, поэтому нужно начинать жевать своё отрицание и гордость.       Иду в сторону мужского туалета, в попытках переварить всё, что только что произошло. Принят Баджи в компанию? Принять? Мы все знаем его от силы пару месяцев, это так глупо. Да, у него есть преимущество — безумно привлекательная внешность, на которую и я порой пускаю слюни, признаю. Он действительно красив и безумно привлекательный. Всё. На деле же он просто идиот, придурок, заносчивый, высокомерный, эгоистичный человек. Ненавижу, ненавижу.       Сука, какого чёрта ты разрушаешь мой привычный мир, в котором всё было расставлено по полкам и каждый день был расписан от и до. Каждая встреча с парнями, уроки, литературный клуб, даже внезапные ночные посиделки у Манджиро, всё. Всё было расписано, а ты пришёл, ворвался красным маркером на страницы моего белого дневника и расписал все страницы своим именем. Кажется, сейчас всё разрушается, словно кто-то дунул на доминошки, которые с таким трудом выстраивали в ровный рядок.       — Ханемия, — я вскакиваю от неожиданности, когда чужой мужской голос нарушает тишину, — Ты закончил со своей серенадой в честь меня? — Из соседней кабинки выныривает Кейске, который тут же тушит сигарету об стенку и облокачивается на раковину. — Надо проверять кабинки на наличие людей, прежде, чем высказывать что-то о ком-то. Мне Май…       — Не смей его так называть! — я ударяю кулаком около места, где он стоит, когда слышу из его уст кличку Сано. Меня охватывает злость. Какого чёрта он позволяет себе использовать наши тайные имена? Наши. Не его. — Слышишь меня?       — Ох, принцесса не хочет делиться друзьями? — Он шарит по карманам джинсовки, которую директор разрешил ему носить, до тех пор, пока не достаёт из кармана помятую пачку сигарет и зажигалку. Подцепляет зубами — я замечаю на верхнем ряду два ярко выраженных клыка — одну смятую сигарету, а всё остальное протягивает в мою сторону. Я завороженно наблюдаю за тем, как его губы обхватывают и немного смачивают фильтр, как длинные пальцы проходят по зажигалке, щёлкая по колёсику, которое поддаётся лишь с третьей попытки. Его действия немного успокаивают меня, возвращая обратно. Чувствую, что злость отходит на задний план, оставляя приятное покалывание в области груди. Чёрт, какой он красивый. Стоп, стоп, о чём это я вообще думаю? Понимая, что я непозволительно долго смотрю на него, поворачиваю голову в другую сторону, показывая жестом, что не буду курить. Он убирает пачку обратно в карман и скалится. — Ага, понятно. Принцесска ещё и против вредных привычек?       — Я не принцесска. Стоп, я только что сказал всё это вслух? — я отпрыгиваю от раковины, смотря на ухмыляющегося Кейске. Молодец, Ханемия, ты второй раз показал ему, что ты придурок, у которого язык не имеет хозяева.       — Трёхочковый, малыш, — он выдыхает, выпуская на меня порцию дыма. — Неловко вышло, правда? Так я всё же для тебя кто? Придурок или невероятный красавчик?       — Одновре… Никто! — я кусаю себя за язык, понимая, что снова болтнул лишнего и направляюсь в сторону двери, осознавая то, к чему он ведёт.       — Я так и думал. Знаешь, Ханемия, хоть мне Май… Манджиро сказал, что ты на всех уроках только и косишь в мою сторону, я и без него ощущал твой изучающий взгляд, — он отходит от раковины, отряхивая штаны, и подходит ко мне вплотную, прижимая меня к стенке, ставя руки по разные стороны от моей головы. — Твоя компашка часто шутит про то, что ты гей, а ещё ты смотришь на меня пожирающим взглядом.       — Стой, что ты делаешь? — я чувствую, как мои коленки начинают подрагивать, а всё лицо начинает наливаться кровью.       — Мне очень хочется проверить одну теорию. Надеюсь, что дважды два ты умеешь складывать, — он прикасается к моему уху и ведёт от него к подбородку.       — Кейс…       Произнести его имя до конца я не успеваю, он хватает меня за шею и утягивает в поцелуй. На несколько секунд я просто теряюсь и беспомощно хлопаю глазами, пытаясь осознать, что происходит. Я чувствую, как я просто каменею и парализовано стою, не понимая, что мне делать и как.       До этого я ещё никогда не целовался, максимум видел, как это делают в порнухе. Я даже за ручки ни с кем не ходил! Ну, ладно, пару раз подрочил в школьном туалете, но это нельзя засчитывать. Конечно, я представлял временами, как вся эта романтическая мишура проходит у влюблённых. Как парочки мило ходят по кафешкам, затем заходят в парк или идут в кино. Долго и мучительно откладывают сладостное чувство поцелуя, наслаждаясь бабочками в животе, которые появляются каждый раз, когда на горизонте виднеется человек, который заставляет вас буквально летать. Как они долго пришивают друг друга к себе, но не насильно, а лишь чуть-чуть задевая кожу нитками, изучая поведение, характер, привычки. И лишь потом, на свидании десятом, они доходят до момента поцелуя и нежных касаний.       И на самом деле, свой первый поцелуй я представлял немного иначе — с любимым человеком, немного в другой обстановке и при других обстоятельствах.       Баджи явно не совсем тот человек, точнее, не знаю. Я запутан окончательно. С одной стороны, он раздражает меня, бесит, я ненавижу то, что он пытается отобрать моих друзей, но, с другой стороны, он привлекает меня, заставляет сердце бегать белкой по грудной клетке. Я не могу отрицать тот факт, что веду себя рядом с ним, как дурак, теряющий контроль над самим собой.       Хаккай пару раз намекал мне на то, что, когда я нахожусь с Баджи, я просто начинаю молчать и заливаться краской. Точно такой же краской, какой новенький окрашивает мои чистые листы жизни. Это же и называют влюблённостью, верно? Когда-то я планировал найти себе девушку, посадить дерево, построить дом и вырастить сына или дочь, выполнить все пункты «правильной» жизни, ведь я думал, что это верный и единственный путь к гармонии и балансу в жизни. Но теперь я стою, прижатый к стене школьного туалета, и целуюсь с парнем, которого пару минут назад люто ругал и ненавидел всеми жилками. Кто бы мог подумать, что всё будет именно так.       Кейске толкает меня, из-за чего я ударяюсь об стенку, приходя в себя. Чёрт, мы ведь действительно целуемся! И он прямо сейчас крадёт мой первый поцелуй. Я чувствую его мягкие губы на своих, и, вероятно, я должен быть счастлив, но мне немного противно от происходящего. Нет, мне противно не от самого Баджи, а от процесса, которым мы занимаемся. Может быть, это из-за того, что я не привык к такому?       Он хватает мою нижнюю губу зубами, оттягивая чуть вниз, периодически покусывая, вызывая небольшой дискомфорт, а затем тут же зализывает укушенное место. Временами Кейске сдавливает мою шею, поглаживая подушечками пальцев места сжатия.       Я хочу оттолкнуть его просто потому, что не могу вдохнуть воздух, но мои руки так и продолжают болтаться сами по себе, словно кто-то бросил нитки, которые были привязаны к ним, и теперь они просто висят. Баджи скользит правой рукой вниз, залазя мне под футболку, его холодные руки дотрагиваются до моего живота и хаотично блуждают по телу. Внутри всё безумно сжимается в непонятный узел, и меня пробивает на дрожь. Я отрицательно мотаю головой и мычу в губы, с силой толкая его в грудь. Всё слишком быстро, так нельзя.       Кейске отшатывается, еле удерживаясь на ногах, он явно не был готов к такому повороту событий. Он что-то шепчет себе под нос и с неприязнью вытирает рукой губы, смотря мне прямо в глаза. Этот жест заставляет меня сжаться и принять позицию кролика, который только что был пойман удавом. Я сделал что-то не то? Почему он смотрит на меня именнотак? Может, это моё воображение рисует странные картины. Да, наверное, я просто переволновался сейчас.       Мы буквально пять минут назад были друг для друга просто одноклассниками, а теперь он лезет мне под футболку, нет, так нельзя. Баджи разворачивается к выходу для того, чтоб уйти, — чёрт, я явно сделал что-то не то, — но я хватаю его за джинсовку и снова углубляю поцелуй.       Я не хочу его обижать, не сейчас, не здесь. Ладно, признаюсь, я реально идиот. Не понимаю, почему его желания стали вдруг важнее, чем мои собственные?       Он ухмыляется и бесцеремонно пытается протиснуть свой язык в мой рот. Не сопротивляюсь, пускаю его, сразу же чувствуя горьковатый вкус от сигарет, словно я только что пожевал табак. Еле сдерживаю позывы, чтоб не блевануть. Баджи не обращает на это никакого внимания, продолжая изучать меня. Я всё ещё не знаю, куда деть свои руки, бесцельно цепляюсь ими то за него, то за себя. Видя моё метание, он, не отрываясь от поцелуя, хватает мои руки и кладёт на свои плечи. Не знаю, сколько мы уже стоим, вцепившись друг в друга, но предчувствую, что воздуха мне снова не хватает. Кейске резко распахивает глаза, с причмокивающим звуком отлипая от меня. Мы оба красные. А ещё выглядим очень помятыми и потрёпанными, словно пробежали несколько километров. Я пытаюсь отдышаться и с жадностью открываю рот, глотая воздух.       — Ханемия, а ведь теория подтвердилась, — я непонимающе смотрю на него, пытаясь понять смысл сказанного. Я всё ещё не могу прийти в себя. — Ты не понял? Мы только что убедились, что ты по уши влюблён в меня. Я то рассчитывал на то, что ты оттолкнёшь меня сразу же, а ты решил продолжить, углубив поцелуй.       — Но… Ты… Ты же первый полез целоваться? — я всё ещё в шоке от происходящего, какой же я дурак.       — Возможно, но кто из нас двоих решил остановить меня поцелуем, когда я собрался уходить? Ханемия, признайся, тебе ведь понравилось? — он скалится, видя на моём лице сомнение вперемешку с осознанием происходящего. — Ой, я украл твой первый поцелуй? Извини, малышка.       — Иди к чёрту, — покрываюсь красными пятнами от стыда, он явно знает куда меня бить, чтоб было ещё больнее.       — Уже иду, сладкий, ещё встретимся, — он открывает дверь, но останавливается и разворачивается ко мне. — В следующий раз уделяй время партнёру, а не уходи в себя и свои мысли. Руки лучше разместить на партнёре, представь, что ты танцуешь с кем-то. И ещё, не надо меня отпихивать и пытаться что-то произнести во время поцелуя.       Баджи уходит, закрывая за собой дверь. В следующий раз? Стоп, что? Он хочет, чтоб мы повторили это снова? Что происходит, я совершенно ничего не понимаю. Я ему тоже нравлюсь? Он ведь вытирал губы с отвращением и намекнул на то, что просто проверял мои предпочтения, а теперь говорит что-то про следующий раз. Моё сердце бешено стучит, а я сам чуть шатаюсь из стороны в сторону. Я целовался с Кейске, я целовался с ним. Да, мне было немного противно, но я спихиваю это всё на то, что это был мой первый поцелуй и опыт. В следующий раз. В следующий раз.