Короли, королевы, изгои

       Киджана поначалу смотрит на старшего брата так, словно он — идол. Не король-отец, не всесильная и мудрая мать, а именно брат, дорогой и любимый брат Муфаса, которого он всё равно видит редко.        Он улыбается про себя: Муфаса уже подросток, пока на нём самом только мелкий чёрный хохолок вырастает, но брат его выглядит так, будто он уже король. Будто все вот-вот припадут к его лапам, потому что Киджана высекает в подкорках разума простейшим постулатом: Муфаса умный, он сильный и ему подчинится весь прайд. В его власти — подчинить волю любой твари и разбивать в щепки чужие земли. Муфаса на его домыслы только улыбается, будто младший братец лопочет детские глупости, и ерошит его чёрный загривок.        На самом деле, Киджана не любит, когда кто-то так портит его будущую гриву, потому даже папе не позволяется такой жест, но от брата это ощущается совсем иначе.        Муфаса сильный, он красив и его, думает Киджана, хочет любая львица прайда.        Но даже у него, великого и такого идеального, есть свой недостаток, о котором постоянно умалчивать не получается даже его младшему брату.        — Эй, брат, — Киджана неуклюже семенит к нему, чуть ли не сбивает его с пути, но вовремя хватается за его лапу и приветствует своего будущего короля белозубой улыбкой. — Покажешь водопады рядом с Рощей Мизиму?        Киджана до последнего верит, что Муфаса не откажется.        Муфаса грустно улыбается ему, и потому младший принц догадывается, какой будет ответ.        — Прости, Кидж, но я должен идти с отцом, — качает он головой, а львёнок пытается не показывать, что его этот отказ немало задевает.        Он старается улыбаться ему так, как всегда, но с каждым разом всё тяжелее.        Муфаса, кажется, не замечает.        Или же делает вид, что не замечает.        — Всё хорошо, — невинно отвечает он, и можно подумать, будто всё в самом деле хорошо и никакой проблемы и в помине нет.        Можно подумать.        А можно и глянуть правде в глаза хоть раз. Киджана ведь неоднократно уже зовёт брата, хочет быть с ним рядом, придумывает для этого самые разные поводы, но результат всегда один: он либо устал, либо должен быть с отцом.        И ему хочется сказать себе, что это нормально, что Муфаса — будущий король, а вовсе не какой-то обычный львёнок, которому суждено оказаться всего-то вторым королевским сыном. Киджана в свою мысль почти верит, — или же насильно пытается заставить себя поверить в неё — но внутри всё равно эфемерно бьёт раскалённым хлыстом.        Киджана хочет верить, что значим для Муфасы точно так же, как он значим для него.        Но вот Киджана делает всё возможное, чтобы быть с ним каждое свободное мгновение, а Муфаса ни разу не зовёт его братом.        И это порой бьёт по самому больному.        Мама говорит, что в будущем Муфаса станет его королём и что отсутствие брата в его жизни — это почти нормально. Почти, потому что сердце Уру всё равно малость тревожится от понимания, что её сыновья мало общаются из-за осевшего на их хрусткие плечи королевского бремени.        Однажды Киджана бежит на Слоновье Кладбище и чуть было не гибнет от клыков гиен, с которыми вскоре ему доводится найти общий язык.        Он верит на тот миг, что Муфаса хоть когда-нибудь заволнуется за него и побежит, чтобы спасти его, но гиены говорят другое. Они уверяют, что брату и дела нет до него, на что Киджана хочет закричать на них в звонком приказе заткнуться.        Но Муфаса, так выходит, всё равно не появляется.        Вместо брата является Ахади, гонит гиен прочь и грозит им разорванной головой, если хоть одна их душа окажется поблизости с его сыновьями.        Киджана долго слышит от отца взволнованные вопросы о том, в порядке ли он и не угрожали ли ему гиены.        Муфаса же, выслушав всю историю, отшучивается о чём-то, и Киджана, раздосадованный результатом, не помнит, о чём именно.        С гиенами, так получается, он общение не прекращает равносильно так же, как те не прекращают ему рассказывать, что старший братец отнюдь не так хорош, как ему хочется в это верить и что надеяться на него, как на Айхью — себя не жалеть.        — Ты же умный лев, Киджана, ты должен это понимать, — едко цедит ему матриарх, и он, уже выросший и смотрящий ей глаза в глаза, впервые мечтает разорвать горло живому существу.        Однако факт на лицо: Муфасе и правда до него дела нет.        Он помнит, как совершает свою первую ошибку, когда мажордом вовсю вопит им о появившемся на землях прайда чужаке. Тогда изгнать его должен молодой и сильный Муфаса, но Киджана хватает прерогативу на себя и очертя голову несётся в дебри раньше, чем старший брат уясняет ситуацию.        Киджана думает, что одолеет его. Он ведь хитёр и изворотлив, пусть и подросток, а Муфаса пусть хотя бы один раз либо забеспокоится за него, либо похвалит как истинного героя и скажет всем, что, да, вот он, его брат.        Чужак, увы, оказывается сильнее, и потому Киджана получает когтями наотмашь раньше, чем Муфаса успевает втиснуться между ними.        Чуть погодя, когда Рафики твердит, что на месте раны навеки останется шрам, Муфаса не показывает, что волнуется. Он злится, укоряет, что это необдуманный поступок, но, успокоившись, шутливо отмечает, что ему с таким-то боевым ранением отныне можно зваться Скаром.        Киджана смотрит в этот миг на него как на врага.        И плюёт в морду, что с этого дня, будь все неладны, он будет Скаром.

***

       Нет, Скар не жалеет о том, что идёт на поводу гиен и перестает восхвалять старшего брата, будто он — величайшее творение божества, идеал всех идеалов и король, о котором только и можно грезить. Он не жалеет о тех ночах, что проводит в холоде чужого грота, скрытого в полутьме спрятанного солнца, и не жалеет о тех днях, когда вместо сна он думал лишь о том, как положить конец всему этому недоразумению.        — Скар, брат, помоги мне!        Муфаса судорожно хватается за каменистую породу, не фундаментальную и абсолютно не прочную, отчего под когтями его ломаются и несутся в пропасть мелкие камешки.        Скар расплывается в едкой улыбке от его мольбы: Муфаса впервые зовёт его братом.        Но он забывает о тех мгновениях, когда брат для него был тем, кто оттеснял собой и мать, и отца, и любимую львицу. Он не жалеет о том, что вонзает когти в его лапы и шепчет ядовито-холодное «да здравствует король».        Он не жалеет о том, что скидывает в пропасть того, кого маленький Киджана звал годами, но получил отклик лишь сейчас, когда это нужно именно от него.        Он не жалеет ни о чём, когда слышит предсмертный крик Муфасы: испуганный, просящий и сотрясающий небосвод сардоническим рыком.        Крик, который просит его спасти.        Но Скар, нависая над эпицентром разразившегося кровавого массакра, лишь медленно склоняет голову и прикрывает глаза.        Он не пожалеет ни о чём, даже если в ушах навеки вечные застынет крик умирающего брата, а во снах ему будет являться призрак убитого племянника, спрашивающий дядю, за что тот убил его и его отца.