Короли, королевы, изгои

       Нала издаёт напряжённый выдох и округляет глаза. Лев напротив её действиям не вторит, смотрит с раздражением, словно негодующий отец на своего нерадивого детёныша. Она почти боится, даже когда дымящаяся вуаль перед ней тлеет на фоне пережитого и повторяет, что, нет, он не мёртв, что все те недоказанные слова, пропитанные филигранной фальшью — обычная королевская афера.        Она поначалу не верит, но глаза никогда не обманывают. Это его глаза.        — Симба…        Вот же он, думает Нала. Такой живой, родной, её Симба, которого когда-то она со всем прайдом хоронит под пустым клочком холодной земли.        Она не обращает внимания на то, что он смотрит на неё вовсе не так, как смотрят друг на друга друзья спустя долгих лет разлуки, жмётся к нему, еле слышно повторяет, как скучала, а в ответ слышит только его ворчливое «эй!».        Поначалу Нала думает, что Симба так егозит, что он делал всегда, будучи ещё львёнком.       Вот только Симба на её объятия так и не отвечает, в какой-то момент грубо отстраняется от неё, смотрит так по-чуждому и скверно, что Нале поначалу думается, что то ошибка. Думается, что это не её старый друг из жёлтого детства, заполненного рыжим песком и лучами солнце.        Но нет, это всё-таки он.        С его-то знакомыми карие-рубиновыми глазами и красной гривой, с его-то очертаниями мёртвого Муфасы — это не может быть не Симба.        — Да кто ты, чёрт возьми, такая?! — аляповато выпаливает он, возвысившись над упавшей к земле львицей и смотря на неё так, что у Налы в голове вертится только одно: чужой, чужой, чужой.        — Нала… — называется она, уверяет себя, что вот сейчас, прямо сейчас его лик смягчится, в очах пронесётся боль потерянных дней, а губы его произнесут её имя так, словно то и не имя вовсе, а молитва.        Так, словно и не было этих нескольких лет разлуки.        Но эти годы есть и были, они никуда не денутся, а потому Симбе это имя ни о чём толком не говорит.        — Симба, это же я! Нала! — вопит львица, до конца не веря, что в один миг своей жизни он правда обо всём забывает и не может понять, что перед ним стоит его старый друг. — Ты что, не помнишь меня?        Но он правда не вспоминает её, потому только скалится и угрожающе двигается в её сторону.        — Ты напала на моих друзей! — цедит Симба, и ей остаётся только ощутить, как ёкает сердце от понимания, кого он зовёт друзьями.        Позади них в ужасе пятится бородавочник, которого Нала ещё минуту назад пыталась поймать. За ним, до этого пытаясь защитить товарища, стоит сурикат и дёргано смотрит на происходящее.        У Налы внутри щемит до больно. Их Симба зовёт друзьями.        Но она всё равно находит в себе силы возражающе крикнуть в ответ:        — Я твой друг! — выпаливает Нала, разрывая горло и срывая голос до ощутимой хрипоты.        Со мной ты должен был разделить всю свою жизнь!        У этого льва глаза Симбы, и она думает, что он не смеет смотреть на неё совсем не его добро-озорным взглядом. Этот лев — её старый добрый Симба, но в то же время он совершенно чужой, будто она видит его впервые в жизни.        — Так, милочка.        Нала сжимает клыки.        Сурикат, так званный новый друг Симбы, безбожно лезет в разговор, но всё равно остерегается её нападения и прячется за лапой приятеля.        Кабан, хрюкнув, испуганно семенит за ним, и теперь на неё смотрят одновременно три угрожающих взгляда.        — Парень в детстве по голове получил и забыл всё, кроме своего имени, да и судя по его старому поведению он вообще не хочет ничего из прошлого вспоминать.        — Тимон, — недовольным шёпотом цедит его имя Симба.        И тогда Налу озаряет.        Симба всё забывает ещё в детстве. Он не вспомнит ни о погибшем отце, ни о любящей матери, ни о старой подруге.        — Нет… — шепчет Нала, смотрит на него так, будто думает, что вот сейчас он вспомнит о ней, вспомнит, что была у него когда-то подруга.        Это ведь с ней он всегда убегает от Зазу.        Это ведь с ней он стремится к Слоновьему Кладбищу.        С ней он фыркает, когда им заявляют о помолвке.        Но Симба не вспоминает. Смотрит на неё мёрзло, ненавистно почти, и от этого взгляда Нале в разы страшнее, чем от мертвенно-стеклянного созерцания Скара.        Симба не вспомнит, напоминает она себе.        Он не вспомнит и не расскажет ей, как на самом деле умирает Муфаса и так уж и справедливо его правление в Прайдленде.        — Ну что ж, — простодушно отзывается тот же Тимон, залезая на спину Симбе и пользуясь тем, что на его стороне хищник посильнее, — всё звучит печально, может, вы и были знакомы, но он ничего не помнит. Видать, и вспоминать не хочет.        Нала смотрит на суриката исподлобья и тихо рычит.        Ей не верится, что всё это ей, хищнице, выговаривает сурикат, но жизнь порой преподносит самые неожиданные сюрпризы.        — Пойдём, друг, — Тимон пару раз хлопает Симбу по плечу, чтобы тот двинулся, а Налу передёргивает от того, как он выговаривает это злополучное «друг».        Симба смотрит на неё в последний раз, задерживает на ней взгляд, и Нала надеется, что он так просто пытается вспомнить её.        Она надеется, что сейчас в нём очнётся озарение, что он вновь выкрикнет её имя и поспешно сбросит с себя этого суриката, надеется на это до последнего.        Однако Симба всё равно смотрит на неё так, словно перед ним стоит не львица из детства, а гиена.        Он уходит — это Нала высекает на подкорках сознания, пока безуспешно думает, как его остановить.        Он — её последнее спасение, тот, на ком держится вся вера прайда и кого Скар хоронит сразу же, как только им приходится закопать тело короля.        Он единственное доказательство того, что она рождается под светом солнца, когда небо над головой ещё голубое, а гиен рядом нет, потому что все знают, что они враги.        И он уходит. Он всё равно уходит.        И Нале кажется, что этот кошмар — хуже, чем когда ей придётся вернуться в родной прайд в полном одиночестве и предстать перед Скаром за свой безответственный побег.