Травишь душу, мешаешь дышать....

Он сидит на второй парте первого ряда напротив грязного окна, в которое глядит на каждом уроке. Вечно постукивает ручкой по столу или вертит что-то в беспокойных пальцах. На скучных уроках поворачивается к своему излюбленному окну, а на литературе торопливо записывает за учителем. Обдирает кожу на губах, задумываясь, и покусывает кончик пальца, когда улыбается. Зачесывает волосы назад одним движением руки и постоянно проворачивает кольцо на пальце. Он никогда не разговаривает на уроках, даже если предмет ему не интересен. Вообще мало разговаривает и предпочитает тишину бесконечному потоку слов, что текут с языков одноклассников. Когда к нему обращаются, отвечает сдержанно, может даже улыбнуться, но после неизменно возвращается к мутной глади стекла. Я тоже часто гляжу в окно. Мне хочется верить, что в окно. Что блеклый осенний пейзаж меня привлекает больше, нежели этот странный блондин напротив. Все же я успел рассмотреть его, в перерывах между созерцанием умирающей природы. У него красивый профиль и очень длинные тонкие пальцы, а ногти на них ободраны под корень. Кожа настолько бледная, что сквозь нее выступают вены, особенно на запястьях, лишь изредка неприкрытых тканью рубашки. И на одном его запястье было что-то написано. Черные витиеватые строчки, которые притягивали мое внимание и не давали покоя. Особенно когда он, с лёгкой жеманностью, заводил за ухо, упавшие на глаза пряди, и поворачивал эти неразборчивые буквы ко мне, словно, дразня. Наверное, его можно сравнить с каким-нибудь аристократом эпохи Ренессанса, то, как он держится и как выглядит. Его с натяжкой, получается, назвать обычным подростком, учеником второсортной школы. Ну, или только для меня он был таковым. Однажды наши взгляды встретились. Я привычно глядел «в окно», а его позвал кто-то с соседнего ряда и он повернулся. В этот момент у меня внутри все оборвалось, стоило голубым глазам остановиться на моих. Он пытливо прищурился и, нисколько не стесняясь, оглядел меня. Оглядел, кивнул, словно согласившись в чем-то с самим собой, и отвернулся. Тогда я не понимал, что все это значит. Я перепугался и думал даже, что мне это показалось, пока мой таинственный одноклассник не дал о себе знать. Через пару дней, сидя на уроке, я старался вникнуть в слова учителя, разглядывая доску, по которой гулял мел, зажатый в жилистой руке. Вглядываясь в закорючки, выводимые крошащимся кусочком, я наклонился, чтобы записать очередную формулу и обнаружил поверх тетради сложенный в несколько раз листок. Белый и ровный, не как обычно, в клеточку и с оборванным краем. Увидев его, я сразу понял, что внутри не вопрос из разряда «пойдешь в столовку?» или «сделал геометрию?». Дрожащими пальцами я развернул листок и вгляделся в острые буквы, выведенные черной ручкой. Всего четыре строчки, мелким почерком, в самом центре листа. «Он богохульствует, бормочет Несвязные слова; Он исповедоваться хочет – Но согрешить сперва». Боясь сделать лишний вздох, я непослушной рукой нащупал ручку, затерявшуюся под листами тетради, и нацарапал на том же листе, возле его строк. «Что это значит?» Не поднимая головы, я кое-как смял листок и пихнул соседа по парте, чтобы он передал его отправителю. Тот странно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Взял лист из моих рук и передал его девчонке, которая накручивала жвачку на палец, слепо глядя на доску. Я старался не думать об этом. Решил, что он просто пошутил надо мной или решил проверить, как быстро я сдамся и сойду с ума, если он продолжит говорить загадками. Я и вправду не надеялся на ответ, но он пришел, даже раньше, чем мог бы. За пару минут до конца урока мне на парту прилетел все тот же листок, со слегка помятыми краями. Я быстро развернул его. Чуть ниже моей приписки появились такие же маленькие острые буковки. «Если бы людям давали объяснение поэзии, они бы потеряли к ней интерес. Не находишь?» Я не знал, что ответить на это, не понимая, что он вообще имел в виду. Еле досидев до перемены, я со звонком скинул тетради в с умку и подлетел к его парте. Он неторопливо собирал свои вещи и, кажется, не замечал моего присутствия. Я смутился от повисшей паузы, мигом забыв о своих смелых намерениях. Так и простоял, переминаясь с ноги на ногу и косясь на него, пока сам блондин не поднял (свои невероятные голубые, затягивающие и заставляющие меня задыхаться) глаза и на его губы не легла тень усмешки. Выпрямившись, он изящным жестом протянул мне руку, не ту, на которой были написаны строчки, и произнес, глядя прямо в глаза, совершенно не стесняясь и не пытаясь увести взгляд. - Ян. Я, застывший от смущения, не сразу понял, чего от меня хотят, а когда дошло, спешно пожал протянутую руку, хотя, наверное, мне стоило взять его за кончики пальцев и прижаться лбом к бледной кисти, ведь обычное рукопожатие не достойно его. - Эшли. П-приятно. - Эшли… - Он выдернул руку из моей хватки и, прищурившись, оглядел меня сверху донизу, так, словно впервые видит. – Милое имя. Я совсем растерялся, услышав это. Все в его образе, вплоть до интонации, словно надсмехалось надо мной и говорило свысока. - Спасибо? Он лишь пожал плечами и, отстраненно улыбнувшись, ответил. - Еще встретимся. Мы, правда, встретились еще, и не только взглядами на жалкие мгновения, пока учитель отворачивался от класса. Мы встречались на переменах, почти никогда не разговаривая, лишь стояли рядом друг с другом. После уроков мы шли вместе, и я рассказывал ему обо всем на свете, а он лишь усмехался, как усмехаются родители, слушая россказни своих детей. Сам он редко говорил о чем-то, а если это случалось, он делился впечатлениями от книг или объяснял смысл стихотворений, а я, как упоенный, внимал каждому его слову. Ян не отпускал меня, он словно связал нас невидимой нитью, которая день изо дня тянула меня к нему. Восхищение перешло в манию. Я жадно ловил его взгляды, утопал в них, и даже от легкого прикосновения во мне вспыхивали миллиарды искр, а если он дарил мне мимолетную, пусть не всегда искреннюю, улыбку, я чувствовал себя самым счастливым на этом свете. Я никогда не забуду пасмурный день, когда небо рыдало, а деревья постепенно облачались в траур по минувшим теплым дням. Пока все люди попрятались под навесами, мы сидели на мокрой скамейке под листопадом и мелким дождем, и целовались, целовались, целовались. Он хватал мои ледяные руки, дергал за волосы на затылке, тянул к себе, а я лишь пытался не захлебнуться дождевой водой, стекающей по лицу, и собственной эйфорией, которая, как казалось, лилась из меня нескончаемым потоком. Через некоторое время он позволил мне касаться его. Сперва руки, тыльной стороны ладони. После – ухватиться за локоть, сжать плечо и, наконец, провести по шее. Самыми кончиками пальцев по светлой тонкой коже, сквозь которую видны вены. Провести и почти сразу остановиться из-за легшей на мою руки. Велел не торопиться, открывался постепенно, вернее сказать – приручал меня, так, чтобы я уж точно никуда не делся. Дошло до того, что я не мог жить без него. Воздух казался мне ядом, распирал грудь, душил, если не было рядом того, кто плавным жестом руки, тенью улыбки и строгим взглядом, мог развеять ядовитые пары. Мне необходимо было касаться его и получать в ответ, иметь возможность прижиматься, зарываться пальцами в светлые волосы, проводить по спине рукой, задирая просторную рубашку. И он давал мне это, и еще сильнее крепла моя потребность в нем. В тот вечер он позволил мне остаться, позволил коснуться не только руками или кончиками пальцев, позволил прижаться губами к шее, спуститься ниже, позволил сжать запястья и утянуть их наверх. Когда я выцеловывал его руки, проходился губами по черным строчкам, он прижался ко мне, прерывисто шепча на ухо «душа моя, стони без меня, душа моя, умри без меня». Взахлеб, словно ему, как и мне не хватало воздуха. Взахлеб, путаясь в буквах, и со стороны мог бы показаться умалишенным. Но точно не мне судить о лишенных рассудка. Позже я, сидя за столом, выводил черные буквы на запястье, растянувшиеся двумя строчками, линями, идущие наперерез венам. Мне хотелось оставить их навсегда, хотелось вогнать под кожу и даже глубже, хотелось днем и ночью рассматривать их, не отводя глаз. Я желал показать их всему миру, демонстрировать всем и каждому, но в, то, же время хотелось спрятать их от чужих недостойных глаз, ведь это только мое. Мое и его. Того, кто так щедро поделился со мной. Строками и самим собой. В школе он увидел это, схватил меня за руку и долго вглядывался в повалившиеся набок черные как у него буковки, слово в слово повторяющие то, что он шептал накануне. Вглядывался, будто желая запомнить все до мельчайших деталей, а после поднял глаза и своим невероятным, проникновенным взглядом, кажется, забрался мне под кожу. Ему удалось сделать то, чего не смогли чарующие строчки. Забрался под кожу, а после коснулся губами моих, будто одобряя этим жестом. Я не мог справиться с окрыляющим меня чувством. То чего я вожделел, наконец стало моим. Мне не верилось и одновременно хотелось скакать, крича всем вокруг о своей любви к этому невероятному человеку. Казалось, лучше стать уже не может, и не впервые мои подозрения подтвердились. С появлением слов на моем запястье, Ян стал другим. Я, вознесенный любовью, не понимал, что происходит, ядовитые клубы вновь вернулись, но теперь он не мог их разогнать. Мне было страшно, тоскливо и неуютно под взглядом голубых глаз, которыми раньше я упивался. Мои попытки поговорить он обрывал одной фразой, а иногда и взглядом. Он словно добился чего-то и теперь мог со спокойной душой отвернуться. А потом появился он. И Ян вновь загорелся, зажглись искры в его, потухших было глазах, в чем я тоже винил себя. Но Михаил смог починить то, что не поддавалось мне. Я сначала не замечал, но вскоре перемены коснулись и меня. Мой тоскливый поэт, с длинными пальцами и белыми волосами, сидящий на второй парте первого ряда и задумчиво глядящий в окно. Мой целиком и полностью, не раз, признававшийся в этом, вдруг отвернулся от меня. Забыл о том, что я тоже его, что у меня тоже строки на запястье, те самые, что не давали мне покоя. «Душа моя, стони без меня, душа моя, умри без меня», и душа стонала и умирала от каждого отведенного взгляда и отдернутой руки. Разговор состоялся внезапно. Я не мог держать все в себе и вылил на него разом свои догадки, обиды и рассуждения. Он слушал меня, скрестив руки на груди, и глядя поверх моего плеча, словно вообще не обращая внимания на меня, готового упасть на колени перед ним и просить, умолять о пощаде. Когда я закончил, он приподнял брови, одарив меня тяжелым взглядом, и, глубоко вздохнув, бросил. - Это все? Глядя на его невозмутимый вид, на его спокойное лицо и слыша раздраженный голос, я не смог сдержаться, даже впиваясь ногтями в ладони со всей силой. - И что, это для тебя ничего не значило? Я протянул вперед руку, намекая на то, что можно отодвинуть ткань рубашки, провести по линиям, которые все еще там, на своем месте. - Что «это», Эш? Твои глупые мыслишки о радужном совместном будущем? Это просто смешно… ты был интересен мне. Какое-то время. Выдав все это, он потер переносицу двумя пальцами и может, хотел сказать что-то еще, но, махнув рукой, ушел. ~ Я сижу в ванной. Вода давно утекла в сток, оставшись лишь каплями на белых бортах. Кожу неприятно холодит, но мне не до таких мелочей. В голове все прокручивается одна сцена, особо яркие моменты выделяются, подчеркиваются, моргают красным, чтобы я вернулся к ним. «Душа моя…», «Это глупо…», «Ты был интересен…», «Стони…», «Отстань от меня…», «Умри без меня…». В порыве я хватаю губку и принимаюсь тереть запястье. Смывать, счищать, соскребать с кожи черные строки. Позволяя им стекать с водой черными струйками. От них не осталось и следа, но мне кажется, что они здесь, я буквально вижу, как буквы выступают из под кожи. В отчаянии я принимаюсь царапать кожу отросшими ногтями, пытаясь выскрести заодно и память о нем и о том, как он поступил со мной. ~ Прошла пара недель, уже не было так мучительно больно при одном лишь взгляде на него. Я мог переносить случайные встречи с его глазами или столкновения в классе. Но я больше не смотрел в окно. Как-то мне попался на глаза Михаил. Вернее его рука, лежащая на парте поверх тетради. Темный рукав рубашки задрался, а на его смуглом запястье красовались недавно выведенные строчки.