перезаряжай

Больше всего на свете Арсений ненавидит моменты, когда его мозг работает не на него, а против и подкидывает ему в башку такие сцены прямо во время концерта. Иногда Арсений даже удивляется, как спустя столько лет, проведенных бок о бок на сцене и дома, они все еще умудряются чувствовать это — невыносимое всепоглощающее желание, когда хочется убежать со сцены, наплевав на полный зал, и просто нормально потрахаться. Хочется этого хотя бы потому что «нормально» у них случается достаточно редко. Кто бы что ни говорил, а они с Антоном до сих пор даже не съехались. Неожиданно? А так и есть. Просто они не видят в этом никакого смысла и это совсем не говорит о том, что в их отношениях разлад или что они вообще друг друга разлюбили. И разбили сердца миллионам своих шипперов. Все совсем не так. Просто они два взрослых, умных, самодостаточных и рациональных человека, которые пришли к выводу, что периодически ночевать в квартирах друг друга гораздо более удобный вариант. Так у них есть и личное пространство, и совместные дни и ночи, и возможность отдохнуть друг от друга, что вполне нормально. Иногда правда эти дни отдыха так затягиваются и забиваются работой, что потом их встречи превращаются в сплошные минеты и дрочку во всех углах квартиры или номера отеля, потому что наскучались и теперь хочется. И сейчас Арсению тоже хочется. Он делает вид, будто его персонаж задыхается в медвежьих объятиях персонажа Антона, но на самом деле задыхается от того, как неожиданно близко и плотно Шаст к нему оказывается. Крепко обхватив своими длинными ручищами и уложив подбородок на плечо. Что Антон часто делает, когда трахает его сзади, пока они стоят у стены или у кровати. Антон убирает руки, но лучше не делает, потому что теперь опускает ладони Арсению на плечи. У Арсения в голове события недавних дней. Получасовая растяжка. Долгое мучительное вылизывание. И только потом член, скользко и свободно проникающий внутрь. Обычно после таких экзекуций Арсений податливый и мягонький, как сырок, и с ним можно делать, что угодно, чем Антон и пользуется. Трахает его медленно-медленно, долго-долго, толкается плавно и неспешно, попутно покрывая поцелуями затылок, шею, плечи. И нахваливая-нахваливая-нахваливая, превращая Арсения в желейную лужу. Иногда такое заканчивается спокойным и теплым оргазмом, разморенными объятиями и долгим лежанием в кровати. Но иногда Антон любит поиздеваться. Прямо, как на сцене, во время объяснения правил «Кукол». И вот тогда Антон срывается на быстрый темп. Он не нежничает, а толкается часто и грубо, размашистыми движениями, с громкими шлепками их тел. Стонет низко, дышит шумно, шлепается яйцами о ягодицы скулящего Арсения. И пожалуй вот это Арсений любит гораздо больше, чем нежность и бережность. Ему крышу сносит от контраста, на котором работает Антон, заставляя его сначала поплыть и расслабиться, а потом подобраться и взвыть. Причем уловить тонкую грань, когда случится эта перемена, никогда не получается. Антон никак не предупреждает, не намекает и не действует одинаково, чтобы можно было выучить или запомнить. Резкий, как детский понос, блин, он просто в какой-то момент делает мощный толчок в Арсения, заставляя того вскрикнуть от удивления. А затем Антон кладет большие ладони Арсению на плечи, тем же жестом, что и на концерте, и начинает вбиваться быстро и резко, пока Арсений не сорвет голос и не охрипнет от стонов. Арсений зачем-то сам — дурак тупой — перемещает руки Антона, одну укладывая себе на талию, а вторую на голову. И тут же красноречиво думает — пиздец. Потому что это ощущается и выглядит ужасно. Никто не видит, но Арсений чувствует, как Антон едва заметно шевелит пальцами, поглаживая его голову. Как чуть надавливает, вынуждая привычно чуть наклонить голову вперед. Блять. Ладонь Антона сползает на затылок и давит уже ощутимей, заставляя Арсения сглотнуть. Ладонь давит на затылок, заставляя сильней нагнуться. Пальцами второй руки Антон сжимает талию Арсения, пока продолжает толкаться в него, громко хлюпая смазкой, которая вытекает, щекотно бежит по яйцам и бедрам, тянется между арсеньевской жопой и членом Антона, когда тот отодвигается и раздвигает его булки, чтобы видеть, как Арсений растягивается вокруг ствола. — Арс, а че ты злишься? — вполне резонно интересуется Антон, когда они наконец-то оказываются за дверью арсеньевской квартиры. Здесь немного не убрано, воздух застывший и густой, пахнет одинокой квартирой, которая несколько недель стояла пустой. Антон щелкает выключателем в коридоре, зажигая три лампочки на сером натяжном потолке, разувается и швыряет свою дутую куртку на обувную полку — потом уберет. Арсений вон вообще проходит прямо в куртке и шапке, только кроссы свои волосяные торопливо снимает. — С чего ты взял? — стараясь звучать буднично, спрашивает Арсений. Стягивает верхнюю одежду, запихивает все в шкаф и, вздохнув, осматривает себя в зеркальной дверце. Малость помятый после поездки в такси, но в целом он все еще выглядит бодрым и заряженным. Антону должно хватить. Тем более он, кажется, слегка на взводе, еще не отошедший от концертного драйва; глаза темные, движения резкие, шаги в тишине квартиры невыносимо громкие. Арсений смотрит на Антона через зеркало, когда тот останавливается у него за спиной. — Не злишься, — даже не спрашивая, прямо говорит Антон. Взгляд такой, будто до него наконец доходит. — Хочешь. — Хочу, — сглотнув, говорит Арсений, даже не собираясь врать. Антон кивает. — Пиздуй тогда в душ. Потом я. — Голос тяжелый и хрипловатый, невероятно сексуальный. Как и сам Антон с этим своим белым ежиком, загорелой кожей и трехдневной щетиной. И то, что Антон его никак не касается до, заставляет колени дрожать. В ванной Арсений возится торопливо и делает все дрожащими от нетерпения руками. Два концерта позади, но завтра снова съемки и у них не так много времени на себя, так что надо поторопиться, чтобы ни минутки не потратить зря. Арсений уверен, что растяжкой Антон по обычаю займется сам, поэтому только тщательно моется, сбривает редкие волоски и чистит зубы. Выйдя из ванной в одном халате на голое тело, Арсений медленно плывет по коридору и находит Антона на кухне; курящим в открытое окно, серьезным и полуголым — на нем только мешковатые штаны. Арсений прогуливается ленивым взглядом по его груди с лежащей на ней тяжелой цепью, мысленно уже кусает за кадык, ведет губами ниже и зарывается носом в дорожку волос внизу живота. Антон прерывает его мысли хмыком, тушит окурок в пепельнице и закрывает окно. — Я быстро. — Проходя мимо, Антон все-таки не сдерживается и коротко сминает задницу Арсения в ладони. Когда он заходит в комнату, уже полностью голый и блестящий от капель воды, Арсений лежит на кровати и неспешно дрочит. Взгляд Антона тут же приковывается к его члену, к темной головке, исчезающей в кулаке. У Антона тоже стоит, член тяжело склоняется к полу под собственным весом, качается, когда Шаст подходит к кровати. — Что за синяк? — спрашивает Антон, плюхаясь рядом и ведя кончиками пальцев по желтому пятну на бедре Арсения. Синяк уже не болит, но Арсений морщится; они так давно не видели друг друга голыми, что приходится спрашивать о синяке такой давности. — Ударился о тумбу на репетиции, — бормочет Арсений и нетерпеливо тянется руками к Антону. Обнимает за шею, тянет на себя и сразу целует — напористо, глубоко и мокро. Антон шире открывает рот, наваливается всем телом, обнимает Арсения за талию. Ладони плавно ползут вверх, пальцы щекочут чувствительную от возбуждения кожу, гладят подрагивающий живот и бока. А потом сильней впиваются в нежную кожу, чтобы рывком перевернуть Арсения на живот. — Ох, блять, как давно я в тебе не был, — шумно выдыхает Антон, ведя ладонями вдоль спины Арсения. Тот понятливо выгибается и подставляет задницу, на которую тут же опускаются влажные ладони. — Ну так не тяни, — немножко раздраженно и по-сучьи просит Арсений. — Я не могу, Арс, — как-то даже виновато говорит Шаст. Арсений вздыхает и прикрывает глаза, когда чувствует, как ягодицы разводят в стороны и тычутся между ними носом. — Не могу. Хочется тебя всего облизать, истрогать, оттрахать, как следует, и подольше. — Антон говорит ему в задницу, обдавая ее теплым влажным дыханием, мокро лижет вход и дует на него, трет большим пальцем. Арсений течет и тихо постанывает, сильней прогибаясь в спине. — Блять. Арсений усмехается. — Трахни меня уже, Шаст. — С превеликим удовольствием, Арсений Сергеевич. — Ну ты и сука… — Ну так у тебя ж учусь, — с улыбкой в голосе говорит Антон. Его руки как-то неопределенно мнут Арсеньевскую задницу, как будто не знают, с чего начать; время есть, хочется много, но если не поторопиться, то можно так и не начать. Или не все успеть. — Ша-а-аст, — уже недовольно тянет Арсений, чуть вильнув бедрами. По которым тут же получает шлепок. — Помолчи, мой хороший, — мягко, но с той самой интонацией говорит Антон. Возможно, уже даже приказывает. И поэтому Арсений послушно замолкает, чувствуя, как внизу живота расползается жар, от слов, от голоса, от действий. — Ты что-то задумал? — снова заговаривает Арсений. Он, как непослушный ребенок, — когда говорят чего-то не делать или помолчать, у него получается совсем наоборот. Ягодицу обжигает хлесткий удар, и Арсений мычит в подушку. — Ты щас допиздишься, Арс, — совсем уж нехорошо практически шепчет Антон. Ему, в отличие от Арсения, всегда удается быть на удивление собранным в такие моменты. — … И что будет? — продолжает испытывать судьбу Арсений. За спиной слышится тяжелый вздох. — Будешь верещать, пока не охрипнешь. Арсений более, чем в курсе, что это не пустые угрозы. Между ягодицами снова скользит язык; сначала очень мокро вверх и вниз, с влажным звуком слюней и шумным дыханием Антона. Арсений тихо мыкает в подушку, переступает коленями и жмурится. Приятно. Хорошо. Наконец-то. Пальцы сильней разводят ягодицы в стороны, Шаст буквально впечатывается лицом в его задницу и лижет-лижет-лижет, как псина, часто и слюняво, царапая щетиной нежную кожу и довольно мыча при этом. Иногда Арсению кажется, что он любит римминг больше любого другого вида секса. И его можно понять, с таким-то языком. Который прямо сейчас плашмя проходится по расселине, скользит до поясницы и оставляет мокрый след вдоль позвоночника. Арсений мелко дрожит и глухо стонет. Эта пытка сегодня будет длиться долго. К слюне примешивается смазка. Антон, не жалея, льет побольше, едва ли не заливая сразу внутрь, а потом на пробу толкается одним пальцем. — Узковато, — сухо резюмирует Антон, мокро хлюпая в нем пальцем. Арсений на пробу сжимает его внутри себя и стонет от неожиданности, когда Антон давит подушечкой пальца на простату. Смазка чвакает внутри, даже когда Арсений просто чуть шевелится, так много ее, но Антон льет еще, будто собирается в него как минимум кулак засунуть. — Ты собрался в меня кулак засунуть? — спрашивает вслух, забыв, что его просили помолчать. — Засуну, если продолжишь меня не слушаться. — Антон добавляет второй палец, аккуратно и осторожно проталкивает к среднему безымянный, двигает ими сначала вперед, вводя по вторую фалангу, — Арсений стонет громче и сильней выпячивает задницу, — а потом вытаскивает оба и обводит вход по кругу. Растяжку Антон тоже любит. Долгую, порой нудную, очень мокрую и грубую или нежную в зависимости от настроения. Нежно у них обычно бывает после долгой разлуки, а грубо в моменты, как сейчас — после концерта, на адреналине и отходняке, когда эмоции еще не до конца остыли. Пальцы снова оказываются внутри и давят в нужном месте так хорошо, что Арсения подкидывает на кровати. Он комкает пальцами простынь под собой, скулит и тихо шепчет бессвязное «ШастШастШаст», которое сливается в один умоляющий звук. Антон его понимает. Кладет свободную ладонь ему на плечо, держит крепко и уверенно, а пальцами другой возобновляет движения, увеличивая темп и толкаясь глубже и резче. Арсений стонет на одной ноте и уже не пытается считать, сколько времени он проводит в такой позе. Все смешивается — их дыхание, хлюпанье смазки и скрип кровати; Арсений сжимает зубами собственное предплечье, полностью отдаваясь Антону, его рукам и ощущениям, которые топят его, захлестывают и выталкивают за рамки восприятия времени. Ему кажется, что Антон трахает его так не один час, а может всего десять минут, сложно сказать. Но когда пальцы внезапно сменяются членом, то он входит без сопротивления, скользко по смазке и одним движением. Они стонут в унисон, и Антон тут же начинает двигаться. Его руки привычно смыкаются на талии, яйца шлепают о задницу так громко, что звенит в ушах. Арсений уже не стонет, а воет в подушку, стараясь так убавить свою громкость и не оповестить всех соседей о том, как он проводит вечер. — Блять, Арс, блять, — глухо ругается Антон, больно стискивая пальцами нежную кожу на боках Арсения. — Как же внутри тебя охуенно… Ох, пиздец, нахуй. У Арсения нет сил даже хмыкнуть с этого словесного поноса. Он может только мычать и поскуливать на одной тонкой высокой ноте, которая прерывается и скачет, если Шаст делает отрывистые резкие толчки. То, что Антон кончает, Арсений понимает по тому, как беспорядочно его руки начинают шарить по телу. Антон мнет пальцами его ягодицы, бока, спину, плечи, хватается за бедра и толкается уже мелко, больше дотрахивая. Арсений как-то совсем немужественно едва ли не взвизгивает от грубого толчка, который приходится точно по разбухшей простате, и дергается вперед, как будто собираясь соскочить. Но Антон его держит крепко, шумно дыша за спиной; руки гладят уже осознанней, спокойней, мягко по бедрам и пояснице. Почувствовав, как член выходит, Арсений тихо скулит и невольно сжимается; растраханные стенки пульсируют и сокращаются, зажимаются, когда прямо внутрь стекает густая Антоновская слюна. — На лицо, Арсений, — безаппеляционность в тоне Антона заставляет вздрогнуть и свести бедра от нового потока возбуждения. Арсений пыхтит, пытаясь показать, как ему этого не хочется, потому что договаривались же просто потрахаться, без выебонов и долгих прелюдий. Но все дело в том, что ему очень хочется, буквально до сведения челюсти, до дрожи. Поэтому он покорно перекидывает ногу через Антона, когда тот ложится, и нависает над его лицом, вцепляясь пальцами в спинку кровати. Не заставляя ждать, Антон давит ему на бедра, опуская ниже к своему лицу, и там, где сейчас все такое сверхчувствительное и раскрытое, снова оказывается язык. Арсений запрокидывает голову и стонет, у него закатываются глаза; он сам ерзает задницей взад-вперед, двигаясь по распластанному языку, царапается о щетину, кожу приятно жжет. Антон тут же зализывает краснеющие следы, ввинчивается языком внутрь и, пока он вылизывает Арсения изнутри, тот мечется и хнычет, как может сводит ноги, загнанно дыша и чувствуя, как оргазм вспыхивает внизу живота. — Ш-шаст!.. Нахуй, блять, — Арсений сам не понимает, что именно хочет сказать. И хочет ли вообще. Антон добавляет к языку палец, всего один, но этого хватает, чтобы вытолкнуть Арсения на берег оргазма. Он вскрикивает и, подавшись вперед, неожиданно даже для самого себя, вцепляется зубами в деревянное изголовье кровати, пока его член кончает и кончает, долго, мучительно и круто. В себя Арсений приходит, когда Антон уже помогает ему улечься. Заботливо укладывает на живот, чтобы не тревожить раздраженную кожу ягодиц, одеялом прикрывает только сверху. Ложится рядом, целует в голову и гладит по взмокшей спине. — Ты же не думаешь, что на сегодня все? — спустя пару минут спрашивает Арсений.