перезаряжай

— Вы можете управлять куклой, — слышится голос Антона за спиной. Очень за спиной, думает Арсений. Прямо как на концертах. — Если вам надо, можете поднять руку, — Антон обхватывает его предплечье теплыми, чуть влажными пальцами и поднимает его левую руку, — можете согнуть, — сгибает в локте, — можете… Арсений улавливает, как чуть меняется голос Антона на этом моменте, становясь едва заметно ниже. — … вот так сделать. — Антон резко заводит обе его руки за спину, но делает это как-то иначе. Немного не так, как на ВК-фесте. Тогда движение тоже было резким, но скорее каким-то игрушечным, переигранным и шутливым, потому что все-таки люди, все-таки они не дома. Сейчас же Антон словно меняется; едва уловимо, тем более для чужого глаза, но так сильно заметно для Арсения. Антон обхватывает его запястья, а не предплечья; медленней накрывает пальцами кожу; резче дергает его руки назад; грубее стягивает за спиной и не оставляет держаться на якобы кукольных шарнирах, а держит сам, крепко и властно, одной рукой. Арсений упивается этим ощущением. А еще теплом и яркостью прожекторов, запахом концертного зала, возней зрителей и их тихим перешептыванием. Их видят. На них смотрят. Арсений слышит голоса из зала, обсуждение происходящего. Кажется, кто-то ближе к сцене уже хочет, чтобы они поскорей перешли к самому главному. Щеки стыдливо краснеют. Арсений ни разу не против. — Вы можете нагнуть куклу, — продолжает объяснять правила Антон. Его рука резко давит Арсению между лопаток, заставляя наклониться вперед. Руки Арсения по-прежнему у него за спиной, в стальной хватке Антона, а сам Антон вполне однозначно прижимается к нему сзади бедрами. Кто-то в зале довольно кричит. А Арсения кроет. Сколько раз он представлял себе это, сколько дрочил на эту грязную и смелую фантазию, сколько представлял в деталях, как бы это могло быть. Теперь он знает. Чувствует это жгучее возбуждение, страх, стыд, похоть, желание, смущение. Эмоций слишком много, они заставляют задыхаться, потеть и ерзать у Антона в руках. На них все смотрят. Смотрят. Человек двести просто сидят и смотрят на то, как Антон собирается его отыметь. Господибоже. Арсений чувствует, как Антон вжимается в него; слабо толкается вперед, так, что даже вдох застревает в горле. За руки крепко держит, на себя тянет, заставляя выпрямиться. В загривок горячо и мокро дышит, едва ощутимо ведет носом по затылку, вдыхает по-собачьи как-то, открытым ртом у самой шеи, посылая по коже толпы крупных мурашек. — Раздень его уже! — кричит чей-то голос из темноты зала. Людей не видно, зато сцена сейчас, как на ладони, и они оба — тоже. Арсений шумно сглатывает, прикрывая глаза, и едва слышно стонет. Щеки краснеют, шея тоже, он буквально чувствует кожей ухмылку Антона, ту самую, нагловатую и самоуверенную, от которой даже ноги подгибаются. Окольцованные пальцы мягко пробираются под ткань концертной футболки и оглаживают низ живота. Под касаниями Арсений невольно живот втягивает, дышит шумно и часто и испытывает внезапно желание сбежать. Сбежать, спрятаться, исчезнуть, лишь бы только на них больше так не смотрели, не пожирали глазами, не заставляли его чувствовать себя таким… грязным. Как будто бы тебе не нравится это чувство, шепчет гаденький голосок в голове, и Арсений, краснея, вынужден с ним согласиться. Да. Ему нравится. Очень. Нравится это ощущение жуткого стыда, захлестывающего с головой, нравится ощущение на себе пытливых взглядов, нравятся собственнические касания Антона и его тихое, даже спокойное дыхание за спиной. Кажется, в отличие от Арсения, он совершенно спокоен и держит ситуацию под контролем. Пока сам Арсений с большим трудом может удержать даже самого себя — на ногах и в сознании. Арсений охает от неожиданности, когда Антон ныряет ладонями ему в штаны и ловко сбрасывает их к его ногам. Трусов на Арсении по обычаю нет, кожа становится гусиной, а жар еще сильней приливает к щекам и паху. Он почти голый, без штанов, стоит посреди сцены и все на него смотрят. Арсению так стыдно, что хочется позорно и тупо прикрыть пах руками, но запястья, освобожденные на время снятия штанов, снова туго стянуты за спиной. Антон к нему прижимается, целует в затылок; он все еще полностью одет и от этого торкает не меньше, чем от стыда и смущения. Арсению так стыдно, но и так нравится происходящее, а от понимания, что ему нравится становится только стыдней, потому что это не должно быть так, ну не должно. Но происходит. Он чувствует скользнувшие по расселине пальцы и вздрагивает. Антон не торопится, гладит его, раздвигает ягодицы, касается подушечкой среднего пальца сжавшегося ануса, надавливает. Арсений тихо стонет и запрокидывает голову, жмурится от света ламп; чувствует бегущую по виску каплю пота. — Поверни его, нам не видно! Арсений открывает глаза, словно собираясь взглядом найти в зале наглеца, сказавшего это, но только охает удивленно, когда Антон и правда его разворачивает. Ставит полубоком, отпускает его руки и, нажатием на поясницу, заставляет сильней прогнуться. Арсений послушно выполняет, действительно чувствуя себя настоящей куклой, с которой и правда можно делать все, что захочется. Теперь одной половине зала видно его стоящий, истекающей смазкой член, а второй — голую задницу. Антон задирает его футболку до самых плеч, сжимает ткань в кулаке и давит, сгибая практически пополам. По заднице приходится крепкий шлепок, а по залу проходится довольный гул. Видимо, воодушевленный реакцией, Антон повторяет удар, но на этот раз бьет сильней, звонче, с большего размаху, так что Арсений даже вскрикивает, но больше от неожиданности, а затем стонет довольно, когда Антон заботливо оглаживает покрасневшую кожу ладонью. — Мой хороший, — практически мурчит Шастун, а потом снова бьет, резко, без предупреждения, и от неожиданности Арсений получает именно тот кайфовый эффект, от которого ноги дрожат. Ему все еще жутко стыдно, щеки полыхают от смущения, но все это перекрывает жирный слой удовольствия, которое приходит со словами Антона уже после удара. — Считайте, — приказывает он залу и снова бьет. — Четыре! — зрители орут в унисон, а Арсений стонет и дергается вперед, но Антон крепко держит его за одежду, не давая пропахать лицом жесткое покрытие сцены. — Пять! Шесть! На десятом ударе кожу начинает приятно жечь и от каждого касания Антона Арсений тихо постанывает, мечтая, чтобы эта пытка не прекращалась. «Куклы» в какой-то момент, видимо, превращаются в «Сцены из зала», потому что Антон начинает выполнять маленькие прихоти людей — отвешивает Арсению еще несколько шлепков, мучает соски, дрочит, меняя темп, из-за чего Арсений задыхается и сводит колени, еле стоя на ногах. — Трахни его пальцами! Антон выполняет и это. И Арсений стонет от первого толкнувшегося внутрь пальца, сжимается вокруг и сжимает пальцами собственные дрожащие колени. Его мучали слишком долго, член стоит уже болезненно и жмется к животу, пачкая кожу смазкой, но Антон все еще действует неторопливо и сосредоточено. Он долго и вдумчиво трахает его только средним пальцем, то полностью загоняя его внутрь, то оставляя внутри только на одну фалангу. Внутри громко хлюпает смазка, люди что-то кричат, Арсений стонет, но слышит все словно сквозь воду, в ушах становится глухо. Он уже даже не думает о стыде и смущении, он хочет только кончить и это единственная связная мысль в его голове. — Ш-шаст… — он зовет так тихо, что Антон просто не слышит его из-за криков людей. — Шаст. — Да, маленький? — хрипло, но ласково спрашивает Антон, и Арсений хнычет чисто от звука его голоса. — Быстрей. На более длинные фразы его мозг сейчас просто не способен. Он даже думает — уверен — что Антон не послушается, не в том Арсений положении, чтобы просить и тем более приказывать. Но Антон слушается. Он добавляет к среднему пальцу безымянный и сразу начинает двигаться, частыми и глубокими толчками, заставляя Арсения скулить и дрожать, молить и задыхаться. От удовольствия глаза закатываются, а ноги трясутся, Арсений сводит колени, сгибается пополам, чувствует, как Антон усиливает хватку, чтобы удержать его, не прекращая при этом двигать рукой. Кажется, люди все еще орут, свистят, нахваливают их обоих, но Арсению глубоко похуй, даже на стыд уже похуй, ему просто никогда еще не было так хорошо, как сейчас. Антон иногда замедляется, двигает пальцами внутри плавно и почти нежно, добавляет третий и снова переходит на быстрый темп. И в минуту, когда Арсений думает, что он сейчас уже точно кончит, Антон так неожиданно вынимает из него пальцы, что он даже разочарованного стона не сдерживает. Дрожит и скулит тихо, дышать пытается, но давится воздухом и стоном, когда чувствует, как Антон в него входит. Одним слитым движением и сразу двигаться начинает, размашисто, часто, на каждом толчке со шлепком кожи врезаясь в него. Арсений чувствует, что кончает, а потом вдруг понимает — под головой что-то мягкое, под боком, собственно, тоже, а Антон его уже не трахает, лежит рядом и смотрит удивленно. — Арс, ты че? Кошмар приснился? — хрипло со сна спрашивает, хмурится и щурится, приглядываясь к нему в полумраке комнаты. Их комнаты. В их квартире. Ебаный в рот, блять. Арсений со вздохом валится на подушки, чувствуя, что его все еще трясет. Слишком уж реалистичный, а главное слишком заманчивый сон. Случалось такое, что Арсений делился с Антоном своими самыми дурацкими и грязными фантазиями, и об одной из них они говорили, как раз перед сном. Видимо, его мозг услужливо поставил на воспроизведение нужный сон. Ебануться. — Арс? — уже обеспокоенно зовет Антон. Арсений слышит шуршание одеяла и простыни, чувствует, как Антон подлезает к нему и не успевает спросонья среагировать, когда Антон его обнимает. — Ну Шаст, — он даже руку Антона отталкивает, а тот непонимающе хмурится и выглядит уже всерьез взволнованным. — Арс? Арсений пыхтит и вошкается, его лицо горит прямо, как на сцене во сне, челка влажными завитками прилипает ко лбу. Он ждет секунду, две, десять и даже не удивляется выводу Антона, потому что тот просто не мог не понять правильно. Слишком уж часто видел его в таком состоянии, слишком хорошо знает и чувствует. — Ты кончил во сне? — голос у Шастуна все еще хриплый, а еще удивленный и как будто бы немного восхищенный. Как и тогда в автобусе, сука. Ну почему, ну как у этого козлины получается? То словами, то одним своим присутствием в его снах. — Блять, да, — устало стонет Арсений. У него даже нет сил оправдываться и пытаться как-то это скрыть. А смысл? Щас так похуй. Антон хмыкает. — И что тебе снилось? — Не скажу. — Ну и ладно, — неожиданно быстро сдается Антон. Странно, Арсений был уверен, что он сейчас долго с него не слезет. — Эй, — приподняв голову, возмущается Арсений, когда с него рывком сдергивают одеяло. Кожу холодит легкий ветерок из приоткрытой щели окна, а мокрое пятно на трусах совсем не ощущается приятно. — Че ты делаешь? — Не скажу, — передразнивает Антон, укладываясь между его ног. — Шаст, не вздумай. Тот, словно издеваясь, улыбается и тянет резинку его трусов вниз, спускает под яйца. Арсений смотрит на него, облизывает пересохшие враз губы и больше не может сказать ни слова против. Не хочет. Пусть делает. Ведь как будто бы тебе не нравится, шепчет гаденький голосок в голове, и Арсений, краснея, вынужден с ним согласиться.