My universe

— Капитан, вы уверены? Это ведь запретная дорога, — вся команда согласно мычит, устремляя взгляд туда, куда направлена рука капитана. — Вы хотите меня из себя вывести? Псы помойные, вы не слышать команды? По местам! Держим курс на туманную долину! Команда с недоумением смотрит на того, кто сейчас стоит у штурвала. Безумец. Плыть в туманную долину — самоубийство с небольшим шансом на жизнь, а плыть в туманную долину ночью — верная смерть. В этой долине вся нечисть живёт. Эта долина служит домом для тех, кто мореходцев тянет на дно морское. Тот, кто сможет до сердца долины дойти, что деревом является, сундук со всеми драгоценностями моря получит. В этом сундуке спрятаны не золотые дублоны или песо. В этом сундуке карты, на которых обозначены места захоронения кладов на разных островах. Но капитан совершенно на это внимание не обращает. Он глядит вдаль, сцепив руки за спиной, и внимательно следит за гладью воды. В какой-то момент он отходит от борта, проходит мимо команды, бросая сухое "попытаетесь захватить корабль — всех за борт вышвырну" старпому, отдавая ему свою шляпу и спускается в рядом плавающую с кораблем шлюбку, отплывая. — Куда он собрался? Ещё и один. Его же там сирены сожрут, — говорит юнга, обращаясь к старпому, смотрящему вслед отплывающему от корабля капитану. — Он безумец, а не глупец. Вместо тысячи слов.

***

— Наконец-то ты попался. Чонгук даже не перестаёт грести веслами, когда мокрые руки оборачиваются вокруг шеи. Он чувствует, как тело сзади к нему жмется и дрожит, обнимая крепче. — Ты совсем не рад меня видеть? — Спрашивают обиженно. Капитан же никак не реагирует, продолжая медленно подплывать к небольшому островку суши, покрытому темно-зеленой травой. Некая полянка. — Соён, отцепись, — Чонгук не выдерживает, когда русалка начинает предупреждающе клацать зубами у его уха. Он уже на этой полянке, собирается вылезать из лодки, но на первый взгляд хрупкие руки втягивают его обратно, пробираясь под белую хлопковую рубашку. — А то что? — Я сожру тебя, Соён-а, — говорит кто-то совсем близко. Русалка дёргается и зло смотрит на вышедшего из-за дерева к ним парня. Тот не уступает, пытается уничтожить взглядом, постепенно приближаясь и останавливаясь в паре шагов от лодки. На нем лишь какая-то протёртая в некоторых местах тряпка, держащаяся на непонятно чём. — Он мой, — указывает рукой на спокойного капитана, что в свою очередь смотрит неотрывно. Не каждый может видеть русала, который, попадая на сушу, меняет плавник на ноги. Но Чонгуку повезло. — Ты ужасен, — фыркает девушка. — Но если и в следующий раз он будет плавать один, то меня твоя угроза не остановит, — она разворачивается и собирается отплыть, но в последний момент смотрит на своего собрата и с улыбкой произносит: — Он, кстати, сладкий. Ну, это так, если ты не знал, — подмигивает и, засмеявшись, ныряет в воду, скрываясь от парня, дернувшегося в её сторону. У него глаза цвет с голубого на карий поменяли, а клыки вылезли настолько сильно, что впились в нижнюю губу. Он следит за ярким красным хвостом под водой, а потом, убедившись, что она далеко настолько, что даже ему с его русалочьим зрением ее не видно, поворачивается к капитану, все это время сидящему в лодке. Он опирается на руки, поставленные за спиной, смотрит с хитринкой, улыбается. — Ты с ума сошел плавать в одиночку в этих водах?! — Кричит русал, подходя к Чонгуку, нависает сверху и смотрит зло. — А если бы я задержался ещё на минуту? Она бы тебя съела! Чонгук цокает и поднимается, выходя из лодки. Вечно этот хвостатый паникует без причины. Он обходит русала, становится за его спиной и обнимает поперек талии, кладя подбородок на округлое плечо, чувствуя, как в его руках тело постепенно расслабляется и как в волосы зарываются чужие пальцы. — Ты ревнуешь, — спокойно говорят на ухо, но при этом давят улыбку на губах. Этот малыш такой очевидный. — Что? — Злость сменяется на удивление за секунду. — Ты прекрасно знаешь, что я могу дать отпор всем обитателям этой долины, рыбка. Тебе не понравилось не то, что я плыл один, а то, что она обнимала меня, я прав? — Чонгук начинает выцеловывать чужую шею, на которой ещё не прошли его следы. — Нет, я... — он млеет от мягких поцелуев, переходящих к обнажённому плечу. — Все не так. — Я знаю, когда ты врешь, — руки капитана, грубые и мозолистые, начинают гладить слишком мягкий живот, оглаживать бока, немного шкрябая отросшими ногтями, поднимая целую армию мурашек у русала. — Неправда. — Тэ, — Чонгук перемещает руки вниз, сжимает чужую ягодицу, кусает за мочку, а затем сразу же зализывает. — Хорошо, да, мне не понравилось именно то, что она была с тобой и лапала тебя, — сдается. Чонгук одобряюще мычит ему на ухо. Он знает. — Поэтому я её сожру. А ещё чтоб не смотрела на тебя так плотоядно. — Ты так же смотришь на меня. — Имею право, — русал разворачивается и практически виснет на чужой шее. Чонгук прижимает его к себе ещё ближе, целует в щеки, нос, лоб. Куда угодно, но не в губы, которые Тэхён так тянет. — Капитан Чон, я вас только что спас от неминуемой смерти. Как вы со мной расплатитесь? — Что вы хотите получить за мою жизнь? — Чонгук принимает правила игры, постепенно отходя от воды вместе с Тэхёном. Они подходят к дереву, из-за которого вышел Тэхён, и Чонгук усаживается на траву, облокачиваясь о ствол и усаживая русала на свои бедра. — Тебя. Всего. Себе. — Опять эти твои басни, Тэ, — Чонгук усмехается невесело. Русалки и русалы не любят. Никого. Они своей красотой неземной и голосом сладким моряков очаровывают, заманивая на дно морское, и убивают. Вот и Тэхён его просто съесть хочет, и Чон это прекрасно осознает, но... от подобных слов капитанское сердце разорваться готово. Как гласит старый кодекс пиратского братства, у пирата не может быть двух морей, потому что он одному навсегда предан, даже когда по его душу морской дьявол придет. Пиратское сердце вместо крови по венам солёную воду качает, а все богатства мира становятся неважными и меркнут перед ощущением ветра в своих волосах, раздувающего паруса, отдраеной юнгами палубы под ногами, шума чаек над головой и звуками ударяющихся об борт волн, несущих корабль к горизонту. Как гласит старый кодекс пиратского братства, у пирата не может быть двух морей, потому что для него одно всегда загадкой будет. Каждый новый день море будет открываться с разных сторон, показывая свои тайны, свои секреты, недоступные простому моряку. И чтобы эти тайны разгадать, одной жизни будет недостаточно. Как гласит старый кодекс пиратского братства, у пирата не может быть двух морей. Тогда почему Чонгуку так метался? Почему ему приносил радость не морской бриз, поднимающий волосы вверх, а пальцы, закрывающиеся в эти самые волосы и массирующие кожу головы? Почему вместо шума волн за бортом и чаек, капитану хотелось слышать глубокий низкий голос. Почему Чонгук, смотря на водную гладь, видел чужие радующиеся глаза, а за скалами постоянно выискивал один тёмно-синий плавник? Капитану это было сложно объяснить. А ведь... все сложное - это простое, состоящее из нескольких пунктов. Капитан всего лишь должен был подумать, разложить все по местам, разбить все на части и понять. Понять простую истину. Тэхён всегда был его морем. Он видел русала задолго, как впервые ступил на палубу. Точнее... не именно его. У него в доме над камином висела картина обнаженной девы, сидящей на камне. Сзади нее было море, бушующее, неспокойное. А она сидела спиной, обернувшись через плечо на смотрящего, и улыбалась. Её темные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого торчала заколка, лежащая у госпожи Чон в шкатулке с украшениями. Мама Чонгука как-то сказала, что это была самая красивая девушка в её жизни. Она сказала это, когда Чонгук стоял посреди гостиной и всматривался в картину. Обернувшись, он увидел, что взгляд, наполненный морем чувств, направлен на лицо девушки. Было тяжело понять, как именно его мама смотрела, но Чонгук молчал. А женщина однажды не выдержала. — Её звали Криста. Мы познакомились, когда я сбежала с очередного бала в честь помолвки какого-то губернатора, знакомого отца, — они сидели в гостиной, перед этой самой картины, с которой мама не сводила глаз, и пили вино. Отца дома не было. — А сбежала из-за того, что этот самый губернатор лапал меня под столом, — горькая усмешка. — На своей же помолвке, — бокал красного сухого наполняется до половины. — Когда сказала родителям, услышала только "не смей нас позорить". Криста меня успокоила и сказала, что теперь она будет моей, — вместо огня в глазах море разливается, но за пределы не выходит, — защитницей. И это действительно было так. На следующий день невесту губернатора оповестили о смерти её жениха и всей его команды, на которую напали русалки. Не выжил никто. Я хотела поговорить об этом с Кристой, хотела накричать на неё, спросить, зачем убила. Но когда увидела её, лежащей на песке под лучами закатного солнца... я не смогла сделать ничего, кроме как расплакаться. Я не знаю, почему. Может, вспомнила те похабные взгляды губернатора на себе. Может, представила, что было бы, если бы он вернулся. Он, скорее всего, продолжил бы ко мне приставать. Криста подорвалась тогда и побежала ко мне. Представляешь, Гук? Русалка. Побежала. Я этого даже не заметила, а просто бросилась ей на встречу, — она замолкла перед тем, как продолжить. — С той встречи прошло больше месяца. Мы продолжали видеться, гулять, разговаривать обо всём. Как потом я узнала, русалки действительно могут иметь и ноги, и хвост. Не все, правда. Только если это русалка из королевской семьи. Криста была третьей дочерью из пяти детей. Ей было всего семнадцать, когда… — она снова переводит взгляд на портрет и... одна волна всё же выходит за пределы, немного задерживаясь на черных густых ресницах, — когда я её нарисовала. Я рисовала её весь день. А она даже не возражала, наоборот, позировала мне, смеялась, когда я злилась, что не могу цвет подобрать. Хвалила меня. Говорила, чтоб рисовала быстрее, а не на неё смотрела, — улыбается, отпивая с бокала. — Я очень часто на неё смотрела. Как будто загипнотизированная. Просто оторваться от неё не могла. Когда пришло время расставаться, она попросила у меня ту картину. Ей она очень понравилась. Я отдала и уже хотела уходить, но она меня схватила за руку и... поцеловала. Почти невесомо, бережно так. Наверное, боялась, что оттолкну. Но разве я могла? А потом она мне сказала то, что мне до сих пор снится во снах: "— Ты знаешь, а ведь мы не случайно встретились. Я пыталась сбежать из построенного вокруг меня мира, хотела найти хоть какой-то островок спокойствия. А в итоге нашла то, о чем и мечтать не могла. Я нашла тебя, моя вселенная, и я тебя не отпущу". Я не могла уснуть после этого так и пролежала в комнате до утра. Это было похоже на сказку. Она была нереальной, словно из сказки, понимаешь, — женщина смотрит на сына с мечтательной улыбкой, а потом поднимает голову вверх, закрывая глаза. — Я хотела с ней рядом быть, хотела много чего сделать вместе с ней, столько всего сказать хотела. Что я тоже, тоже нашла свою вселенную. И вот, собравшись рано утром, я спустилась со второго этажа, но, проходя мимо кухни, услышала разговор отца и одного из солдат. Он докладывал отцу, что сегодня, — пауза, — около семи утра, — море стремится вниз, скатываясь по румяным щекам, — была обнаружена русалка королевских кровей, — она закрывает рот ладонью, напрасно пытаясь скрыть всхлип. — Они убил ее, Гуки. Жестоко убили: сначала отрывали по чешуе с хвоста, потом закололи саблями. А мой отец сказал, что они хорошо потрудились. Он сказал, чтобы они убили всех русалок. До единой. Чонгук не выдержал, подорвался к матери и обнял крепко, стараясь разделить ту боль, которую эта женщина пронесла сквозь года. Он даже подумать не мог, что эта картина так важна для его матери. Что эта картина — единственное, что не даёт возможности стереть из головы образ любимого человека. Теперь он точно понял, как она смотрела. С болью, тоской и огромным чувством вины, потому что: — Она меня там ждала. Она говорила, что всегда меня там будет ждать, — она хрипит, заливаясь солёным морем. — Я знала, что за ними охотятся, но не знала, что все ухудшилось после убийства губернатора. Чонгук думал, что хуже таких мучений быть не может. Что после такого ещё больнее просто невозможно. Что шкала боли достигла пика. Но он ошибся. — Я знаю, кто убил её, — звучит сломано. — Я вышла замуж за этого человека, — звучит как самая ужасная шутка судьбы. — Я должна была, чтоб не позорить родителей и быть примерной дочерью, — звучит как смертный приговор. — Твой отец подарил мне эту заколку на день нашей свадьбы, спустя год, как не стало Кристы. Когда я спросила, где он её взял, сказал, что это секрет. Я тогда и поняла, за кого замуж выхожу. Какая ирония, да? — Разбитая улыбка. — А знаешь, когда её убили? — Нет. Не может быть. — Ровно двадцать лет назад. В это самый день. В день нашей свадьбы, сынок. У девятнадцатилетнего Чонгука весь мир с ног на голову переворачивается. Он не знал практически ничего о русалках, но помнил бабушкины слова: — Если всем сердцем полюбить русалку, то пропадешь с концами, утонешь в ней, а она этим воспользуется и убьет тебя. Но если русалка тебя в ответ полюбит — вознесешься на вершину мира. Только русалка может дать тебе столь сильные чувства. Она по своей природе чиста, невинна. Поэтому и не обманет. То, что топит моряков — так не виновата она, это в ней заложено, такова её природа. Но любить они не научены, а поэтому и отдадут тебе всё, что имеют, если ты, мой мальчик, сумеешь сквозь бури и шторм пробраться к тому, что спрятано от любопытных глаз. У семнадцатилетнего Чонгука после рассказа матери весь мир с ног на голову перевернулся. Он, словно наяву, увидел, что русалка делает с человеком, если он её любит, и что происходит с русалкой, если она любит человека. У двадцатипятилетнего Чонгука весь мир с ног на голову перевернулся, когда русал в его руках, затихнув и перестав ворочаться, робко произнес: — Почему я чувствую, что ты моя вселенная, Чонгук? — Мальчик чувствует, как капитан напрягается, и говорит ещё тише. — Почему у меня внутри корабли в бушующем море тонут, когда я смотрю на твое судно, отплывающее из туманной долины? Почему у меня волны радости и чего-то непонятного бьются о грудную клетку, когда я вижу тебя, плывущего ко мне? Тэхён жмется ближе, голову прячет на сильном плече. Если его сейчас оттолкнут, обвинят во лжи, не поверят или просто рассмеются, то он хочет как можно дольше побыть с этим мужчиной. Отпечатать еле уловимый запах пороха и рома в лёгких, пальцами запомнить жесткость смоляных волос. Чем-то запомнить жар чужого тела. Он за ворот хлопковой рубашки хватается и глаза закрывает, когда чувствует, как сильные руки перестают пересчитывать позвонки, замирают на мгновенье, а потом хотят отстранить. — Стой... — получилось, почему-то, жалобно. — Посмотри на меня. — Не оставляй меня. Получилось одновременно. У них много чего получилось одновременно сделать. Одновременно потянуться друг к другу за поцелуем. Одновременно утонуть в пучине чужих глаз. Чонгук рядом с Тэхёном обо всем забывает, сосредотачиваясь на этом хвостатом чуде, которое любит стаскивать людские вещи и хранить их где-то в своем секретном месте. Он готов ему отдать всё, что тот попросит. И, видимо, он сдержал свое слово, раз Тэхён сейчас сквозь слёзы шепчет "Мой Чонгук. Мой капитан. Мой", и смеётся, обнимая капитана за шею. — Мне кажется, я не больше не смогу тебя отпустить на корабль. Я тебя, наверное, теперь вообще никуда отпустить не смогу. Такой смешной. Такой счастливый. Такой родной. Тэхён обещает ему, что покажет, где спрятаны сокровища. Он говорит, что отдаст все свои находки со дна морского. Даёт слово, что покажет, как сильно ему дорог капитан. А капитан только слушает молча, не отводя взгляда, и делает себе пометку сказать, что русал для него не просто самым дорогим сокровищем стал. Он капитана своими чувствами вознёс на вершину мира. А больше ему ничего не нужно.