Спеши за мной

Лапы еловые вслед ведьме качнулись и сомкнулись сызнова, пологом игольчатым дорожку завесили. Глядел на них Олег, глаз не отворачивал, пока на плечи ладони узкие не легли. Сергей приник к нему тесно, в глаза тревожно глянул. — Какой удел нам начертан, что за доля суждена, того не ведаю. Да только с тобой их разделю, что бы ни было. Губы поцелуй ожег отчаянный, загорчил тягостно, тоскою непроглядной по жилам разлился. А рыжий через ельник низкий кувыркнулся и в глубь чащи лесной за ведьмой вдогонку припустил, слышал только Олег, как снег под лапами легкими заскрипел. Ничего так Олегу не желалось сейчас, как взлететь за ним вслед над ветками колючими, волком перекинуться и рядом бок о бок побежать, да видно никогда тому не бывать. Да и былое повернуть, переиначить заново не выйдет, не сладится. Одно лишь теперь мог Олег — пусть и ногами, но все ж идти. Не медля больше следом шагнул он, за рыжим поспешил, судьбе их единой навстречу. В глуши лесной листья палые под покровом снежным заплатами цветастыми проглядывали, точно кто убрýс белый на одеяло лоскутное скинул. Тропинка лентой из-под ног бежала беленой, на ней следы ведьмины темнели, словно облатки нашлепнутые, стежкой мелкой лисьей прошитые. Прибавил шагу Олег, нагнал их скоро. Ведьма впереди шла, не оглядывалась, и казалось вроде, что еле ноги она волочит, на палку-попутницу кривую припадая, да только Олег за ней поспевал едва, аж дыхание сбилось от шага быстрого. Рыжий рядом лисом бежал, успевал мимоходом по кустам шнырнуть, вынюхать, да обратно вернуться, только потом уж и он запыхался, рядом трусил с дорожки не сворачивал. А ведьма знай себе шагала, только меж стволов замшелых запона ее пестрая мелькала. Моховину топкую обошли сторожко по каменьям илистым ступая, лещинник обогнули, и встала вдруг ведьма точно вкопанная. Признал Олег сразу то место — развилка за Кукушкиной Слободкой. Прежде лишь однажды он так далеко от Волкова Лога уходил — со Жданом мальчишками еще заигрались они как-то, забегались, вот и забрались в места незнакомые. Попало им тогда от деда Радея шибко — долго уши надранные огнем полыхали. Хотел было Олег дорогу подсказать, да уж ведьма сама на тропку нужную свернула, что мимо Макошиной рощи вела к озеру у поляны Яриловой. — Никак частенько бывала ты в краях наших, Ерга? — против воли у Олега вырвалось. — Точно памятуха дорожки все ведаешь. Еще пуще спиною ведьма нагорбилась, космами седыми тряхнула, под нос себе забурчала-зашамкала, но расслышал ее слова Олег. — Из земель этих клятых ушла я, когда прапрадед твой только волчонком народился. И снова сказала, что плюнула. До самого озера теперь уж молчал Олег, полянки, тропинки знакомые примечал, а на душе все тревожней делалось. Рыжий обличье лисье скинул, рядом теперь шел, рукой невзначай будто пальцев Олеговых касался. И вдруг за плечо легонько тронул, кивнул туда, где озеро слезою прозрачной меж рябинок тонких блеснуло. Оглядел Олег место сердцу милое: под платом белым снежным будто другим оно сделалось, да все одно для него прежним осталось. Гладь озерную уж льдом ковать начало, только под снегом ручеек еще журчал тихонько, вилял среди травы пожухлой к стылой воде. А вкруг озера на ветках рябиновых вóроны расселись низко, холода скорые высиживали, яхонт налитой из гроздей поклевывали. Ведьма шага не убавила, прямиком к воде направилась, а там точно силы ее оставили — на валун прибрежный опустилась медленно. Дрогнуло в груди у Олега, защемило тоскливо — тот самый ведь, на котором рыжий сидел, когда впервые они встретились. Рядом Сергей чуть слышно выдохнул — видно о том же ему припомнилось — да только ладонь Олегову сжал покрепче, за собой его потянул. Ведьма глазами совьими на них уставилась, лоскуты на запоне затеребила, губами пожевала да заскрипела: — Дорóгой так я размыслила: оно ведь все отчего-то на свете белом делается. Что ручеек этот из ключа подземного нарождается, так и дела наши зачинок имеют. Прежде знать желаю, отчего ты, Сергей Разýмов сын, оберегом этим друга милого охранить надумал? Сергей на коряге сухой рядом у ног ведьминых устроился, на Олега глянул мельком, голову склонил. — Два лета назад Прозор Камень здешний почуял. В места эти нужда завела — лисы в королевство угорское идти собирались, силы в путь-дорогу долгую напиться было надобно. Да только Дюж-Камень силы дал чуть. Сам того не видел, да говорили родичи, что никогда прежде не случалось такого: как припадал кто к Камню силы глотнуть, так едва каплю выуживал, а на месте том твердь тут же дырой и проваливалась. Всухую в дорогу пускаться пришлось. Вот и решился я бусины достать, раз дело такое. — Не мудрено, — головой покивала ведьма. — И что ж потом, родичи твои лисы прознали, что бусины ты добыл? — Прознали. За мной пришли. Глаза отвести им не вышло — не зря дядьку моего Прозором звали, насквозь будто видел. Вот и разгадал меня. А когда за Олегом идти надумали, я и… Взмахнула рукой костлявой ведьма точно дерево трухлявое веткой иссохшей на ветру качнуло. — Дале знаю уж все, — и на Олега палец кривой, что сучок обломанный, наставила. — Оберег неси. — Не серчай, Ерга, — руками Олег развел. — Уж больно злился тогда, точно свет мне белый заслонило — от досады так оберег закинул, что куда уж и не припомню. — Уж как ярь глаза застить может ведаю, — головой ведьма тряхнула. — В крушине погляди, вон куст у дорожки растет. Оттуда силой тянет. Подивился Олег, да послушался. Только рукой траву жухлую отвел, на ветке бурой у самой земли затемнело что-то. Подцепил Олег шнурок кожаный, от снега талого мокрый, к себе потянул, и на пальцах клык костяной повис. Вернулся к валуну Олег, на ладонь сухую морщинистую положил оберег, да так задрожали руки ведьмины, что та едва его не выронила. Пальцы-крючки по бусинам скоро пробежали, точно погладили ласково. Подняла глаза ведьма, а в них блеснуло вдруг влажно, точно росой на курослепа лепестье желтом. Ладонь с оберегом Сергею протянула, спросила: — Сам плел? — Сам. — Откуда узор этот знаешь? — Бабка моя плести умела. Корзины, лапти из лозы ивовой, да обереги из трав сушеных и камешков речных тоже могла. Вот сызмальства на плетéи ее глядел, запомнил, что да как делала, — помолчал и добавил чуть тише: — А узор этот пальцы сами вывели, ведь о том думал, кому оберег назначен. Олег руку его накрыл ладонью, пальцы холодные сжал легонько. А ведьма оберег в кулаке стиснула, к сердцу прижала и закачалась, точно дитятку малую баюкала, губами зашевелила, зашептала: — Все так, все так. Ведь как рассыпались бусины, сама сплести хотела сызнова, да так и не вышло боле узора верного… — Так что ж за бусины это, Ерга? — Олег спросил. — Какого зверя кость? — Кость, да не звериная, — теперь прямо сидела ведьма, не двигалась, точно орясину долгую проглотила, на Олега глазищами круглыми сверкала. — В роду берегинь они из веку от матери к дочери ходили со времен незапамятных. Кость это волколака-перевертыша древнего, от него-то, говорят, род волколаков на земле и пошел. Похолодело в груди у Олега, слова сами с языка слетели: — Быть того не может! — Много на свете того бывает, чего и подумать не смеешь, — усмехнулась ведьма. — Вот и волк, вишь, с лисом сошелся … — А вот не бывает! Против натуры то — волколакам перевертышами быть! Ощерилась ведьма, вперед сунулась, сквозь зубы процедила: — Против натуры волкам что в клети жить, свободы не знать. А вы-то в лесах этих близь Волкова Лога так почитай уж пятóк колен живете. Олег тоже вперед подался, глаза сузил. — Коль говоришь, что не всегда мы так жили, то что ж до того было? Замолчала ведьма, глаза отвела, да не о том ответила, забормотала под нос, будто сама с собою говорила. — Так выходит, не было на тебе оберега, когда Камня касался? Вон оно как. Видать и жив потому ты остался. Да и знать есть на свете кое-чего посильнее проклятий ведьминых. Ведьма палку-попутницу в землю воткнула, оперлась на нее тяжело, на ноги поднялась. — Вернуть оберег надобно. Тому одному, кто владеть им может. И по дорожке вдоль озера прочь зашагала, а Олег к рыжему обернулся растерянно. — Да как же возможно это? — Не ведаю, — Сергей головой мотнул. — Да только то правда, что перевертыши на свете живут, и волколаки, и лисы, да много кто. А вот чтоб так, как у вас, оборотом крутило от силы первородной, только в Волковом Логе такое и видел. Снова впереди ведьма шагала уверенно, словно каждый день дорожками теми ходила. Поляну Ярилову стороной обошла, стежками дальними, Олег и не заметил, как она их к тропе у Дюж-Камня вывела. А там на сопутников своих не оглянулась даже, в олешник густой у тропки нырнула. Олег уж было за ней шагнул, да вдруг за кустами близкими ветка чуть слышно треснула, и тут же рука Сергеева за свитку его ухватила, а мигом позже глаза знакомые серые на них удивленно глянули. Оторопел Олег. — Ждан? Ты как здесь? У кустов так и застыл Ждан, дышал часто, будто от бега быстрого, во все глаза на Олега глядел. — Это вы-то как здесь? — и на Сергея кивнул. — Его я за озером еще учуял. Больно уж запах приметный. А раз я унюхал, так и другие смогут. Глазами по сторонам шмыгнул Ждан, подскочил торóпко, заговорил быстро: — Беда у нас, с силой неладное что-то делается. Все ближе Дюж-Камень зовет, а не подойдешь хоть вот к поляне Яриловой, так в оборот и не зайти будет. Дед Радей говорит, от того это, что Дюж-Камень ты трогал. Ужели правда то, Олег? Ответить не успел Олег — вдруг забеспокоился Ждан, заоглядывался, к тропинке темной, олешником укрытой, теснить их с Сергеем начал. — Никому про то не скажу, что вас видел, да только уходить побыстрее вам надобно. Почитай полстаи тут по лесу сейчас бродит, не ровен час учует кто! Как ветки шелохнулись, вместе они услыхали. Вздрогнул Ждан, развернулся порывисто. Из-за плеча его увидел Олег, как Велемир из кустов шагнул, руки на груди сложил да на Ждана уставился. — Чего принесло тебя? — Ждан вперед подался, Олега с рыжим собой заслоняя. — Кузнец-то твой где? Али наскучило ему с тобой любиться? — Кузнец в кузне, — отрезал Велемир. — А за тобой пригляд нужен. Таскаешься куда не надь. Чего ты тут позабыл? И носом повел в сторону тропинки, принюхался, подобрался весь сразу, оскалился. — Так вот здесь что! С ума ты спятил, Ждан? Предателя с перевертышем поганым покрываешь! Сей же миг отступись оттоле! Мог бы Олег, уже бы волком стоял, зато видел, как к земле Велемир припал и оборотом его скрутило. Да только так и не поднялся тот на лапы, взрыкнул неистово, когтями землю промерзлую заскреб, и забился бешено, будто горло ему кто рогатиной пришпилил. Ведьма чуть поодаль стояла, откуда появилась, Олег и не приметил, точно из-под земли выросла. Кулаком костлявым ухватила воздуха жменю да знай заворачивала, точно из отжимок сок последний давила. Успел Олег только Ждана удержать, что на подмогу бросился, а волк черный взбрыкнул еще разок-другой, да затих, вздрагивал только, на ведьму глазом злым зыркал. — Что дрожишь-то, волколак, словно трепетица на ветру? Ничего тебе пока не сделается, — к нему подошла ведьма неспешно, наклонилась, в ухо мохнатое шепнула шепотом громким, так что и у тропинки услышал ее Олег: — Зови стаю. На луговину к Дюж-Камню зови. Все вы мне надобны, до волчонка единого. Снова замотал головой волк, заскулил, закрутился на месте, да не тут-то было с ведьмой ему сладить — уж помнил Олег, как она одним лишь руки движением рыжего не удушила едва, а его самого о березу хватила. Взметнулся волчий вой отчаянный в темнеющий воздух, а спустя мгновение многоголосьем другие ему ответили. Топотом лап волчьих округа наполнилась — из всех уголков лесных волколаки на зов поспешили. *** Сумерки предзимние на землю скоро упали, тени вычернили у кустов безлистных, стволы древесные в изгородь сплошную слили, покров снежный разводами синими изукрасили. Тропка в темноте затерялась, только в самом конце ее, у луговины, отблески светочей смоляных тускло помаргивали. Олег рыжего к себе прижимал, замерзшие руки его под свиткой на груди отогреть старался. Тот от холода вздрагивал, тревожно к гулу голосов неровному прислушивался, что с луговины ветром доносило — у Дюж-Камня волколаки собирались по зову Велемирову. Сам-то он со Жданом ушел. Только ведьма кулак разжала, на волю его отпуская, сел Велемир, за горло схватился, Ждан к нему кинулся, захлопотал, заговорил что-то сбивчиво, взволнованно, с земли подняться подсобил. А Велемир все на ведьму косился опасливо, подальше Ждана от нее теснил, собой загораживал. Так на луговину вместе и пошагали они тихонько, рука об руку. Ведьма у олешника сгорбилась, все нашептывала что-то под нос, да лоскуты на запоне своей теребила, будто узор какой выплетала пальцами, и, казалось Олегу, словно как на тропку ступить не решалась. Гомон на луговине все громче делался, силился, беспокоился, и вроде как голос деда Радея ухо в галде нестройной выхватило. Ведьма тоже его заслышала, встрепенулась в тот же миг, заторопилась: — Теперь вот все до места добрались, а значит и нам пора. На луговину Олег с рыжим рука в руке вышел, и от жара душного вздохнул едва. Все так же Дюж-Камень головешкой черенел горелой, да теперь весь жилками пошел багровыми, точно угли в нем тлели, что в кострище гаснущем, а земля вокруг совсем высохла, будто от зноя летнего растрескалась. Волколаки поодаль сгрудились, на самом краю луговины, где снег от жара еще не стаял, светочи горящие на палках длинных частоколом охранным в землю воткнули, переговаривались тревожно. Почитай впервые Дюж-Камень они видели и взгляд отвести старались, да все одно поглядывали украдкой. Волчата-отроки, что ко взрослым жались испуганно, и вовсе глаза жмурили, чтоб на Камень запретный ненароком не глянуть. Дед Радей с волколаками старшими поближе к Дюж-Камню стоял, все на тропку посматривал. Как Олега с рыжим увидал, брови седые нахмурил, вздохнул горестно, да отвернулся, ведьме поспешил навстречу выступить. — Ну, здравствуй, Ерга. Сколько зим не видáлись, сколько лет. — Да и еще б столько тебя не видеть, — через плечо ведьма плюнула и к Дюж-Камню прямиком направилась, подле деда Радея не задержалась даже. Голоса волколаков стихать стали, а как в круг земли иссохшей ступила ведьма, и вовсе замерла луговина тишиной настороженной. На колени у Дюж-Камня опустилась ведьма, руку дрожащую протянула, помедлила чуть и коснулась чернины гладкой. Вздрогнула земля от грома беззвучного, Дюж-Камень вдруг светом кровавым изнутри налился, затрепетал, забился точно сердце под ладонями ведьмиными. Дохнуло оттуда не жаром палящим — теплом ласковым, сиянием мягким осветило лицо юное, красивое, что над чернью каменной склонилось, и голос молодой чуть слышно молвил: — Вот и свиделись, любый мой. Будто живой, вздохом тяжким дрогнул Дюж-Камень, точно ответил ей безгласным "свиделись". И в миг пропало все — снова головешкой Дюж-Камень на земле сухой чернеет, а перед ним на коленях ведьма-старуха долу гнется, по щекам морщинистым слезы точно по оврагам глубоким ручьи дождевые бегут. — Да что же это? — изумленно у Велемира вырвалось. Сомненья у Олега не было, что о том каждый сейчас на луговине думал-гадал. А ведьма уж к деду Радею подошла, в глаза ему теперь смотрела пристально. — Как смел ты правды роду не поведать? Как мог небыль рассказывать? Дед Радей белее бороды своей сделался, глаза отворачивал, головою только тряс. — Сама, Ерга, скажи. Невмочь мне о том. — Не стану говорить, — головой мотнула ведьма, — пустое это. Смотрят пускай. И рукой в сторону повела. Задрожал воздух, поплыл, будто марево над костром жарким, и светло вдруг стало, точно день народился, а сквозь снег рыхлый зелень травы проросла. Во все глаза глядел вокруг Олег: и та вроде луговина, а и не та. Дюж-Камень бирюзой небесной точно светом лучится, на боках гладких в прожильях лазоревых искорки златые вспыхивают. Деревья вокруг редкие, чудные; дуб вековой, что уже трухлявым, грозой расщепленным стоял, когда Олег еще волчонком бегал, теперь лишь росточком тонким из земли выглядывает. Девушка с глазами медовыми, косами черными, в траве возле Камня сидит, тонкими пальцами бусины костяные на нить витую нанизывает, узором диковинным заплетает, будто клык волчий выводит. Волчонок-отрок, что снег белый, к ней бежит, носом мокрым в ладонь тычется. Она смеется, его голубит, а он к рукам ее ласкается. — Здравствуй, Радеюшка, заждалась я уж. Волчонок через медуницы кустик кувыркается, мальчонкой с волосами льняными на траву садится. — Со всех ног бежал, Ерга, не серчай! — Что сказал-то он тебе? — Ерга улыбается. — У дома ждать тебя будет, на поляне Яриловой. — Благодарствую, милый, — рука ласковая по щеке мальчонку гладит. — Уж я поспешу тогда. Спешит и волк светлый к Яриловой поляне, только Ерга с тропинки ступает, над кустом ракитовым взлетает-перевертывается, волколаком крепким, с гривой волос золотчатых, что пшеница спелая, рядом встает. — Тосковал по тебе, Ерга, душа моя ненаглядная. Пальцы их сплетаются нежно, глаза насмотреться друг на друга не могут, уста в поцелуе долгом сливаются. Поляна Ярилова в цвету летнем душистом, а вместо сторожки кособокой землянка добротная стоит бревенчатая, крыша мхом зеленым упругим поросла, точно малахитом крытая. Рядом на траве волколак и ведьма сидят. Она волосы его пальцами перебирает, будто колосья спелые в венок сплетает, на шею нить накидывает, клык из бусин костяных на грудь широкую ложится. — Оберег для тебя сплела, Дюжемил. Носи, не снимай. Лучатся глаза волчьи, улыбается Дюжемил. — Отчего беречь меня хочешь, люба моя? — Силу поможет он дольше хранить. Голодный год для перевертышей нынче, Камни силы мало дают. — Не беда это, Ерга. Камней на свете много, сыскать их можно. А как устроится все, к тебе вернусь. — Тревожно мне, Дюжемил, — Ерга хмурится. — Родичи твои давеча ослушаться хотели. Не по нраву им пришлось, что силы боле не позволила из Камня пить. — Уж согласились они, не печалься о том. С рассветом завтра уходим в края дальние, иные Камни искать. Глаза медовые слезинкой горькой блестят, рука тонкая на грудь Дюжемилу ложится. — Так останься со мной сегодня. До рассвета — наше время. А утром все поглядывает Ерга на тропку, по которой любый в путь-дорогу дальнюю ушел, ждать встречи нескорой уже начинает. Да глядь — волчонок белый к землянке спешит-торопится. На пороге Ерга его встречает. — Ждет тебя Дюжемил у рощи Макошиной, поспеши, Ерга! — На рассвете простились ведь, — Ерга тревожится. — Случилось что? — Не ведаю, — головой вихрастой волчонок мотает, — да так передать велел. Бежит Ерга, кос не заплетя, в Макошину рощу, к милому торопится. А у Камня волколаки торопятся силы напиться. Матерые, сильные, с глазами озленными. Для них что волчонка малого застращать, угрозами на обман подбить, что горло брату-волку изгрызть — все одно. Много их у Камня. Дюжемил один. — Посторонись-ка, Дюжемил, — волколаки рычат, — не заступай дорогу, не то хуже сделается! — Не велела берегиня больше силу из Камня пить! — Дюжемил кулаки сжимает, в схвате сойтись готовый. — Не бывать тому! В воздухе клубами шерстяными мелькает — перекидываются волколаки, наскакивают, насмерть сцепляются. Другие из чащи бегут, перевертываются, волками на землю падают, зубами рвут, когтями дерут волка светлого. Из сил последних дерется он, да ничего уж поделать не может, когда в сердце ему клыки острые вонзаются. Над луговиной вой отчаянный мечется. Рука слабеющая рвет нитку с шеи. Бусины костяные по траве градом сыпятся. Спиной Дюжемил припадает к Камню, что берегиня его хранила, а теперь вот и он защитить сумел. Ерга птицей летит, на колени подле любого падает, да зря взгляд его поймать старается — смотрит он в небо яркое глазами распахнутыми, да только уж его не видит. Вой звериный из груди ведьминой рвется. К волколакам она оборачивается, душегубам в лица заглядывает, а глаза у самой огнем полыхают безумным, надо лбом пряди черные будто серебром кто выкрасил. — Псы подлые! Силу хотели пить без меры, сколько вздумается? Да пусть так и будет! Вверх руки ведьмины взлетают, в кулаки хватом крепким сжимаются. На колени валятся волколаки, хрипят, бьются неистово, да не отнять им от горла пальцы невидимые. А земля под ними дрожью дрожит яростной, Камень гнев ведьмин чует, огнем горючим вспыхивает, деревца, траву, землю вокруг опаляет, искрами сыплет. По глади каменной трещина бежит, ширится. Заступника своего павшего Камень в чрево каленое принимает, навек в нем укрывает. Голос ведьмы над луговиной горящей гремит: — Проклятыми вам вечно жить у Дюж-Камня! И вам, и детям вашим наследкам, всему роду до колена последнего свободы не знать! Не в небеса ясные глядеть, обличье меняя, а в землю сырую, черную, что души ваши! Крутит ведьма кулаки, заворачивает — к земле волколаков гнет, оборотом закручивает — и вдруг пальцы разжимает, точно грязь приставшую с них брезгливо стряхивает. Дюж-Камень черен теперь стоит. На коленях Ерга перед ним бусины из пепла горячего выбирает. На ладонь их ссыпает, губами касается тихо, к груди в кулаке стиснутом прижимает. После прочь идет. На краю луговины последний раз взгляд на волков кидает, что в пыли пепельной корчатся, на волчонка белого, что скулит испуганно, морду лапами прикрывает. Глазами сверкает желтыми ведьма, зло напоследок бросает: — Прокляты! Пальцы ведьмины над ухом щелкнули, что гром грянул, и сгинул вдруг морок. Олег ртом воздух хватал, вдохнуть силился, а перед глазами все огненные всполохи мелькали и проклятие ведьмино в ушах эхом звенело. Грудь болью прошивало, словно это его, Олега, когти волчьи безжалостно драли, в сердце зубы острые впивались, а тело огнем жгучим палило. Сергей его обнимал, плечи сжимал крепко, шептал что-то на ухо, да только ведьмин голос слышал Олег. — Сила от Дюж-Камня — не дар первородный. Кара это за гордыню и жадность пращуров ваших. И за то, что с Дюжемилом они сотворили. А вы о том позабыть захотели? Волколаки молча стояли; кто кулаки в злобе бессильной сжимал, кто головой тряс в неверии, кто лицо мокрое стыдливо в рукав прятал. Не умолкала ведьма: — Думал ты, Радей, что раз последний из душегубов подлых остался, так с собой тайну эту в Навь Темную унесешь? Дед Радей лицо ладонями заслонил, плечи худые под свиткой лишь вздрагивали. — Дня не бывало, чтобы о том не думал, Ерга. Невмочь уж боле на свете быть, да видишь — жизнь мне долгую боги отмеряли. — Жизнь долгая — не всегда дар ценный, сама о том ведаю. Да только каждый в ней свое получит рано или поздно. К Олегу теперь повернулась ведьма, оглядела его, рыжего, рядом притихшего. — Чего хотите вы? Обвел Олег взглядом родичей бывших, на Ждане лишь глаз задержался — лицо он на груди Велемировой прятал, плечами вздрагивал, а тот губы кусал, но Ждана к себе прижимал рукою крепкой. Кивнул себе Олег — сладится. А что до прочего, никого для него важнее рыжего в целом свете не было. — Позволь уйти нам вместе, Ерга. — Не у меня просите, — ведьма вздохнула и на Дюж-Камень кивнула. — У него. В ладонь Олегу оберег лег, а поверх рука Сергеева его накрыла. Рыжий в глаза глянул, губами шевельнул, да и без слов понял Олег, что разделит с ним долю, какова бы не выпала. У Дюж-Камня опустились плечом к плечу на колени. Бережно Олег уложил оберег на уступ каменный, а Сергей пальцем ласково напоследок клык костяной огладил. — Отпусти, — в два голоса мольба прозвучала. Вздохнул в ответ Дюж-Камень, дар принимая, и там, где оберег в него что в снег талый ушел, капля налилась тягучая, слезою прозрачной к земле покатилась. Вдохнул Олег всей грудью — тяжесть из нее ушла, и тепло внутри сделалось, точно рана разверстая в ней затянулась. Голос Ерги за спиной шепнул тихонько: — Спи, любый мой. Теперь что твое к тебе вернулось. А скоро уж и я приду. Снова Олег в глаза-васильки дорогие смотрел, поверить себе не мог. — Куда же мы теперь, рыжий мой? — В королевство пойдем угорское, — Сергей головой кивнул уверенно. — Привольно там перевертышам, раздольно. А уж дорогу я знаю — выведу! Только поспешать нам надобно, чтобы до холодов зимних дойти. Не оглянулся больше Олег, ни к чему то было — позади былое, а впереди его рыжий ждал. Прыжком за ним вслед взлетел над олешником, перекинулся, и дыхание перехватило сладко, точно впервые в жизни он небо ночное увидал. Рядом с рыжим на тропку волком встал, побежал за ним, поспешил. И все равно было Олегу куда спешить — с ним хоть в королевство угорское, а хоть на край земли. Теперь свободны.