Спеши за мной

— Что ни говори, а осеннее полено жарче горит, вешнее с летним ему не чета, — Звяга-дроворуб сучьев толстых охапку сгреб и в кучу высокую снова накинул. — Кто впрок дровишки готовит, тот зимой и греется, а вот ленивый сырником топит, да дым токмо и глотает — тепла-то он него чуть. Олег с размаху топор в колоду воткнул, спину затекшую распрямил и ладони сбитые друг о друга потер. — Да неужто умаялся? — Звяга себя ручищами огромными по ляжкам крепким хлопнул. — Думал уж до ночи рубить будешь. Олег бы и дальше рубил, коли бы дорога обратно до починка близкая была — от мыслей тяжелых работа отворачивала, хоть и не избавляла. Глазами Олег небо окинул, за свиткой потянулся. — Стемнеет скоро. Засветло бы в починок поспеть. — И то верно, — закивал Звяга. — Ночь со днем нынче рано встречаются. А уж за день-то мы наработали что за два. Пойдем что ли? Довольный был Звяга, веселый — ясное дело, на работника такого все нарадоваться не мог. Много ли кто сможет вот так с зорьки до темна топором на дровенище махать без устали? Хоть поначалу и шибко сомневался дроворуб. Да оно и понятно: две седмицы назад Олег еле ноги таскал, а уж бледный был да опалый — в жальник краше несут. С той ночи у Дюж-Камня мало что Олегу помнилось — будто кто видения его лоскутами рваными в голове развеял-разбросал. Все, что припомнить мог — как шел, на Сергеево плечо опираясь, о камни-коряги спотыкаясь, как в глазах темнело и так за грудиной давило, что вздохнуть не мог. Потом будто в яму черную падал — на землю стылую как подкошенный валился, а когда сызнова глаза открывал, казалось, что и шагу сделать боле не сможет. Но Сергей шептал ему что-то, уговаривал ласково, за собой тянул и снова поднимался Олег. Так до починка за лесом и дошагали, уж на зорьке в ворота варницы постучались, измученные, озябшие. Вышел мужик дородный, от жара печного румяный — солевар Мешко — и Сергей ему что-то втолковывать принялся. А тот слушал, да все на Олега, что о плетень тяжело опирался, глазом косил будто заяц опасливый. — Помню уговор наш, подварок мне надобен, — важно головой кудлатой кивнул Мешко. — Да только того согласу не было, что с братом придешь, да еще и хворым. А ну как помрет, что ж тогда? — Ты чего городишь-то, чего лихо зовешь? — разозлился Сергей. — Говорю же: зверь в лесу подрал, да отойдет скоро. Олег вперед было сунулся, кулаки сжать так и тянуло, да не сжимались они, взглядом колючим только солевара буравил. — Ну ладно, ладно, — руками на него замахал Мешко, — будет тебе. А ты, Сергей Разумов сын, работать коли хошь, так один приходи. А двоих селить негде мне, самим тесно. Телега у плетня колесами скрипнула. Мужик огромный с бородищей чернявой лошадку чалую придержал, Мешко поклонился, пришлых осмотрел. — Что-й-то у тебя нынче богадельня для недужных, Мешко? Рукой только махнул Мешко да спросить поспешил: — Ты дров-то привез, Звяга? Вчерась и день варили, и ночь, на истоп почитай все извели. Завздыхал Звяга, жаловаться принялся, что работников, мол, нет — разбежались. Хорошо хоть как лист с ольхи да березы отлетел, деревьев тьму в лесу свалили, да теперь вот сучья обрубать и хлысты на опушку к дороге стаскивать некому. Там-то как снег ляжет и путь санный встанет, так дровнями да волокушами к починку их и стащат, только теперь вот один Звяга работник остался. На Сергея Олег взглянул, аж сердце захолонуло — в глазах тоска, от холода дрожит его рыжий, от усталости на ногах едва стоит. Олег губы сухие разлепил и прохрипел: — Я могу. Снова Звяга оглядел его, зубами крепкими из бродищи блеснул: — Да куда уж тебе? Хворый ведь. — Я могу, — повторил Олег как отрезал. — Завтра и приду. Головой покачал Звяга, зубом цыкнул: — Поглядим. Ты отлежись покамест, потом приходи. А покудова спать вон в холодную ступайте, — Звяга пальцем ткнул в кособокую лачугу, что на отшибе стояла, — нет у меня другого угла. В лачуге Сергей его на лежанку соломенную уложил, прикрыл вотолой своей, да следом под нее скользнул, прижался, прильнул покрепче, теплом тела согревая. Олег и во сне тревожном все за него цеплялся, вскидывался в испуге, рукой рядом шарил — здесь ли? — С тобой я теперь, — шептал Сергей, губы его холодные целуя. — С тобой, любый мой. И прогонишь, все одно не уйду. К обеду в солеварню правда ушел Сергей, да прибегал частенько — то питья брусничного кондюшку приносил, то ломоть хлеба ржаного с солью. Олег же на второй день только поднялся. Вышел со двора, еле до колодезя соленóго доплелся, к лесу свернул, а там и до дровенища дошагал тихонько. Как в первый раз топором Олег замахнулся, так повело его и перед глазами стемнело, что едва навзничь не опрокинулся. Ну Звяга сморчком старым сморщился, рот уж было открыл — вон спровадить горе-рубаку, зато как второй раз топором махнул Олег да одним ударом сук толстый снес, аж крякнул дроворуб — кажись, добрый работник попался. Так и зажили: с зари до темна Сергей у Мешко в варнице засолы готовил, Олег же со Звягой на дровенище топором махал. А ночами в холодной лачуге жались они друг к другу на тоненькой подстилке соломенной, старой рогожкой покрытой, да казалось Олегу, что никогда ему тепло так да мягко не бывало. Вот только как всходила луна над починком, случалось Олегу просыпаться в испарине знобкой — вздохнуть не мог, словно и не знал никогда, как это делается, будто кто тяжелый на груди сидел, грузом пудовым давил, воздуха не давал. Потом чуял на щеках пальцы торопливые, на груди — ладони дрожащие, тело нагое горячее, что к его прижималось, и голос Сергеев как заговором хриплым повторял: — Дыши, Олег! Дыши со мной! Олег снова вдох делал, с ним, ради него, и все гадал, какой раз последним окажется. А после тянулся к нему, под себя подминал, да Сергей не отказывал — сам обнимал жарко, всем телом вкруг него обвивался, и любились они долго, нежно, все оторваться друг от друга никак не могли. Понимал теперь Олег, что правду говорил его рыжий: любовь не может силу забрать, ее она дать может. Будто жизнь в него рыжий сызнова вдыхал, точно по толике малой, по капельке крохотной свою вливал. И теперь вот так к Сергею захотелось, обнять его, в волосы рыжие лицом зарыться, запах родной вдохнуть, что почти бежал Олег с дровенища, а Звяга за ним поспевал едва. Да пока через просеку к телеге шли, все говорил Звяга — охоч до бесед был — Олег только кивал, вполуха слушал. И вдруг спросил дроворуб: — Братец твой рыжий сказывал, что с Белоозера вы. А что, в краях-то ваших много таких? Ты ж словно зверь сноровистый и силища вон медвежья, откуда только берется. Вздохнул лишь Олег. — Много, да теперь вот на одного поменьше. Кто он теперь и сам Олег не ведал. Человеком никогда не был, а теперь и не волколак он выходит. Запахи снова чуял вострó, видел зорко что волк, а раны от когтей да зубов лисьих затянулись на диво скоро. Только оборот так и не выходил. Олег как-то по просеке шел один и вновь в оборот зайти решился, да такая тьма черная из груди поднялась, так скрутило изнутри, что насилу отдышался, а боле уж и не пытался. К починку они со Звягой затемно подъехали, до утра простились, и Олег к лачуге своей поспешил. Сергей на пороге уж встречал, и как дверь за ними притворил, в объятия скользнул. Олег прижал его, приголубил, руками бережно голову рыжую запрокинул, наклонился поцеловать, да остановился, в лицо его всматриваясь. Как будто еще бледнее тот стал, осунулся, даже глаза-васильки потускнели и так смотрели, будто Сергей вину какую за собой чуял. Знал Олег, о чем его рыжий печалится. В глаза ему заглянул и ответил на вопрос молчаливый: — Ты о том и думать не смей! Мой это выбор. С тобой я не по нужде. По сердцу. Глаза васильковые блеснули радостью робкой, прильнул к нему Сергей несмело, а Олег в волосы рыжие зашептал: — Вместе мы. Живы. Чего еще желать? Рука Сергеева на грудь Олегу у сердца легла. — Живы, да не свободны. Послушай меня, Олег. Идти нам надобно! К ведьме, к Ерге. Олег на себя его потянул, торопясь губами те слова запечатать, стереть, да только Сергей в этот раз в грудь его уперся, отстранился, заговорил торопливо: — Да послушай же, послушай! Не простая Ерга ведунья или знахарка какая. Берегиня она. Мест на свете сильных, таких, как Дюж-Камень ваш, множество великое. Перевертыши по свету ходят да оттуда силу пьют — так мир испокон веку устроен. Только меру знать надобно, нельзя больше силы брать, чем положено, на то у каждого камня ведьмы-берегини и живут. Ерга вот тоже когда-то камень стерегла, уж она все про то знает — поможет! Уж не впервой Сергей такие речи заводил, да только как думал о том Олег, так дурно ему делалось. Будто держало его что-то в местах этих близь Волкова Лога — забрал у него силу Дюж-Камень, да все одно не отпускал. — Ведь для оберега бусины я у Ерги взял, — продолжал Сергей. — Говорили перевертыши, что вроде заговор на них древний охранный — если сплести их узором особым, силу сберегут тому, кто их носит. А ты часто к Камню близко ходил, оттого сила убавиться могла. — А теперь вот совсем ушла, — качнул головой Олег. — О том говорить сызнову — проку, что воду в ступе толочь. — Не бывает так, Олег, не верю я тому! Отчего же видишь ты и чуешь сызнова словно волк? Отчего мою силу принимать можешь, будто перевертышем рожден был? А дышать отчего не можешь ночами? Олег отпустил его плечи дрожащие, к лежанке соломенной в углу добрел, устало на нее опустился. — Обойдется, рыжий мой. Обойдется. Сергей следом скользнул, рядом устроился, руки на шею Олегу закинул и шепнул на ухо тихо, настойчиво: — К ведьме надобно. Пока поздно не сделалось. Олег снова головой мотнул, притянул все ж к себе рыжего, в шею ему губами уткнулся и глаза зажмурил. Не пойдет он ведьму искать, о том и говорить нечего. Да только так вышло, что сама их ведьма нашла. *** Первый снег прочный на землю лег за ночь. Облака ввечеру синью темной наливались, тяжелели, вот и просыпалось на землю под утро, выбелило в починке крыши щипцовые, плетни укрыло, дорогу белой полосýшкой устлало. Да не диво было в ноябре-полузимнике снег увидать, и так задержался он, припозднился — к концу уж месяц катился. До зари Олег из лачуги выбрался, по целине снежной к варнице дошел — Звягу с телегой ждать, на дровенище ехать — а пока к воротам устало прислонился. Дважды этой ночью душило, глаз не сомкнули они с Сергеем. Не хотел отпускать его рыжий, да заупрямился Олег — к зиме уж дело, нельзя им в холода без угла остаться. Сейчас воздух морозный вдыхал Олег жадно, часто, и вроде как легче делалось. Да только уж засветало, а все не ехал Звяга. К избе его тогда пошагал Олег, проведать, что стряслось. Оказалось скрутило Звяге спину некстати. На лавке тот лежал, охал да сокрушался, что работа встала. — Прострел, будь он неладен, — пыхтел Звяга, — что рогом бараньим свернуло — ни встать мне нынче, ни руки не поднять. И ведь работы осталось-то на деревьев с десяток. А ну как завалит снегом, что ж потом? Олег кивнул: — Сам схожу, Звяга. Сколь до темна успею — срублю. — Сходи, сходи, соколик, — обрадовался тот. — Уж с меня станется — устрою вам с братцем угол потеплее на зиму. Шел Олег да думал, а пригодится ли им угол тот? "Обойдется" сказал он Сергею. А оно могло ведь выйти, что и нет. До дровенища по снегу рыхлому пока дошагал, уж семь потов сошло, а как рубить принялся и вовсе худо сделалось — после пары замахов топор опускал, дух перевести, на пеньке отсидеться. Только три хлыста к обеду очистил, сучья в груду сволок, хворост помельче в кучу скинул. На четвертый замахнулся, да ноги и подкосились — сидел Олег на дереве поваленном, грудь через свитку тер, а в ней что огонь горел. — Олег! Качнулся у тропинки лапник еловый, шапки снежные на землю стряхивая, Сергей к нему заспешил-заторопился через хвороста ворохи перепрыгивая. Заулыбался, как Олега увидал, да приметил тот, что лицом рыжий его точно снег белел, да тени под глазами легли темные. Замучился он с ним совсем, измаялся. А Сергей подскочил скоро, заговорил быстро: — Сегодня уж варю закончили, теперь соль сушить надобно, да там и вдвоем Мешко с работником справятся. Вот, взвару травяного тебе принес, — и жбан дубовый в руки Олегу сунул, взглянул тревожно. — Ты-то как? — Притомился чуток. Обнял Олег жбан ладонями обеими, да только ко рту поднести так и не смог, словно пуд тот весил. Из пальцев ослабших покатился жбан на землю, в снег пахучим ручейком травяным пролился, а следом и Олег на колени рухнул. Ни вдоха сделать, ни выдохнуть, только из носа струйка теплая каплями красными на снег брызнула. Слышал лишь, как голос Сергеев повторял над ухом испуганно "Дыши! Дыши!", но в этот раз дышать уж не выходило. — А ну, посторонись-ка. Вдруг руки чужие шершавые на лоб нажали, по груди хлопнули и темно сразу сделалось. А после холодом мокрым ожгло — снега кто-то горсть набрал, лицо ему отер, и разом просветлело в глазах. Сел Олег, воздуха так жадно глотнул, аж в груди заболело. Присмотрелся, а перед ними старуха древняя, крючком рыбачьим согнутая, на пеньке сидит, косами седыми трясет. Щеки морщинами изрезаны, что низина оврагами глубокими, лицом бурая да сухая точно шелуха лещины лесной. Пальцы кривые с ногтями острыми лоскуты пестрые на запоне перебирают, рот тонкогубый шамкает, нашептывает что-то. А глаза вот молодые на диво, да точно совьи — круглые, желтые и прозрачные, будто мед в мае-травнике, смотрят не мигают, в самое нутро глядят. Олег пальцы Сергеевы нащупал, сжал покрепче. А тот на старуху все таращился, потом спросил наконец: — Ерга, ты ли? Но ведьма на рыжего и не взглянула — на Олега уставилась глазищами чудными. — Волколак значится, — проскрипела она что колесо с телеги Звягиной. — Из Волкова Лога. Сказала, что плюнула. Поежился Олег под взглядом колким, кивнул несмело: — Был. Сморщилась ведьма, точно кислицы лист жевала, губы поджала брезгливо. — Совсем дряхла стала — сразу и не признала. А признала бы, так помогать ни по что б не стала. Да только силы я в тебе скверной не чую, точно огнем выжег кто ее подчисто. Невдомек Олегу было, отчего ведьма сородичей-волколаков не взлюбила, а силу волколачью и вовсе скверной звала, да отпираться не стал он, признался: — Верно говоришь, Ерга, так все. Дюж-Камень я трогал. Вздрогнула ведьма будто холодом ее пробрало, встрепенулась, сощурилась: — Врешь! Коли б Дюж-Камень трогал, не вели б мы с тобой теперь разговоры. — Вот за тем к тебе идти и сбирались, — Сергей закивал. — Благо сама ты пришла! — Ты про благо погоди, Сергей Разумов сын, — оборвала его ведьма строго. — Из-за тебя столько верст отшагала ногами отмеряла, с тебя и спрошу. Где бусины костяные, что у меня забрал? Сергей на слове умолк, точно поперек горла ему оно встало, только ладонь Олегову крепче стиснул. — Так сменялись мы, Ерга, неужто запамятовала? — Ты мне зубы-то не заговаривай. Сменялись мы на пронизь из кости звериной. А ты что взял? — и вкрадчиво так спросила, почти ласково: – Скажи-ка, по неведению то случилось али знал, что брал? Сергей голову склонил повинную. — Знал. За ними и шел, за бусинами этими. — Надоумил кто? — Так свет ведь слухами полнится. — Люди болтают, да не ведают, какая сила в них и что наделать она может!— седые брови нахмурила Ерга. — Ну, давай их сюда, пока беды не натворил. — Нет их у меня, — тихо рыжего голос прошелестел и добавил чуть слышно: — Оберег из них сплел. Ведьма на ноги вскочила, глаза желтые засверкали яростно что у кошки лесной, почти зарычала она по-звериному: — Кому оберег ты из бусин тех сплел?! Молчал Сергей, Олег уж было за обоих ответить собрался, да не успел. Ведьма вдруг руку вперед кинула, будто воздух пальцами в кулак захватила, крутанула, точно пук травы из земли выдрала, и за горло Сергей схватился, на колени упал, захрипел надсадно. — Говори, кому оберег плел? — Для меня плел! — Олег ей в ноги повалился, за лохмотья пестрые цепляясь. — Отпусти его! Отпусти! Другая рука ведьмина воздух рассекла что стрелой тугой, откинуло Олега прочь, о березу спиной ударило. — Щенцы неразумные! Не ведаете сами, что разбудили! Ведьма над ними нависла, с Олега на рыжего желтый взгляд водила, будто иглою острой полотно прошивала. Да вдруг примолкла, прищурилась. — Так вот оно что. Вижу теперь, в чем тут дело, — и к Олегу грозно сунулась: — Оберег где? — У озера остался, близь поляны Яриловой. Помрачнела ведьма, тень по лицу сморщенному пробежала, тяжелым всхлипом тонкогубый рот вздохнул. — Значит судьба в те места вернуться. Поднимайтесь-ка, мóлодцы. Туда дорога нам. — Нельзя нам назад, Ерга! — Сергей головой закрутил-затряс. — Нипочем нельзя! Да только Ерга его и не слушала, все на Олега в упор глядела. — Рыжего отпусти! — Олег взмолился. — Зачем он тебе? Не знает он места, где оберег лежит. Ведьма лишь головой косматой качнула, палец-крючок на Олега наставила. — Не выйдет по-иному, Олег из Волкова Лога. Каждому свое вернуться должно. — Не надобна мне сила, коль за нее сызнова с рыжим расстаться придется! Усмехнулась ведьма. — А жизнь тебе надобна? Дюж-Камень силу твою выжег, да не отпустит теперь, пока досуха тебя не высосет, — и пальцем кривым в Сергея ткнула. — Обоих вас выпьет. Думаешь, чьей силой ты жив до сих пор? Смотрел Олег, как зашагала ведьма по тропинке снегом запорошенной к ельнику густому. Лапник пушистый отвела руками, да прежде чем в чащобе лесной скрыться, обернулась. — Пойдете. Коли жить хотите.