Я обещаю, что буду дорожить тобой, мой драгоценный племянник

Когда Лань Сичэнь рассказывает Ванцзи о смерти Вэй Усяня, он готов ко многому. Он готов позаботиться, утешить. Он готов к всепоглощающей печали и к гневу. Он даже готов к слезам, как бы маловероятно это ни казалось. Он не готов к тому, что его брат — его тяжелораненый, практически прикованный к постели брат — выхватит меч и взлетит в небо. Сичэнь почти следует за ним из чистого беспокойства, но душераздирающая боль, которую он увидел на лице Ванцзи за мгновение до того, как тот улетел, — он думает, что Ванцзи, возможно, нужно побыть одному. Он знает, что Ванцзи отправится к Могильным курганам, чтобы оплакать и подтвердить слова Сичэня. До Могильных курганов лететь чуть больше часа, а при уровне совершенствовании Ванцзи, при скорости и силе Бичэня, Ванцзи вернётся меньше чем через день, даже раненый. Поэтому Лань Сичэнь ждёт и молится за своего младшего брата. Не то чтобы он недолюбливает Вэй Усяня, нет, но боль, которую тот причинил его младшему брату, — вполне объяснимо то, что Вэй Усянь сделал, чтобы оттолкнуть Ванцзи, но логике нет места в братской любви. И хотя Вэй Усянь не был любимцем Лань Сичэня, Сичэнь сделает всё, чтобы не видеть этого затравленного взгляда Ванцзи. Не факт, конечно, что все его усилия помогут. Поэтому, когда Ванцзи возвращается из Могильных курганов спустя всего три часа, с напряжённым от боли лицом и двумя едва пришедшими в сознание детьми на руках, Сичэнь не спрашивает, а просто позволяет брату отнести их в цзинши, помогает Ванцзи привести детей в порядок, а затем настаивает на том, чтобы перевязать раны Ванцзи. Бинты Ванцзи снова пропитались кровью, настолько, что даже на его обычно нетронутой одежде появились красные пятна, и Сичэнь… ну, он обеспокоен, но, честно говоря, так он чувствует себя всё время в последние дни. После того как Сичэнь снова обрабатывает раны Ванцзи и помогает ему облачиться в чистую одежду, он поворачивается, чтобы повнимательнее присмотреться к двум детям, которых привёл Ванцзи. Лань Сичэнь не дурак — Ванцзи отправился в Могильные курганы и привёл с собой этих двоих, мало шансов, что Ванцзи нашёл их не в самих Могильных курганах. Значит, сироты Вэнь? На вид они примерно одного возраста, хотя один из них более худой, чем другой, с меньшим телосложением. Оба ребёнка худые, слишком худые для детей их возраста, и даже после того, как с их кожи счистили всю грязь, они выглядят измождёнными и слишком бледными. Возможно, они ещё недостаточно взрослые, чтобы ходить без присмотра. Под глазами у них тёмные синяки, а бледность кожи говорит о тяжёлых днях, которые остались позади. Сичэнь оглядывается на Ванцзи, выражение лица которого как всегда безучастно, его беспокойство за детей видно только по тому, как напряжена кожа вокруг его глаз, по тому, как его взгляд падает на двух спящих и остаётся непоколебимым. — Я принесу бульон и отвар из кухни, — говорит Сичэнь, наблюдая за тем, как его брат кивает, не поднимая глаз. Он знает, что Ванцзи не станет ничего объяснять, пока дети не пойдут на поправку. Когда Сичэнь возвращается с кухни с подносом с отваром и бульоном, он заходит в цзинши и видит, что Ванцзи стоит на коленях возле двух детей, откидывая волосы с их лиц и вытирая пот со лба маленьким полотенцем. Нежность на лице Ванцзи, мягкость его мозолистых рук заставляют Сичэня почувствовать, что он во что-то вмешивается, и у него возникает мысль уйти, пока Ванцзи его не заметил. Но тут Ванцзи отступает и встаёт. — Брат, — говорит он, и Сичэнь замечает, что Ванцзи совсем не выглядит удивлённым его присутствием. Сичэнь наклоняется, чтобы поставить поднос на стол Ванцзи, и в этот момент мальчик рядом с Ванцзи издает тихое хныканье, нахмурив брови, когда его маленькие ручки, кажется, тянутся к чему-то. — Сянь… Сянь-гэгэ… — хнычет мальчик тихим жалобным голосом даже во сне, и Сичэнь видит, как напрягается вся поза Ванцзи, как его взгляд на мгновение переходит на Сичэня, глаза насторожены. Сердце Сичэнь разрывается. Когда ещё он давал Ванцзи повод не доверять ему, верить, что он… Он качает головой, чтобы прогнать мысли, и делает то, что у него получается лучше всего. Он улыбается. — Ванцзи, — говорит он, пересекая комнату, чтобы всего на секунду положить нежную руку на плечо брата. — Ванцзи, меня не волнует наследие мальчика или то, откуда он родом — он ребёнок, и к тому же больной. Я бы никогда не отказал ему. И ты хочешь, чтобы он… они… были здесь, не так ли? Облегчение на лице Ванцзи очевидно — по крайней мере, для Сичэня. Плечи Ванцзи немного расслабляются, и он поворачивается обратно к двум детям на кровати. Сичэнь не знает, чувствуют ли они, что Ванцзи смотрит на них, или просто достаточно отдохнули, но вскоре оба мальчика начинают ворочаться, причём тот, что хныкал ранее, просыпается первым. Мальчик моргает серо-коричневыми глазами, оглядывается вокруг, пока его взгляд не падает на Ванцзи. — Богатый… Богатый братец? Даже если Сичэнь немного удивляется, он, по крайней мере, рад видеть нить веселья, пересекающую лицо Ванцзи. Ванцзи опускается на колени рядом с мальчиком, рукой заправляет его чёлку за ухо. — А-Юань. Мальчик — А-Юань? — трясущимися руками хватается за ханьфу Ванцзи. — Богатый братец… где… пещера… горит… Сянь-гэгэ… бабушка… Сичэнь видит в глазах Ванцзи боль, но Ванцзи только качает головой, указывая на отвар и бульон на столе. — Поешь. А-Юань почти раздражённо качает головой, но его взгляд падает на мальчика рядом с ним, и он заметно вздрагивает. — А-Ли… богатый братец… братец Чжэньли в порядке? Мальчик подползает к другому ребёнку, кладёт обе руки ему на плечо и слегка трясёт. — Братец Чжэньли, братец Чжэньли, проснись… Другой мальчик — Чжэньли? — шевелится, его нос дёргается, а глаза двигаются под веками. — А-Юань… А-Ли хочет спать… — А-Ли, проснись, — настаивает А-Юань. — Проснись, мы больше не в пещере… Сянь-гэгэ здесь нет… Чжэньли просыпается от этого, одна рука поднимается, чтобы потереть глаза. — Мама… Золотые глаза моргают, и Сичэнь не может скрыть, как всё его тело дёргается от шока. Золотые глаза встречались в клане Лань — они были редкостью, хотя и не исключено, что встречались у других, но это… этот оттенок золота… Нет, Сичэнь не может делать поспешных выводов, это может быть просто совпадением. — Чжэньли, верно? — говорит Сичэнь, опускаясь на колени, чтобы заглянуть мальчику в глаза. — А ты… — Вэнь Юань, — говорит другой мальчик, прячась за спину брата. — Меня зовут Вэнь Юань. Сичэня это не удивляет, но он делает заметку напомнить Ванцзи, чтобы тот не позволял мальчику представляться кому-либо ещё. Но если мальчик был Вэнь, а другой был его братом… то Чжэньли никак не мог быть… ох, Сичэнь просто слишком много думает, никак не мог… — Меня зовут Лань Чжэньли. — Мальчик придвигается ближе к нему, протягивая руку так, что Сичэнь думает, что он просто копирует взрослых, которых он видел раньше. Сичэнь по чистой привычке пожимает руку мальчика, внутренне замирая. Даже если это была не просто его фамилия — мальчик находится достаточно близко, чтобы даже Сичэнь, будучи бетой с не таким чувствительным носом, как у двух других вторичных полов, мог учуять родительский запах, исходящий от него. Запах старый, ему несколько дней, но он достаточно ощутим. Этот запах он ощущал только в компании одного человека. Цветы лотоса и пряности. Это запах Вэй Усяня. Ребёнок, у которого Вэй Усянь был родителем, с фамилией Лань и золотыми глазами Ванцзи — даже если бы он захотел, Сичэнь не смог бы отрицать правду. Но когда Ванцзи когда-либо… Сичэнь поворачивается к Ванцзи и видит, что кончики его ушей окрашены в красный. Это достаточное подтверждение. — Ванцзи… — начинает Сичэнь. — Что… — Позже. Хорошо. Хорошо, Сичэнь может уважать это, и Ванцзи никогда раньше не лгал ему, он знает, что его брат сдержит своё слово. Поэтому Сичэнь подводит двух мальчиков к подносу с отваром и бульоном на столе, помогает им взять ложки в маленькие ручки и следит, чтобы они съели хотя бы немного. Он не задаётся вопросом, почему двое детей доверяют совершенно незнакомым людям — может быть, и не совсем незнакомым, Вэнь Юань, кажется, узнал Ванцзи, даже если собственный сын Ванцзи не узнал, — но он просто позволяет двум детям наесться досыта и помогает им выпить несколько глотков воды, прежде чем отвести их отдохнуть. После того, как дети засыпают, Сичэнь, наконец, поворачивается к Ванцзи. Он ещё не успевает открыть рот, чтобы спросить, как Ванцзи уже говорит: — Я разделил с Вэй Ином его течку. Три года назад, на охоте на горе Байфэн. Уши Ванцзи ярко краснеют, и он отказывается встречаться взглядом с Сичэнем. Укол боли приходит быстро, убеждение, что Ванцзи, которого Сичэнь всегда мог читать как открытую книгу, скрыл что-то настолько важное, скрыл от него существование ребёнка. — Ванцзи, ты мог бы сказать нам… сказать мне… Взгляд Ванцзи на мгновение встречается с его взглядом. — Я не знал. Сичэнь застывает. — Раньше я навещал Вэй Ина — в Илине я встретил Вэнь Юаня — я знал о Чжэньли, но я не знал, что он мой. Вэй Ин никогда не подпускал его ко мне, когда я был там. Я видел его только издалека. Мысль о том, что Вэй Усянь забеременел от Ванцзи, что Вэй Усянь сохранил и вырастил ребёнка, а не оставил его на воспитание кому-то другому… Сичэнь сомневался, что Вэй Усянь когда-нибудь любил его брата так же сильно, как Ванцзи любит его, но это было неоспоримым доказательством того, что Сичэнь ошибался. Чувство вины гложет его, грызущее и хищное, как удар в живот. Если бы Сичэнь старался больше защищать Вэй Усяня, когда мир пытался очернить его, если бы он поговорил об этом с А-Яо, если бы он открыто заявил, что за Вэй Усянем стоит не только Юньмэн Цзян, но и Гусу Лань… А теперь, из-за его трусости, из-за его пассивности, ещё один ребёнок будет расти без матери. Родной племянник Сичэня будет расти без матери. А Ванцзи придётся растить сына без своей второй половинки. — Брат, — и это голос Ванцзи, и рука Ванцзи на его плече. Сичэнь смотрит на Ванцзи, отмечая, что выражение лица его брата как всегда пустое. Но под этой тщательно отработанной пустотой Сичэнь видит что-то, что не является болью и печалью, которые уже несколько недель сопровождают Ванцзи. — Ты не виноват, — произносит Ванцзи, убирая руку с плеча Сичэня. И действительно, похоже, что не только Сичэнь может читать своего брата как открытую книгу. Поэтому Сичэнь позволяет себе улыбнуться, осторожно и сдержанно, и позволяет себе надеяться.