Танцующие в огне

Воспоминания. Это самое близкое мне слово, и это то самое понятие, значение которого я так и не разгадал и никогда не разгадаю. От них зависела моя личность раньше, от них она зависит до сих пор; я уверен в том, чего я хочу... Но я не уверен именно в них. В воспоминаниях. Воспоминания, к счастью, далеко не все такие уж размытые. То, что я видел после своего пробуждения, я помню хорошо: своих врагов, соперников и союзников, города, в которых я побывал. Я знаю, во всяком случае, что каждый раз хожу на работу или за своими конкретными целями, а не в неизвестном направлении искать свои истоки. Но воспоминания о космической колонии, всё ещё обросшие мутными кристаллами неизвестности, чётких ответов не дают. Однако они (воспоминания) есть у меня. А значит — должны быть. В этих воспоминаниях говорит, поёт, плачет, танцует, прерывисто дышит юная звонкая внучка моего создателя с красивым, я бы даже сказал, святым именем — Мария. Она была Солнцем. Я помню её: сама тонкая, хрупкая, и у неё были большие и любознательные голубые глаза с пушистыми ресницами, и губы — розовые, как какие-нибудь цветы (я всяких повидал). Голубой цвет радужки всегда привлекает любого — он похож на небо и попадается нечасто. И слегка синеватой была кожа вокруг этих глаз... Но они всё равно оставались живыми! Да и одевалась она в голубое да синее, во что-нибудь простенькое. Это было небо, небо, сшитое из ткани, из самой обыкновенной голубой ткани самыми обыкновенными синими нитками. А на вершине неба — золотое, прекрасное Солнце. Её мягкие жёлтые волосы. Я не знал земного синего неба, когда ещё мог видеть её, и только потом понял, как она была похожа на него, своё нынешнее пристанище. Зато я помню, как она брала свою книжку по астрономии и показывала мне звёзды, невзирая на то, что трудно показать эти крохотные искорки и различить их друг от друга, и всё же ей удавалось. А я смотрел. Смотрел на созвездия и впитывал, будучи влюблённым в бескрайний космос, и думал: неужели людей, таких, как она, как Джеральд, как учёные — на Земле даже больше, чем этих звёзд? Как же они помещаются на такой планете... Я был таким наивным. Наивным, глупеньким и маленьким, даже родившись полноценным, взрослым и говорящим. Я помню, как она говорила: ты мой друг. И как учёные говорили: проект, эксперимент, существо, создание, опыт. Они тоже называли меня по имени, но холодно; они были профессионалами, а Мария была ребёнком. Они говорили: попробуй это, попробуй то, потому что хотели протестировать; что-то вкалывали мне в сосуды, пытались воздействовать на мозг странными радиоволнами; я был подопытным, который должен был показывать результаты. Но, слыша ласковое "угощайся", а затем — ощущая кубический сахарок во рту, я испытывал что-то другое. Безусловно, приятное, и даже не потому, что сладко. А почему? Почему тогда? Как же давно это было. И то не факт — было ли? Или всё это фальшь? Фальшь, фальшь, фальшь... Подделка. Воспоминания создателя, его мысли, его мотивы, вложенные в мою голову... Мария, ответь мне, друг мой. Я тебя видел? Видел или нет? Действительно ли ты погибла от пули? Действительно ли я тот, кто тебя не спас? Действительно ли у меня — эксперимента — есть сердце? Это ты подарила мне его? Или не... Я запутался, Мария. Я не вижу ответов, потому что вокруг — темно. И всё, что мне известно — это кто я прямо сейчас и что я дал тебе обещание. Если не при твоей жизни — при себе самом. Я буду выполнять его, даю слово. Но сейчас слишком темно. Темно, как в космосе. Как ночью... ...А ночью либо очень тихо, либо кошмарно громко. А очнулся один. Один, без сторонников. Меня нашли и стали использовать. Я — не опыт! Оказалось, что я инструмент. Биологическое оружие. Я нужен был выполнить миссию. Я выполнил. И что же, я наконец-то могу спокойно умереть с выполненным обещанием, но не умираю, поскольку мне не дали; я удобная игрушка. Как здорово мной вертеть! У меня же нет разума, нет памяти, что было или не было — непонятно. Смешно. Небо этой ночью на удивление пасмурное, звёзд не видать... Ничего не видно. Да и ночь длится уже который год... Ночью единственное, что может пролить свет на сонную планету — это Луна. Она с распростёртыми объятиями встречает солнечный свет, отражает его, словно зеркало, и протыкает раздутую ночную тьму своим беззвучным звенящим смехом. Она смеётся в лицо недружелюбному холоду, кружится в танце с Землёй и светится, светится, светится... Ты помнишь ту ночь, когда луна была особенно большой? Этот белоснежный диск, этот голубой город, облепленный чернильными сумерками... Даже ночью было светло, я мог разглядеть дома, машины, свои ноги и руки, блеск лимитеров. Но я помню тебя. Меня не так легко заметить даже под лунным светом из-за моего чёрного цвета, но ты бросаешься в глаза своей белизной. И глаза... Они не голубые. Они зеленее. Они тоже похожи на небо, но скорее на вечернее. Или утреннее. Или северное сияние, может быть. И ты так заворожённо смотрела на эту луну, должно быть, считая её сокровищем, алмазом, так застыла, словно ты не живая девушка, а скульптура. Ночь не перестала быть тёмной. И даже та "ночь", что длится уже не первый год, всё не клонится к утру. Полночь. В моей жизни полночь, и облака уже успели рассеяться, показались звёздочки, которые ты так любишь сравнивать с жемчужинами. В моей полуночи появилась Луна, превратившись в полнолуние. Совсем недавно это был тоненький месяц, затем она стала больше, всё больше светлея, всё гуще выплёскивая на меня сапфировые лучи, освещая мою сжатую душу. Полнолуние, полнолуние, полнолуние. Ты — Луна. Почему-то Луна производит особое впечатление, хотя отражает Солнце; точно так же и ты прокралась моё сознание, воскресив в инопланетном сердце отголоски Солнца, и показала, что ночь не такая уж страшная, когда знаешь, куда идти. До самого тёмного часа ещё долго, до рассвета — ещё дольше, но под ласковым светилом среди нефтяного переливающегося мрака сумерек не страшно не дождаться утра. Ты — Луна. И как бы дорого ни было для меня Солнце, Луна может загородить его, оставив лишь янтарно-бронзовый отблеск. Золотое кольцо, которое будет сдерживать мою ярость. Затмение. Ты не против, если я пойду за тобой? Я чувствую, что ты надёжный союзник. Я не брошу тебя, ведь ты тоже не бросишь меня. У нас команда. Я не оставлю тебя, не отпущу твою руку, ты доверяешь мне, и я не подведу тебя. Ничто ты так искусно не смогла украсть, как моё сердце. Я только рад отдать его тебе. Против собственной же логики. После стольких лет я точно знаю, что Луна не слепит так, как Солнце. И что среди толпы есть кто-то мой. Моя. Я люблю тебя. Не уходи, пожалуйста, я прошу, не уходи! Хотя ты и не собиралась... Я не протяну без тебя. Я силён, но без тебя я слабею. Я опять совершил то, чего боялся — нашёл кого-то, кого так страшно потерять. Я снова забрался на ту высоту, с которой особенно больно падать. Но я не боюсь. Не боюсь, пока вы рядом. Пока рядом ты. — Шедоу? Ты слышишь меня? О Господи, опять в глубинах самоё себя... — вдох. — Шедоу! — Что? — интересно, мне не показалось, что ты что-то сказала? — Доброе утро. Может, пойдёшь спать? Уже полночь. — Полночь... Полнолуние. Однако ты сияешь даже ярче. Крыша многоэтажки, в которой мы живём. Город. Вся суматоха осталась где-то внизу. — А ты разве не хочешь спать? — Не знаю... Вообще-то, думаю, я устала. Наверное, скоро пойду. — Тогда пойдём оба. Не смотря на тебя напрямую, я всё же заметил периферическим зрением твою добродушную улыбку. — Почему сам не пойдёшь? — Руж... — даже не знаю, что ответить теперь. Словно я беспомощный или боюсь темноты, что не иду спать один. — Я тебя здесь не оставлю. Одну, в смысле. — Ой, как благородно, — короткий звонкий смех. — Я могу за себя постоять даже здесь. Идём, спустимся. Идём. Дома и правда темно. Везде темно. Нигде нет ясности — повсюду можно ждать подвоха. И многие ждут подвоха от тебя. А я не жду. В самом деле, идём спать! Я больше не дам тебя потревожить.